еще продолжается
наш побег
из плена жарких
эмоций,
а по асфальту шарят глаза –
катятся шарики
ртути,
и онемевшая в трансе нога
педаль скрипучую
крутит…
Дегустации людей
кинжальные жала
осоки
вонзаются в мякоть
дыханья,
впиваются в ноги
осколки
разбитого тенью
сиянья,
а солнце все ниже,
ниже
соскальзывает
с небосклона,
как по наклонной крыше
большого стеклянного
дома.
«Сдирай кожуру заката
с налившихся соком
озер,
пусть брызги
как зерна граната,
пусть мумией тлеет костер!»
Жестоко распороты
чресла –
зияют шрамы аллей,
аппендицит
у леса
от дегустаций людей.
Будь я скульптором
я высек бы из мрамора
снежинку
изящную как голос
невидимки,
но в то же время гордую
как выстрел
и непреклонную
как горный выступ –
такую, чтоб не таяла
в руках,
а оставляла шрамы
на ладонях,
когда хватаешься за лезвие
погони
в попытке вырвать
из рук неба снего-
пад.
Дым из трубы
морозом прихватило
дым
к промерзшему до солнца
небу,
он выползает жирным
негром
из гангренозной
чахнущей
трубы,
уже блуждая
в непролазных облаках,
он обречен фатально разлагаться –
метель, как перегар
кремаций
разносит горький черный
прах.
Терновый венец
спеленуты смятеньем,
неподвижны,
опущены, будто в кости
свинец,
с презреньем отвергают
даже звуки
твои руки –
терновый мой венец,
но ссора –
сорван с головы…
в груди сомкнулась
пустота,
внезапный заворот
дыханья,
и словно знаки
препинанья,
на ватмане лица –
глаза,
а там, где пальцев
острые шипы
питали кожу нежной
болью,
как родинки темнеют
капли крови
на фоне
полумертвой тишины.
