Будьте моей тетей

– Кто бы мог подумать, что вы решите, чтобы именно я была вашей крёстной, – улыбалась счастливая Алёна. – Маша, у тебя, наверняка, кто-то из родных мечтал быть крёстной для Настеньки.

– Лучше вас, тётя Алёна, крёстной для Насти никого не найти! – улыбнулась Маша.

– И теперь ты по-настоящему можешь считаться моей роднёй, – наклонился и прошептал ей на ухо Дима. – И врать больше никому не надо, – он поцеловал её в щёку. – Спасибо тебе за всё, тётя Алёна, ты наш ангел-хранитель.

МИЛОСЕРДИЕ

Мила стояла в коридоре и рыдала. В комнате суетилась реанимационная бригада, вызванная скорой. А её просто выставили.

Она вызвала скорую, когда увидела, что маме стало нехорошо. Перед сном она, как обычно, зашла к матери пожелать спокойной ночи.

– Поговори со мной, – улыбнулась мама.

Но поговорить они не успели. Мама схватилась за сердце и больше не произнесла ни слова.

Мила в панике набирала номер скорой. Потом сидела, держа маму за руку, и успокаивала её, что сейчас приедут, потерпи чуть-чуть и всё будет хорошо.

Но мама её не слышала, лежала на высоких подушках безучастная и бледная.

Скорая пробыла около часа: капельницы, уколы, а потом врач вышел и сказал, что они бессильны. И если она, Мила, хочет, то они вызовут реанимацию, но надежды особенно нет.

– Конечно! Вызывайте, – она не сдержалась и заплакала.

Это продолжалось уже больше года. Постоянные больницы, две операции, врачи, очереди в онкоцентр.

Наверное, уже в этот период надо быть готовой к тому, что конец неизбежен. И скорый конец.

Но Господь милосердно дарует в этот момент слепоту. Ни близкие, ни часто сам больной не понимают, что их ждёт. Их сжигает внутри надежда на выздоровление. Они надеются спастись и не видят очевидного.

Мила ходила с мамой по врачам. Вечерами читала в интернете всё, что могло бы помочь. Потом с воодушевлением рассказывала матери и пыталась претворить в жизнь. Возможно, она сама отказывалась видеть происходящее.

Особенно в тот момент, когда маму положили в больницу в третий раз. Она лежала одна в палате. Мила приходила к ней, рассказывала новости, делилась переживаниями, рассказывала ей о том, что вычитала ещё один вариант лечения.

А мама лежала странно равнодушная. Миле иногда казалось, что здесь присутствует лишь мамина оболочка, а душа, мысли блуждают где-то очень далеко.

Маму выписали из больницы, так и не сделав операцию. Врачи объясняли заплаканной Миле, что мама слишком слаба, что надо подготовиться, восстановиться и только тогда планировать операцию.

Она составила план, расписала приём лекарств по часам и сказала маме, что они должны подготовиться к операции за пару месяцев. А там, после операции, всё будет хорошо. Мама поправится. Обязательно.

Реанимация приехала быстро. Гораздо быстрее, чем скорая. Врачи из скорой, в коридоре, объясняли коллегам состояние больной, пульс, ещё какие-то показатели, а Мила держала маму за руку.

– Всё будет хорошо.

Она чувствовала, что хорошо уже не будет, но уговаривала себя, глядя на бесчувственную маму.

– Так, женщина, – её по плечу похлопал врач из реанимационной, – вы будете мешать. Подождите на кухне.

Мила вышла, но до кухни не дошла. Стояла в коридоре и напряжённо слушала.

Через десять минут вышел врач и не ожидая, что Мила стоит у дверей, налетел на неё.

– Вы должны решить, – сказал он, – мы можем попытаться откачать её, но у неё будут сломаны ребра. Без сознания она находится уже довольно долго, поэтому могут быть и другие проблемы.

– Не надо, – Мила закусила губу, чтобы не заплакать. – Не надо, у неё онкология, её выписали, как неоперабельную.

Врач не ответил, посмотрел Миле в глаза и погладил её по плечу.

Реанимация уехала, а Мила так и стояла в коридоре, боясь зайти. Через полчаса ей уже названивали ритуальные службы, наперебой предлагая свои услуги.

Потом было всё, как у всех. Расспросы, слёзы, похороны.

Но Мила никому не сказала, что она отказалась спасти свою мать. Она пыталась убеждать себя, что этим она пыталась оградить её от неминуемых страданий, но где-то внутри её выжигало осознание, что она была малодушной и просто её убила, отказавшись от реанимации.

Со временем она смирилась с этим. Не с тем, что она её не спасла, а с тем, что её постоянно выжигало изнутри. Поэтому она почти не ездила на кладбище. Не могла заставить себя.

– Знаешь, – сказала ей соседка по даче (встречались они редко, друг другу симпатизировали, и эти встречи были приятны обеим), – я иногда думаю, почему мы так бываем слепы в некоторых ситуациях?

– В каких? – удивилась Мила. – Странно слышать это от тебя, Оля. Мне казалось, что ты очень проницательная женщина.

– Я сегодня просто думаю об этом целый день, – улыбнулась Ольга. – А поделиться своими философскими наблюдениями не с кем. А тут ты! Придётся тебе терпеть.

– Я с удовольствием. Редко с кем можно пофилософствовать. Люди в основном беседуют на житейские темы. Ну, мои знакомые, в основном так делают.

– Сегодня день рождения моей мамы, я целый день думаю о ней и о том, как я была слепа. Не понимала, что она уходит и как много ей не сказала, – Ольга посмотрела на Милу. – Прости, тебе, наверное, тяжело об этом?

– Два года прошло уже, – Мила улыбнулась, – к этому привыкаешь. Я тоже об этом часто думаю. Но знаешь, возможно, это хорошо. Это у нас как встроенный предохранитель. Если это видеть и понимать, можно сойти с ума.

– Да, – согласилась Ольга, – предохранитель. Но всё равно, потом, когда ты это понимаешь, сложно простить себе такое.

– Сложно простить себе, что ты сделал не всё, что мог. А ещё, – Мила поняла, что больше не может держать это в себе, – а ещё то, что ты сама даёшь разрешение врачам убить свою мать.

Она посмотрела на Ольгу и заплакала.

– Мила, – Оля достала носовой платок и протянула ей. – Тебе надо рассказать это кому-то.

– Я пыталась рассказывать батюшке, но он сказал, что это гордыня, и отправил меня читать молитвы.

– Я слушаю.

– Не могу себе этого простить…

Мила, стараясь говорить спокойно и даже немного обезличено, рассказала Ольге, что не дала разрешения реанимации откачивать маму.

Ольга слушала молча, не перебивая. После того как Мила закончила рассказ, вздохнула.

– Это милосердие, Мила. Не гордыня. Это милосердие. Ты спасла её от боли. Невыносимой боли. Ты же понимаешь, что значит неоперабельная онкология? Её выписали умирать. Потом были бы страшные боли и не помогающие обезболивающие.

Она помолчала.

– У меня так умирал дядя. Сестра не хотела это признавать. У него была клиническая смерть, она настояла, чтобы его откачали. И подарила ему ещё полгода жизни.

– Вот, – всхлипнула Мила. – Я тоже могла это сделать.

– И через полгода, – продолжила Ольга, – он, умирая, проклял её за то, что она заставила его пройти через этот ад и не дала милосердно уйти в первый раз. Поэтому ты избавила маму от мучений. Это милосердие.

Вечером Мила приехала домой и впервые заснула спокойно. А на следующий день приехала на кладбище.

– Я простила себя, мама, – сказала она.

ДА КОМУ ТЫ НУЖЕН ПЕТРОВ!

Петров проснулся и по привычке поискал тёплый, разжаренный к утру под пуховым одеялом бок любимой жены. Обычно Любка недовольно мычит во сне, спихивает руку Петрова, а он подтягивает её за талию, утыкается носом ей в ложбинку между плечом и шеей и вдыхает её запах. Любка брыкается, что ей щекотно, и отодвигается.

Петров лежит ещё какое-то время, чувствуя запах Любки, её податливый бок, перебирает складочки на талии благоверной, вздыхает и встаёт: поставить чайник, шаркая дойти до ванной и умыться.

Любка поднимается только к завтраку.

– Я тебе и обед, и ужин, а на завтрак не рассчитывай. Надо – сам готовь, – через год супружеской жизни сказала ему жена.

С тех пор и повелось. Петров сам всё покупает для завтрака, сам готовит. Накрывает и будит жену. Любка выходит взлохмаченная, сонная и сердитая.

– Что лыбишься? – это вместо «доброго утра» говорит она.

Петров знает, что это не со зла, просто Любке надо выпить кофе и съесть чего-нибудь, и тогда она и улыбнётся, и поцелует его перед работой.

Но сейчас Петров наткнулся на пустоту. От неожиданности открыл глаза и увидел, что он не дома. Закрыл глаза и начал этот день ещё раз. Поискал под одеялом бок жены. Но было понятно – что-то пошло не так. Одеяло было другое, кровати не было, был диван. Подушка была не такая. Всё было не так.

Он снова приоткрыл глаза. Комната была совсем другая. Другая!

И женщина рядом тоже была другая.

Не жена.

Не Любка.

Петров обречённо закрыл глаза и всё вспомнил.

Началось всё с утра понедельника. Любка встала недовольная, завтрак ей не понравился, и кофе остыл, пока она вставала. Она с раздражением выплеснула кофе в раковину. Брызги полетели по всей кухне: на стенку, на пол, на новую белоснежную рубашку Петрова. И на галстук, который ему подарила мама.

Петров не сдержался и рявкнул на Любку. Любка тоже не сдержалась и рявкнула на Петрова. Мало того, запустила в него кружкой с кофейной жижей, которая не вылилась до этого в раковину до конца. Петров стоял, молчал, краснел, а потом высказал всё, начиная со свадьбы.

Любка не молчала ни секунды, не дала Петрову даже договорить и высказала ему всё, начиная с их знакомства.

Матом.

Такое у Любки случалось от переизбытка эмоций, она не могла подобрать нормальных слов и вываливала весь свой запас, который получала не один год в деревне у бабушки на каникулах. Каждый раз, когда она возвращалась от бабушки, которая в прошлом была учительницей русского языка, а выйдя на пенсию, стала жить в деревне, в доме ещё своей прабабушки, Любка, прожив эти три месяца каникул на «свободном выпасе», как говорил папа, приезжала с новым багажом интересных слов, которые узнавала от деревенских. Слова были необычные, ёмкие и хлёсткие. Не такие вялые, какие обычно использовали в городе и в школе. Слова, которые привозила Любка, настолько соответствовали её неукротимому характеру, что расставаться с ними категорически не хотела.

Из-за этого её несколько раз пытались отчислить из школы, угрожали маме детской комнатой милиции и лишением родительских прав, но потом смирились, ибо кто в своём уме откажется от девочки, которая постоянно привозит золотые медали со всяких олимпиад по русскому языку.

Со временем Любка научилась говорить интеллигентно, но если её выводили из себя, она кричала такими словами, которыми защищалась в детстве, отбиваясь от деревенских мальчишек палкой.

Петров всё это знал, прощал и не обращал внимания. Но сегодня не выдержал. Осторожно поднял несчастную кружку с размазанной кофейной жижей и из самого сердца крикнул:

– Заколебала! – швырнул кружку об пол, отчего та тоненько и обиженно звякнула и рассыпалась мелкими фарфоровыми осколками.

Ни Любка, ни Петров больше ничего не сказали. Петров зашёл в спальню, переоделся во вчерашнюю рубашку и галстук, который не подходил к ней, и ушёл на работу. Пришёл вечером, почти ночью, пьяный. Есть не стал, лёг спать.

Утром проснулся носом в ложбинке между плечом и шеей Любки, блаженно втягивая её запах, а рукой обнимая за талию и сжимая правую грудь жены. Она, как обычно, замычала, пихнула Петрова, что ей щекотно, и снова уснула.

Петров открыл глаза, сел на постели, посмотрел с ненавистью на свою руку, которая только что сжимала податливую Любкину грудь.

– Слабак, – сказал себе, натягивая носки.

Потом зашёл на кухню, заглянул в холодильник, со злостью хлопнул ни в чём не повинной дверцей и ушёл на работу голодный. Весь день надеялся, что Любка позвонит, как обычно, в обед, спросит, как дела, когда его ждать. Не позвонила.

Так продолжалось до четверга. В четверг он не вернулся домой, ночевал у мамы. И даже после этого Любка не позвонила.

А сегодня была суббота, и Петров проснулся в постели чужой ему женщины. Петров сел на кровати. Хотел натянуть носки, но оказалось, что он уже в носках. Облокотившись на худые колени и обхватив голову руками, о чём-то задумался. Хотелось так же, как Любке, материться и бить посуду.

Но он сдержался и посмотрел на женщину. Это была Лена из бухгалтерии. А вчера был её день рождения, и они отмечали его сначала на работе, а потом в кафе. Дальше он не помнил.

Петров ещё раз посмотрел на Лену. Она спала, чуть приоткрыв рот. И по-детски положив ладони под щёку. Петров вздохнул и осторожно встал, взял свои вещи. Оделся уже в коридоре. Вышел, закрыл дверь, придерживая язычок замка, чтобы не щёлкнул и не разбудил Лену, молясь про себя, чтобы она не вспомнила, когда проснётся, с кем провела ночь.

Сел в автобус и по пути думал, что скажет Любке.

Так ничего и не придумав, пришёл домой. Любка пила кофе на кухне, всклокоченная, в распахнутом халате. С ехидной усмешкой посмотрела на Петрова, но промолчала.

– Я переспал с другой женщиной, – тяжело вздохнув, сказал напрямую Петров и сел за стол.

Рассматривая узор на столешнице, ждал, что сейчас будет опять биться посуда, Любка будет орать матом, а он это всё примет и выдержит. Но Любка только молчала и швыркала кофе. Потом поставила кружку и хмыкнула:

– Ладно, Петров, поскандалили и будя.

– Я переспал с другой женщиной, – повторил Петров и посмотрел на Любку.

– Петров, не неси чушь, – хмыкнула она. – Кому ты нужен, Петров? Какая другая женщина? Иди в душ, будем сейчас чай пить, я пирог испекла.

– Люба, ты меня не слышишь? – Петров посмотрел на жену.

– Ой, всё, – рассердилась Любка. – Я поняла, ты обижен, ты заставил меня переживать и ревновать. Петров, я тебя убью, – театральным тоном сказала Любка, – отомщу тебе за измену!

Петров встал, на автомате пошёл в душ. Выйдя из душа, натянул свежие трусы и прошёл в спальню. Лёг в кровать и с наслаждением втянул Любкин запах. Проснулся от того, что его целуют.

– Нет, – он открыл глаза, – не надо, я женат.

– Всё верно, милый, ты женат, – хихикнула Любка. – Видишь, ты даже во сне хранишь мне верность, – она поцеловала его ещё раз, не слушая ответа.

Они провалялись в постели до обеда. Любка счастливо прижималась к нему, а Петров малодушно уговаривал себя молчать. Не верит – и ладно. Ему же лучше. К воскресному вечеру он уже сам начал сомневаться, что у него что-то было с Леной. Может, они просто спали рядом, потому что ей было неудобно положить его на пол, – размышлял он.