И он тут же начал рисовать на бумаге, показывая, где произошла ошибка.
Выпили, закусили, на следующий день продолжили работать.
По цехам уже поползла молва: «Приехали москвичи и хотели взорвать завод».
Но после исправления ошибки в намотке двигатель заработал. И сразу отношение к приехавшим изменилось в лучшую сторону.
Развернули стенд для проверки характеристик нового двигателя. Галина Леонидовна Ягодова села с программистами за компьютер и на стенде измерения характеристик показала все его преимущества. Малые токи холостого хода, высокий коэффициент полезного действия и хорошие моменты при запуске и на малых скоростях, что важно при раскрутке двигателей в сложных скважинных условиях.
После положительных испытаний в цехе, наших коллег повезли к обелиску Полярного круга, в музей местных национальных достопримечательностей, возили на месторождение, чтобы показать, как добывают нефть. Женщины, которые особенно любопытные попросили налить им в бутылочку нефти. И, хотя этого делать было нельзя, нефтяники пошли им навстречу и преподнесли темно-коричневую жидкость в пластиковой бутылке. Эту закупоренную бутылку мы потом поставили на видное место в комнате, где работали и смотрели на нее, как на то, ради чего мы трудимся.
Кто-то из женщин со знанием дела, показывая на эту бутылку, сказал с должным пиететом:
– Это нефть с водой. Но нефти в этой смеси больше. Поэтому она может гореть, если ее поджечь.
В итоге наши коллеги вернулись из командировки с победой. Им подписали акт о прошедших заводских испытаниях и составили договор о намерении покупки десяти комплектных приводов. Это означало, что мы не проиграли в конкурентной битве, начали зарабатывать деньги и вышли на равные позиции с нашими конкурентами. Что отнюдь не всем понравилось.
Заместитель генерального директора ОАО «РИНК» Волков, откуда мы получали финансирование, был весьма недоволен тем, что у нас что-то получилось. Он вызвал к себе Павлинова и Шкоду, который раньше являлся начальником военной приемки и теперь стал заместителем Павлинова, потому что умел выдумывать каверзы и обходить невыгодные для нас решения. Руководство в их лице уехало для рапорта по результатам командировки к генеральному директору в ОАО «РИНК. Что делалось и раньше часто, потому что нужно было поднимать рейтинг нашей разработки и просить деньги. Шкода всегда говорил: «Чем больше нам дадут денег, тем дороже мы будем стоить и тем выше вероятность того, что нас не разгонят».
Заместитель генерального директора Волков, зная, что наше руководство уехало, нагрянул к нам с проверкой. В ОАО «РИНК» генеральному директору Кеффер он сказал:
– Я сейчас поеду и разгоню всю эту команду шарлатанов, авантюристов и самозванцев.
У наших конкурентов в команде имелись заслуженные люди, доктора наук, члены корреспонденты. О них ходила молва, писали статьи. В нашей команде имелись доктора наук и неизвестные кандидаты наук, что выглядело довольно жидко.
Волков приехал к нашему авиационному заводу на шикарном автомобиле. Водитель открыл ему дверь и он, невысокий, хорошо упитанный, коротко стриженный и благоухающий одеколоном, сразу направился в наш отдел. Он напоминал чемпиона мира по боям без правил, который решил разобраться с самозванцами. К этому времени нам уже предоставили помещения, где мы свободно разместились и работали. Ворвавшись к нам в отдел, он принялся ходить от стола к столу, тыкать в платы и спрашивать у сотрудников:
– Это что за плата? Что она делает? Вот это какая микросхема?
Некоторые смущались, терялись и не знали, что отвечать.
Меня эта ситуация сильно возмутила. Я как раз отлаживал источник питания. Он подошел ко мне и ткнул пальцем в плату.
– Что за плата? Где стоит? Что делает?
Я ему с удовольствием ответил на все его вопросы. Мало того, я ему начал рассказывать, как она работает. После меня все остальные пришли в себя и тоже начали ему все рассказывать.
Владимир Иосифович Вороновский несколько раз хотел вмешаться и кому-то помочь с ответом, но Волков его каждый раз резко обрывал:
– А вы молчите.
Экзамен, который нам устроил Волков, мы все прошли, ответив на его вопросы, и тот уехал с недовольным видом.
Приезд Волкова с проверкой очень сильно ударил по нервам Вороновского старшего. Я видел, как у него тряслись руки, и как он поспешно входил в вино-водочный магазин, чтобы купить водки и дома снять сильнейший стресс.
После промысловых испытаний одного купленного образца по условиям договора нам обещали заказать пробную партию из десяти комплектов приводов, в которые входили: вентильные двигатели и станции управления к ним. В эти комплекты обычно входили газосепараторы, насосы, которые качали из-под земли нефть и телеметрическая система для измерения параметров двигателя. В нашу задачу входило сделать двигатели и станции управления. Все остальные составные части, телеметрия, протекторы и насосы являлись готовыми серийными изделиями, которые имелись на базе.
Мы начали изготовление десяти станций управления и десяти роторов для нового двигателя с магнитами вместо короткозамкнутой системы. Почти все блоки и платы были готовы, кроме платы десятого блока питания. Я разбирался в мудреной схеме Гарсона и не мог произвести наладку последней платы. Каждый день ко мне подходили руководители и спрашивали, как дела. И каждый день я им отвечал, что десятая плата не работает. Каждый день мой авторитет, как человека отвечающего за наладку и сборку станции управления падал. Через две недели я развел руками и сказал, что плату управления питанием я наладить не смогу и нужно будет взять новую из следующих комплектов поставок. Особенно мне было стыдно перед Вороновским старшим. Я чувствовал, что этот человек на меня надеется, но ничего не мог сделать.
Руководство приняло решение отгрузить первую серийную станцию с новым ротором на промысловые испытания. Машину со станцией грузили все вместе. Не только я, Андрей Вороновский, Вова Птицын, Миша Пирожков и даже вышедший после инфаркта Юлик Гарсон, но и все руководство в лице генерального директора Павлинова, его заместителя Шкоды и главного конструктора Вороновского. Все трудились на равных, без надувания щек, без лишних амбиций. Все руководство в белых рубашках с засученными рукавами. И, когда мы погрузили нашу первую станцию на грузовую машину, все испытывали облегчение, ходили с блестящими счастливыми глазами, и общались друг с другом на равных без фамильярностей и по делу.
Пришло время ехать на промысловые испытания вслед за посланным оборудованием. Первый серийный образец станции управления и собранный по нашим чертежам двигатель должны были теперь пройти испытания на реальной нефтяной скважине в зимних температурных условиях. Владимир Иванович Павлинов издал приказ, что на промысловые испытания поедут Вороновский Андрей Владимирович и Рябинин Валерий Михайлович. Приказ он зачитал при всех сотрудниках. Когда я услышал свою фамилию невольно испытал гордость. Это была большая честь ехать на нефтепромыслы в Западную Сибирь от нашего коллектива для того, чтобы провести испытания. Юлик Гарсон, который недавно вышел на работу после болезни, сразу предложил мне взять на испытания свой теплый комбинезон.
– Юлий Абелевич, вы же маленький и худенький. Куда я надену ваш комбинезон? – усмехнулся я.
– Так он большой. Достался мне еще от деда, который был гораздо больше меня.
Юлика мы берегли, старались не нагружать, попусту не волновать. Поэтому я без препираний поехал вечером к нему домой за комбинезоном. Нас встретила жена Юлика Эля, которая тут же усадила нас за стол.
Комбинезон Юлика я едва допер до дома. Это было брезентовое несминаемое изделие на ватине. И, если куртка с брезентовым верхом мне вполне подошла, и я намеревался ее взять с собой. То ватный комбинезон с бретельками, застегивающимися на плечах, оказался сверхтяжелым и неудобным. Его брезентовый верх с ватой внутри делали его негибким и неподатливым. Когда дома я его померил, то ходил по квартире, как робот. От холода он, наверно спасал, но работать в нем было абсолютно невозможно. Поэтому я его с собой не взял. Двое штанов, одни запасные, теплый свитер, ватная брезентовая куртка Юлика, меховая шапка и зимние ботинки. Вот, что я с собой взял.
Мы летели с Андреем в Западную Сибирь навстречу облакам, которые на нас наплывали, и всем техническим приключениям.
В гостинице мест не оказалось, и нас разместили на квартире, которая принадлежала сервисной базе. Мороз на улице стоял в минус тридцать градусов и незаметно пробирался в нашу квартиру. У нас у каждого была своя комната. Я у себя, чтобы повысить температуру, начал судорожно откручивать декоративные панели, которые закрывали отопительные батареи и не давали теплу идти в комнату. В комнате сразу стало теплее. Андрей зашел ко мне и удивился.
– Чего это у тебя так тепло?
– Я декоративные панели снял. Переезжай ко мне. Вдвоем теплее будет. Есть свободная кровать. У тебя под окном тоже с батареи снимем декоративную панель.
Когда мы снимали у его кровати декоративную панель, которую он занял в моей комнате, вошла комендант и спросила:
– Что это вы делаете?
– Панель снимаем. В комнате холодно, – ответил я.
– Уезжать будете, обратно прикрутите, – попросила она.
– Хорошо, – кивнул я.
– Я вам еще два комплекта теплых одеял принесла, – сказала комендант.
– Это кстати, – обрадовался Андрей и забрал у нее одно одеяло себе.
Другое одеяло она бросила мне на кровать.
В цехе ремонтного завода нефтяной компании мы с Андреем готовили станцию управления и вентильный двигатель к работе. Проверили оборудование на работоспособность. Запустили от станции управления новый двигатель, похожий на длинный цилиндр с подключенными через разъем проводами, лежащий тут же в цехе не полу. Двигатель нормально заработал. Со станцией мы обходились бережно. Обтерли тряпочкой, закрыли на все замки и основной отсек, и вспомогательные. Проследили за погрузкой. Когда станцию и двигатель увозили на месторождение, вышли на улицу проводить машину, увозившую оборудование на скважину.
В цехе было тепло. Стоило выйти на улицу, как мороз под тридцать градусов начинал сразу щипать щеки и нос.
Мы с Андреем поехали в гостиницу готовиться к вечерней работе на скважине, оделись потеплее и приготовились ехать на запуск. Запуск – это самая торжественная и ответственная часть любых испытаний, как и начало эксплуатации оборудования на скважине.
За нами в гостиницу прислали «Ниву». Мы сели в нее и поехали на запуск. Мела поземка. Холод набрасывался на машину и туманил передние и боковые стекла. По извилистым дорогам нас привезли на месторождение. «Нива» остановилась у вагончика, куда мы и поднялись по ступенькам. В вагончике уже сидело наше руководство в лице Павлинова, Шкоды и Вороновского старшего. Они прилетели днем, на день позже нас, чтобы сразу попасть на запуск. Пришли мастер по ремонту скважины и мастер по добыче и сказали, что можно начинать запуск. После запуска оборудования в работу мастер по добыче должен был подписать акт мастеру по ремонту скважины ПРС о том, что скважина принята в работу.
– Все готово, – сказал мастер по ремонту скважин.
Руководство посмотрело на нас с Андреем. Намечался наш выход. Мы вышли из вагончика, спустились на снег и по тропинке прошли к платформе, на которой стояло оборудование. Поднялись по металлическими ступенькам и подошли к нашей Станции Управления.
Дул пронзительный ветер. Снег бил по лицу колючими зарядами. Мороз щипал нос, щеки и все лицо.
– Питание подано, – сказал нам топтавшийся тут же электрик.
В какой-то момент мне показалось, будто ветер дует с такой раздевающей силой, что я на морозе стою совершенно голый, что на мне совершенно нет никакой одежды. Прошли какие-то секунды, а я уже весь замерз.
Андрей включил автомат цепей управления. На станции засветился экран бортового контроллера и загорелась красная лампочка. Всё шло нормально. Контроллер быстро загрузился. На экране появилось начальное меню, которое предлагало начинать работу. Красная лампочка говорила о том, что двигатель находится в готовности к работе и находится в состоянии «Стоп». Андрей посмотрел на меня. Я кивнул, и он нажал на зеленую кнопу «Пуск». К нашему большому разочарованию и огорчению ничего не произошло. По экрану должны были побежать стрелки, которые говорили о том, что двигатель разгонялся. Красная сигнальная лампочка должна погаснуть и замигать желтая лампочка, которая говорила о том, что двигатель находится в запуске. Красная лампочка, несмотря ни на что, продолжала гореть ярким светом. Андрей снова нажал на кнопку «Пуск». И снова ничего не произошло. Инстинктивно он ключом открыл станцию управления, чтобы осмотреть внутренние контрольные сигнальные лампы зеленого цвета, расположенные на блоках и платах, которые говорили о работоспособности всей аппаратуры. Едва он открыл дверь, как сильнейшим порывом ветра ее так, распахивая, рвануло и так ударило о внешнюю стенку станции, что послышался жуткий удар и нехороший треск. После этого экран бортового компьютера погас, что означало выход из строя станции управления. Дальнейшее наше присутствие у станции становилось бессмысленным. Обескураженные мы постояли и отправились докладывать руководству о случившемся. Андрей был очень расстроен. Его только назначили начальником отдела станций управления, где работал я, Гена Широкин, Юлик Гарсон, Миша Пирожков. И вот такой дебют. В вагончик мы вошли красные от мороза, с хмурыми мокрыми лицами, из которых ветер из глаз выдул и заморозил слезы, из носов текли замерзающие в сосульки сопли и меховые шапки возле лиц белели белесым инеем, который образовался от нашего дыхания.
– Станция отказала… Мы не запустили двигатель, – сказал Андрей.
Руководство ничего не поняло и сидело с таким видом, как будто ничего другого они и не ожидали.
– Надо было попробовать разобраться в этой ситуации, – сказал Вороновский старший.
– Мы пробовали… – сказал растерянно Андрей.
– Что? – спросил Вороновский старший.
– Не получилось, – ответил Андрей.
– Ладно, – сказал Павлинов. – Надо разбираться.
Он единственный правильно оценил наш замерзший и плачевный вид.
– Сейчас начнется, – сказал Вороновсий старший, предчувствуя разбирательства и негатив местного руководства.
– Ничего, всякое бывает, – сказал Павлинов, понимая, что сейчас не время для самобичевания.
На другой день мы приехали в цех подготовки оборудования, куда перед нами завезли станцию управления, осмотрели заснеженный, заиндевелый корпус станции, открыли основную дверь, которую чуть не оторвало ветром, и увидели разорванные провода, висевшие вдоль двери. Вид порванного жгута выглядел удручающе. Станция еще не отошла от мороза. Я посчитал количество порванных проводов.
– Что у вас? – спросил появившийся около нас Вороновский старший.
Андрей растерянно молчал.
– Да, ничего, – ответил я как можно спокойнее и бодро. – Пять проводов спаять, проверить связи и можно запускаться в работу.
– К нам комиссия собирается, – сказал Вороновский старший и ушел.
Я достал из чемоданчика паяльник и принялся спаивать провода. Проверили тестером правильность пайки. Подсоединили разъемы отключенных блоков. Не дожидаясь комиссии, чтобы проверить работу станции до них, подали напряжение и включили станцию. И в это время раздался взрыв. Что-то полыхнула внутри станции. Комиссия с нашими руководителями вошла как раз во время взрыва.
– Что у вас здесь бабахнуло? – спросил главный инженер завода, которого многие за глаза называли «Мистер Нет».
Все произошло, как нельзя, вовремя.
Андрей отрыл дверь и разглядывал место взрыва. Пришлось отвечать мне.
– У нас внутренний жгут порвался. Мы его восстановили. Соединили разъемы, включили питание и здесь как бабахнуло.
– Все правильно соединили? – спросил Павлинов.
– Правильно, – ответил я.
– Может что-то в разъеме? – спросил кто-то из комиссии.
– Нет, в разъеме все нормально было – сказал я. – И разъемы хорошие самолетные, серии РМД.
– Может быть, это кто-то нам сделал? – спросил неуверенно Шкода. – Устроили короткое замыкание.
Такое иногда происходило, когда конкуренты в лице представителей разных компаний устраивали технические подвохи, что устраняло конкурентов. Устроить взрыв оборудования на территории нефтепромыслового завода – это чрезвычайное происшествия. Нас могли просто выгнать с территории предприятия и все. Но в нас уже поверили.
– Кто это мог сделать? – спросил Мистер Нет. – Вы куда-нибудь отходили?
– Нет, – ответили мы с Андреем и отрицательно покачали головами.
– Это влага, – сказал член комиссии, главный технолог завода. – Станция еще только отходит от мороза. В разъемах на улице образовалась изморось. Станция постояла в помещении, изморось превратилась во влагу. Какое напряжение в разъеме?
– Это Блок Управления Вентилятором, БУВ. При включении питания в разъеме двести двадцать вольт появилось.
– Ну, вот, в разъем попала вода, образовалась влага, подали напряжение и получилось короткое замыкание. После улицы станция должна постоять в помещении несколько часов и оттаять. Сразу включать ее нельзя, – сказал главный технолог.
Такое предположение всех удовлетворило.
– Это скважину за нами оставите? – подергал за пиджак Мистера Нет Павлинов.
– Скважину новую дадим. Та уже в работе. Никто вас ждать не будет, – сказал строго Мистер Нет и пошел к выходу.
Остальные руководители ремонтной базы пошли за ним следом.
Я раскрутил разъема блока БУВ и увидел закопчённые внутренности. Копыть легла на все контакты черным слоем. Я почистил разъем, мы подождали пока станция наберет тепло и проветрится, соединили разъемы. Снова включили станцию управления. Она заработала. Все контрольные сигнальные светодиоды светили зеленым светом.
– Так что же это было? – спросил я, имея в виду случившееся на скважине, когда двигатель не заработал.
– Во время транспортировки станцию на скважину от тряски какие-то разъемные соединения отошли и в разъеме потерялся контакт, – сказал Андрей.
Я кивнул головой. Эту версию мы оба приняли. Хотя в нашей технической среде присутствие на главных пусковых этапах работы руководства считается плохой приметой и имеет название «эффект присутствия». Считается, во время присутствия начальства на ответственных моментах приводит к нестандартным и нештатным ситуациям из-за нервозности работающих исполнителей. Именно поэтому, как нам потом объяснили нефтяники, запуски скважин в работу производится именно поздним вечером или ночью, чтобы быть уверенными, что никакое начальство и проверяющие не приедут.
Второй запуск нашей установки производился днем. Мы заранее проверили работу двигателя в скважине до приезда руководства и когда они приехали, легко запустили установку в работу.
Уезжали со скважины все в хорошем расположении духа. Руководство улетело в этот же день. Мы улетали, как запланировали, на следующий день. Установка должна была проработать несколько месяцев. После чего нам обещали подписать акт о прохождении промысловых испытаний. При этом в акте нам собирались написать, что следующие поставки оборудования мы должны поставить с телеметрической системой, которую мы только собирались разрабатывать.
Когда мы вернулись, я увидел, как Юлик старается запустить свой источник питания в работу. Я подошел к нему, рассказал о том, как проходили испытания, и спросил, кивая на источник питания:
– Ну, что заработал?
– Нет, – сказал огорчено Юлик. – Не работает. И не понято, в чем дело. Я так делать больше не буду.
Это вызвало у меня улыбку, потому что именно так говорил Юлик, когда его схема вдруг начинала работать не так, как он предполагал.
В это время испытания наши конкурентов завершились неудачно. Их моноблок, длинной более двенадцати метров, куда входил и двигатель, и насос, и протектор и телеметрическая система не прошел испытания, потому что треснул, сломался, когда его загружали в скважину. Для того, чтобы опустить моноблок в скважины, они специально спроектировали ложе, которое им не помогло. Стало понятно, что конкуренты промахнулись с концепцией. Нельзя было делать оборудование моноблоком, в единой конструкции. При поломке двигателя, насоса, протектора или телеметрии, нужно было вынимать блок из скважины и везти на завод для ремонта. Оказалось, что в этой системе не был решен вопрос по ремонтопригодности. К тому же из-за высоких технологий с получением больших точностей оборудование получалось очень дорогим. Оставалось одно преимущество: добыча нефти на высоких скоростях до ста двадцать тысяч оборотов в минуту. Что тоже не оправдывалось из-за того, что повышался износ оборудования и еще при таких скоростях менялась структура нефти. Она из известной маслянистой фракции, превращалась в суспензию, обогащенную пузырьками, и количество добытого в связи с этим флюида не увеличивалось. Оптимальная скорость вращения двигателя с насосом составляла примерно шесть тысяч оборотов в минуту. Старый и опытный нефтяник Матвей Яковлевич Гаксбург, который нас курировал в нефтяной компании, оказался предельно прав, когда предлагал нам вести разработку в рамках применяемых, унифицированных устройств. Еще одним плюсом применения готовых устройств являлось использование готовой ремонтной базы.
Скоро после промысловых испытаний нас пригласили работать в ОАО «РИНК, которая входила в известную нефтяную корпорацию. Нам повысили зарплату, и обещали для нашего коллектива арендовать отдельное здание. Теперь не возникало необходимости кому-то, что-то доказывать. Мы работали каждый день по восемь часов и обрели уверенность. Точнее сказать, мы получили передышку, потому что, если вы заняли какое-то место в производстве нефтяного оборудования, нужно идти вперед и дальше, чтобы доказывать свое место в этой жизни.
