Betrayed by lust
We lied to each other so much
That in nothing we trust
Как здорово. И как подходит под нынешнее настроение. Тяжелая музыка всегда помогала мне справиться с трудностями, словно одним звучанием вытягивала, высасывала и плохие мысли, и переживания, и сердечную боль. Метал исцелял меня, лечил болезнь под названием ненависть.
Инфекция, которая прогрессирует во мне с детства. Подпитываясь абсолютно всем. Неприхотливая сволочь.
Через десять минут подъехал и мой автобус. На автомате я шагнула внутрь и стала пробираться сквозь толпу. Как много взглядов вокруг – даже мурашки бегут от неприязни. Хорошо, что я отдельно ото всех этих людей, хорошо, что у меня есть музыка. Я не хочу слышать их, но стоять рядом с ними мне придется. Как и делить свое тело – в автобусе давка, благодаря которой кто угодно может касаться меня, тереться об меня, и это омерзительно.
Терпеть не могу находиться в толпе – мне хочется не просто всех растолкать, чтобы выбить маленький кружок личного пространства, мне хочется взять биту и обработать окружающих до полусмерти, либо вообще взорваться на месте, присев на корточки и выпустив шипы, как тот в капюшоне из компьютерной игры2[1]. Лишь бы их всех расшвыряло от меня в разные стороны.
Не зря мне говорят, что я злой человек, и лицо у меня злобное, даже когда я в спокойном состоянии. Толпа начинает сторониться, потому что видит мою пугающую маску, получает от меня отрицательные вибрации. Вот так хорошо. Уже немного лучше. Даже дышать легче. Хотя все равно хочется убивать. Ну просто какой-то социально-опасный элемент для общества.
2. Дефект массы
– разность между суммой масс отдельных составляющих какой-либо связанной физической системы взаимодействующих объектов (тел, частиц), находящихся в свободном состоянии, и массой самой этой системы.
И какой упырь станет назначать консультацию накануне экзамена на пять часов вечера? Ни один нормальный препод такого не сделает! – злилась я по пути домой в тот долгий, печальный, нервный вечер. Электричка несла меня прямо в ночь, а я сидела в полупустом вагоне и думала над своим положением. Прямо скажем, незавидным.
Казалось, сегодня самый грустный вечер в моей жизни, вечер, когда все, чем ты жил до этого, все, в чем был уверен, рушится в считанные секунды. И чьей, спрашивается, рукой, все это рушится? Чья рука так влияет на мою судьбу, так властно и в то же время пагубно? Я еще себя спрашиваю, чья. Ее, конечно – человека, который не играет никакой роли в моей жизни, но правит ею, как хочет.
И почему я это позволяю, спрашивала я себя. Почему я позволяю какой-то свирепой и вредной тетке решать, что в моей жизни будет, а чего не будет? Кто она такая – господь Бог, я сама? Если бы только она была добрее, немножечко человечнее, чувствительнее… с нею можно было бы договориться… Мечты! Глупые, несбыточные.
С другой стороны, она ведь тоже человек. Мне даже жаль ее становится: такие люди, как она, – без семьи, друзей, любимых, лишенные простого человеческого счастья и даже возможности его обрести, – всегда вызывают жалость. Но ведь она сама сделала этот выбор: карьера вместо всего остального. А теперь она кто? Старая озлобленная женщина, помешанная на своем предмете, уверенная непонятно кем в собственном величии и мудрости. И этой беспочвенной уверенностью она и вызывает у меня жалость, граничащую с презрением: ибо, по моему глубокому убеждению, корень есть у всего – и у добра, и у зла.
Кто я, чтобы так сурово судить ее, не прожив и половины того, что прожила она? Кто я, чтобы так кардинально и нелестно высказываться о ней? Я – это я; самой себе я царь и бог, и в своей голове имею право и судить, и осуждать, и калечить, и убивать, – нашептывало подсознание.
Со всей гуманностью, на которую я способна, со всей любовью к людям и к этому миру, что я привила себе сама, не раз терпев разочарования и обиды; со всем моим стремлением видеть в людях хорошее, я не могла, не умела, не видела и грамма доброты в этом человеке. Корысть, гордость, слепое самомнение, ханжество – разве это не грех? Ее вспыльчивость, ее злоба – так похожи на мои, но в то же время истоки у нас разные. Я стараюсь не говорить о людях плохо и не желать им зла. По крайней мере вслух. Но здесь было нечто совершенно иное: я мечтала, чтобы этого человека сбила машина, чтобы она слегла с тяжелой, неизлечимой болезнью, чтобы она страдала.
Сама пугаясь собственных желаний, я задавала себе вопрос: а отчего все это? Лишь оттого ли, что я не допущена ею к зачету? Да быть того не может – слишком малое основание, чтобы желать мучений, особенно для меня. Я должна была попылить часок и успокоиться, осознав, что виновата я, что сделанного не воротишь, и надо решать саму проблему, а не бесконечно разбираться в ее причинах, с пеной у рта ища действительно виноватого (вместо себя).
Но я не гасла: все ворочалась во мне злоба, превращаясь в нечто более страшное. Я наблюдала за этим действом внутри себя по пути домой, наблюдала и отворачивалась, когда догадка подкрадывалась все ближе. С такими мыслями – кем я стану? И кто я есть, что за чудовище, если допускаю их в голове? Спрашивала и – отворачивалась от ответов.
Я противна сама себе. Я дефективна.
Предстояло еще объясниться дома: почему так поздно, как прошла консультация, все ли хорошо, что сказали о будущем зачете, как обстоят дела у одногруппников, готова ли я завтра сдать?.. И наврать, наврать на все эти вопросы, да с таким спокойным и уверенным лицом, чтобы даже моя мать, чующая ложь за версту, поверила и легла спать со спокойным сердцем, ни за что не переживая. Это единственное, из-за чего я не стану говорить ей правду: она не уснет, если узнает ее. И мне сна не даст.
Она не умеет принимать такую истину, которая ей не по нраву, которая идет вразрез с ее порядком вещей: паранойя и страх опозориться перед всем миром сведут ее в могилу за одну ночь. И это безо всяких преувеличений. Подумать только: дочь отчисляется из университета. Да это ведь равносильно концу света в ее личной вселенной! Самый ужасный вид апокалипсиса: дитя, не оправдавшее ожиданий.
Она не понимает, что жизнь после такого краха может продолжаться, и вместе с ней, под ее давлением, этого не понимаю и я… Для меня теперь это тоже конец света. А я еще не хочу умирать: ни от взгляда мамы, раскрывшей мою ложь, ни от того, как она после этого изведет меня.
В дом я шагнула с таким чувством, будто теперь в моей жизни начинается сезон катастроф. Знала бы я тогда, насколько окажусь права.
Вытащив наушники, я слепила довольное, но немного уставшее лицо. Стала разуваться. Мама выпорхнула из кухни, вытирая руки о фартук, вся в ожидании на лице и в позе; брат оставил компьютер и вышел ко мне в коридор, почесывая голову; только отца не было, да он, верно, дремлет под бубнящий об инопланетянах голос по РЕН-ТВ, как и каждый вечер.
– Ну что, какие новости, не зря хоть съездила?
– Привет, – мы чмокнулись в щеку, затем я обняла брата. – Все хорошо, ничего особенного не сказали. Так, чепуху молола, о том, что она полжизни отдала работе и воспитанию таких, как мы, бездарей.
– Ото ж! Зря только ездила, – мать возмущенно всплеснула полотенцем. – Есть небось хочешь, голодная, да? Пошли, я там плов приготовила. С барбарисом.
– О! – мелкий оживился. – Я тоже сейчас приду. Только один бой еще сыграю, – и скрылся в доме.
– А где отец? – спросила я, проходя на кухню и принюхиваясь.
– А где ему быть? Телевизор смотрит. Ну, как смотрит…
– Спит, – добавила я вместо мамы, и мы улыбнулись. – Дрыхнет под свою любимую «Военную тайну».
– А че ему, замаялся, – говорила она, накладывая мне тарелку. – У тебя там точно все нормально? – ну вот, говорила же – чует!
– Ну да, – как можно безразличнее ответила я, глядя ей в глаза (это обязательное условие). – А что могло плохого случиться?
– Не знаю. Ты ведь никогда нам ничего не рассказываешь. Вдруг у тебя какие-то проблемы, там, по учебе, а ты все молчишь.
– Ну, если даже молчу, что с того? – задумчиво спросила я, принимаясь за плов.
– А, так все-таки что-то случилось?
– Мама, ну не начинай. Это я в общем говорю. А сегодня – все хорошо.
– Сегодня? А вчера? А завтра?
Я пожалела, что произнесла вслух то, что разбередило в маме следователя. Иногда я жалею о том, что умею говорить – лучше бы я была немая, с такой мамой.
– О, господи. Началось.
– Нет, ну а что мне думать?
– А зачем тебе над чем-то думать?
– А, то есть я, по-твоему, идиотка?
– Мам!
Но она уже яростно свернула полотенце и вставала со стула, с тем выражением на лице, которого домашние боятся больше всего: вот так всегда, и сам не заметишь, что обидел ее чем-то. И ведь ее обида абсолютно серьезна, несмотря на абсурдность.
– Что? – холодно спросила она, принципиально глядя мимо меня. Включала режим жертвы.
– Не надумывай лишнего и не преувеличивай. Я ведь знаю, да все знают, как ты этим увлекаешься. Расскажи лучше, что там на работе нового? Вы сдали последний заказ, или опять заставили корректировать документы? Менеджера вам поменяли?
Я знала, за что ее подцепить: мама помялась секунду и принялась за свое любимое (помимо допросов) занятие: рассказы историй ее сегодняшнего рабочего дня. А Васька слушает да ест, подумала я про себя, не забывая поддакивать и иногда возмущенно округлять глаза или задавать вопросы.
– Спасибо, очень вкусный плов. Впрочем, как и всегда. Пойду теперь мыться, а потом спать. Устала очень.
– А повторить?
– Что? – не поняла я и тут же одумалась. – А! Повторю. Завтра. По пути. Я ведь уже и так все знаю – учила. И карточки у меня все готовы. Даст бог – сдам.
– А что, сложный предмет?
– Сложный препод, – поправила я. – Предмет не очень. А вот она – с пулей в голове.
– Тебя послушать, так у вас там все такие. Может быть, дело в качестве подготовки?
– Нет, мам, – устало повторила я. – Преподы действительно зверские, потому что с первого раза у них не сдает никто, как бы ни готовился. Вон, Ольгу взять хотя бы. Умнее нее у нас никого нет, а все та же история…
– Что это там за Ольга такая, и почему она готовится лучше, чем ты?
– Не в подготовке дело – в уме.
– А у тебя его что, недостаточно?
Не знаю – хотела ответить я, но мамин взгляд не допускал никаких сомнений на счет ума своей дочери, которой она гордилась.
– Достаточно.
– Вот и сдай. На бога надейся, а сам не плошай.
– Посмотрим, – тихо ответила я, принимаясь мыть посуду.
Мама покинула кухню победителем, как и всегда. Только сегодня она была обманута мною – обманута во всем. И мне было настолько гадко, что захотелось исчезнуть, как эта грязь на тарелках, как эта вода – в сливной трубе.
Что же я, проповедующая честность и искренность, прямоту и прямолинейность, ненавидящая ложь, сама лгу? Выходит, так. А уж если это так, то кто я после этого, как не лицемер? Я, не допускающая лжи даже во благо, не умеющая прощать ложь – какое же отвращение я к себе испытываю, когда самой приходится так нагло обманывать? Да еще кого – родную мать. Сегодня я хотела смерти не только своему преподавателю, но и себе тоже.
Нельзя просто так мыться в душе и ни о чем не думать. Вода льется – мысли бегут, это уже закон какой-то. Например, прямой пропорциональности: чем больше воды убегает в водосток, тем больше ты успел обдумать. И тем печальнее твои выводы.
Нет, все же, как бы ни убеждала меня Ольга, я недостойна ее дружбы. Она светлая, чистая, рассудительная, умная, а я? Я – кто? Сегодняшний вечер в красках изобразил мой психологический портрет, а потом заставил меня рассмотреть свое отражение.
Злая, вспыльчивая, ленивая, лживая… Я получаю то, что заслуживаю, и почему-то возмущаюсь несправедливостью.
Внезапно стало до упоения жалко себя, и слезы, которых я стеснялась всю жизнь, потекли под струями душевой воды. Плакать значит быть слабачкой. А я не могу ей быть, особенно на людях. Да и наедине с собой как-то противно раскисать. Однажды моя мать сказала: тебе плакать, что дураку с горки катиться. Я это на всю жизнь запомнила. Тогда она не поверила моим слезам, считая их наигранными, хотя это были серьезные слезы, слезы истерики, до которой она, кстати, сама меня довела. После этого я не допускала слез при ней, чтобы она вновь не упрекнула меня в актерской игре, которой я вряд ли обладаю.
На людях всегда хожу, словно с полиэтиленом на лице, сохраняющим мое выражение неизменно хитро-веселым или неизменно отрешенным. Таким, каким люди могут его принять. Нечего показывать слабости посторонним. Даже Ольга, моя Ольга, самый близкий друг, и то лишь пару раз видела мое настоящее лицо – хмурое, печальное, вечно недовольное жизнью. Она была удивлена, но сочла это всего лишь временной хандрой, которая порой находит на каждого: даже на такую безбашенность, как я.
Думаю, она понимает, что самый веселый шут в компании – в реальной жизни самый грустный и несчастливый человек из всех, вечно надевающий маску и колпак, чтобы его не сторонились. Такова я, но Ольга со мной, как бы я ни боялась разочаровать ее. Да и в универе найдутся те, кто меня любят: моей компании рады, дружбой со мной, хорошими отношениями со мной отдельные люди даже гордятся в некотором роде. Ведь я не со всеми, далеко не со всеми веду себя одинаково.
С родителями – не так. С ними сложнее. Мать страдает от комплекса недостатка внимания и любви, это у нее из-за тяжелого детства: сейчас ей кажется, что ее никто не любит, и она неугомонно ищет этому подтверждения в повседневности, выискивая неосторожные слова, которые могла бы обернуть против говорящего, вынюхивая несуществующие мотивы поступков и так далее. Доходит и до маразма, до паранойи.
Отец в этом плане, да и вообще, более лоялен и мягок: его почти ничего не заботит, кроме базовых вещей – жива ли я, учусь ли я, здорова ли я, цела ли я. Но есть одно большое но: мама умеет так влиять на него, что переманивает на свою сторону и оснащает своей логикой – необъяснимой, параноидальной, неясной даже ей самой. И уж когда она натравит на меня папу, становится действительно сложно. Тогда, может быть, на помощь мне придет бабушка. Но она уже слишком стара, и ее зачастую не воспринимают всерьез.
Есть еще брат – отдельная история. Олицетворение лени и пофигизма, вечно бубнящий и недовольный то низкой скоростью интернета, то тем, что его заставляют ходить в школу, то еще чем-нибудь: он найдет, к чему придраться. Особенно он любит искать это во мне. Я у него бываю виновата во всех смертных грехах. И если у него переставал работать интернет, в этом тоже была виновна лишь я – ведь это только после меня любая техника начинает глючить.
Впрочем, я любила свою семью, да и они меня тоже.
Не все так плохо, как может показаться, просто бывают дни, когда я хочу сбежать от них навсегда. Но это бывало не так часто. Вот сегодня, например, мне хотелось исчезнуть, чтобы меня никто не нашел, но виной тому были не родственники, а собственные неудачи и стремление их скрыть вместо того, чтобы решить.
И как мне теперь не считать себя неправильной? В семье не без урода, так, кажется, говорится. Правильно говорится. Кто еще в нашей семье урод, как не я?
3. Позитрон
– элементарная частица вещества, имеющая положительный электрический заряд, равный заряду электрона. Относится к антивеществу.
– То есть как это вы не можете ничем помочь? – закипала я, проклиная себя за то, что сюда явилась. – Разве деканат не должен помогать таким студентам, как я?
– Вы, девушка, тон повежливей возьмите для начала. Еще раз объясняю: это ваши проблемы, мы их решить не можем.
– Почему? – упиралась я, скрипя зубами.
– Нам известны методы преподавания Ларисы Александровны, и мы не в восторге от них. Но ваши долги – это ваши долги. Сдать их за вас деканат не может.
– Да я вас об этом и не прошу! Я бы все их сдала, если бы она приняла их у меня! Но она отказывается.
– А сколько раз вы к ней подходили?
– Один…
– Попытайтесь еще. Возможно, она уже подзабыла Ваше лицо и по ошибке пропустит.
Я чуть в обморок не упала, представив то унижение, которое мне предложили: подходить к злобной суке снова и снова, с опущенными глазами и виноватым лицом, с мольбой на губах зачесть мне рефераты? Умру, но этого не случится.
– Вы что, не знаете ее? Она не примет, уперлась прочно.
– Вы понимаете, что я не могу ничего с этим сделать? Мы же не можем заставить Ларису Александровну принять Ваши долги! Ай-ай-ай, Лариса Александровна, примите у студентки долги, что это Вы безобразничаете? Она же старалась, пропускала пары, а Вы теперь хотите ее за это наказать?
По-моему, все так и должно быть, потому что преподша реально распустилась, и все об этом знали: и студенты, и другие преподаватели, и декан. Я бы ей ее продукцию в задницу затолкала, и чуть не сказала об этом вслух.
– Так и что мне делать? Ведь она не согласится, сколько бы раз я к ней не подходила.
– А Вы попробуйте еще несколько раз взять ее измором. Если не получится – там уже посмотрим и что-нибудь придумаем.
– Нет, я хочу быть уверена. Какой еще есть вариант?
– Конфликтная комиссия, – ответила девушка, многозначительно взглянув на наручные часы. – У нас сейчас обед начинается, узнайте подробнее у старосты.
Так меня и выпроводили – кипящую, бурлящую злобой от несправедливости, и такой меня перехватила Ольга, ждущая снаружи.
– Ну что?
– Да ничего! – нервно отмахнулась я. – Ничем они мне не помогут. Ваши, говорит, проблемы – договаривайтесь с ней сами.
– Как это?
Я повернула голову с такими глазами, что подруга вылупилась на меня в ответ. Это было бы комично, если бы не мой уровень ярости.
– А вот ты зайди, блять, туда, и спроси: как это?! Мне самой интересно.
