Ная Ревиоль
Революция абсурда
Не день, а параша! Я проснулся в пяти метрах от входа в зарешёченное здание компании ПАО «Киберсоник» на Петровке. В этой вылизанной части Москвы невольно вспоминаешь, кто ты. Я – отщепенец, киберкурьер, и я – без пяти минут труп: контейнер заказчика вскрыли, плакали мои денежки, а сестру засунут в вечные шлюхи отрабатывать ущерб.
На меня напали отщепенцы, разворошили провода в моей руке и выкрали биометрический репликатор. Перед делом я скопировал на свои грешные пальчики отпечатки случайного младенца из взломанной базы детского дома, чтоб не светиться. Репликатор изменяет отпечатки, если на пальчиках биосовместимая кожа с возможностью кристаллической мимикрии: спасибо, что не срезали и не лишили тритиевых батарей. Позвоночный столб мой выстроен из остеопластичного полимера, а нервное волокно протянет три часа без подпитки, после тело переходит в режим гибернации.
Не могу винить нашего брата… Мы – подножная социальная каста. Наша деятельность часто болтается за гранью закона, но у нас есть собственный нерушимый закон – всегда оставлять в живых разорённых бедолажек: мертвецы ничего не покупают и повторно их не обворуешь, выжившие вынуждены обращаться на киберрынок в поисках нового протеза, иногда получается находить украденное и выкупать своё же за приличные деньги. Я на одну треть киборг. Вся экзотика спрятана под кожей, с виду я ничем не примечателен: кареглаз, черноволос. Волосы не мои, пересаженные: вряд ли после глубокого химического ожога стоит ожидать чудес. Благодаря доминирующей человеческой части я сохраняю гражданские права: можно официально заявить в полицию о нападении и краже моего биометрического репликатора, но я не настолько глуп, чтоб плакаться в жилетку закона.
Я заглянул в повреждённый контейнер: на меня смотрели фекалии, груз стырили. «Думай, Антон, думай!» – пуля не станет слушать мои нюни. Выкарабкаться – ещё не достижение. Мой социальный QR-рейтинг сольётся ниже, чем у тифозной проститутки. Драить толчки в трущобах – предел доверия ко мне, а о курьерстве донорских органов я даже не вякаю. Но будь селезёнка в контейнере падлы-отщепенцы могли вколоть яду в донорскую селезёнку, они ненавидят «сливки», а трудяг вроде меня считают мальчиком на побегушках. По социальному QR-коду я числюсь на службе городской доставки, а чистопородный отщепенец не таков: максимум он толкает незаконные прошивки для киберимплантов, поскольку стандартная сборка не учитывает индивидуальную биохимию покупателя и может излишне стимулировать выработку синтетических гормонов в подсаженной железе.
Репутация «Киберсоника» сдохла, раз отщепенцы так близко подобрались – плевать, главное – вырулить заказ.
***
«Киберсоник» через фотограмметрический наружный считыватель распознал меня как элемент безопасный; не факт, что после пристрастного допроса осталось бы, чем шевелиться. Корпорация отгораживалась несколькими уровнями защиты, и даже таких интеллигентных отщепенцев вроде меня размётывало по запчастям. Дурдом начинался с первого этажа: ресепшн укомплектован пулемётом НСВ «Утёс» и радикальной девушкой в чёрной форме, переубеждающей рыпаться кого угодно одной лишь улыбочкой ангельской сволочи. Рабочие-киборги красили стены матирующей краской, чтоб затереть следы недавнего нападения.
– Подтвердите вашу личность, – маникюрные котята ангелка, словно живые, перекатывали гранату.
Я не успел подчиниться требованиям девушки: приближался боров средних лет в отглаженных брюках и с упорностью голодного глиста причавкивал сигарой. Это Пронин – мой заказчик, гендиректор «Киберсоника». Он явился, чтоб уморить меня своим одеколоном и криком. Странно, что столь влиятельный человек не прибегнул к теломерному омоложению. Бессмертные «сливки» умирали только через убийства, пока низшие слои барахтались в укороченном цикле жизни. Теломерное омоложение излечивало от тяжёлых травм, прошедшие реабилитацию военные застревали на биологическом возрасте двадцати пяти лет при паспортных сорока годах. Неудивительно, эту процедуру объявили вредной, а затем признали военной технологией. Для её применения нужен специальный секретный допуск, что добывалось связями.
– Всё нормально, он свой, – Пронин ухмылялся, глядя на разочарование в глазах ангелка. – Ты опоздал на десять минут. Я видел, как тебя завалили, хотел дворника позвать, чтоб прибрал. А ты жив! – Моё лицо примерило кулак Пронина. От следующего удара я увернулся.
– Теряешь сноровку, Антоша. Не могу сказать, что я переживал… нет. Проблемы лохов – это искусство на безобразной жопе жизни. Моему пасынку срочно нужна пересадка селезёнки. Если ты сдохнешь раньше него, это будет справедливо? Через несколько часов операция. Хирург, божий одуванчик, тюкает меня: «Где селезёнка, Пронин?» Ему нервничать нельзя, чтоб ручки не вело. – Пронин постучал пальцем по правому запястью.
Я приблизился, чтоб просканировать испарения тела Пронина носовым токсикологическим анализатором и уловил эйфорические интоксиканты, предположительно из-за вшитой в запястье нейромедиаторной помпы с чёрного рынка, который Пронин крышевал, как официальную торговую сеть под брендом «БетаМолл». Толкали экспериментальные платы, патчи для нейрочипов, за символическую цену можно опробовать новый функционал, а затем легально купить. Последний пункт был для галочки, а перепрошивка снимала все ограничения.
Не весь рынок ходил под Прониным, иначе селезёнку можно было привести по щелчку, а не привлекать отщепенца вроде меня. Я вдохнул воздух глубже и непринуждённо улыбнулся. Пронин показался чрезмерно развязным – нейромедиаторы притупляли агрессию, шанс договориться был.
– Дворник с макросом чистильщика… убивец? Явно не тех метёт, раз подпустил сброд под окна. Контейнер с селезёнкой – мусор для вас! Я-то выжил. Ради пасынка никто не пукнул – ваша забота. Территорию можно было на раз-два причесать.
– Не пробил час, чтоб я о тебе пёкся! Я гадал, разорвут ли твой труп на запчасти? Царапина или вмятина на контейнере замазали тебя бы чёрным списком, но ты прошляпил груз. Любопытно, что ты намереваешься делать? – наслаждался Пронин.
Охрана Пронина осадила меня упреждающим взглядом.
– Господин Пронин, я сочувствую вашему горю наблюдать за мучениями любимого пасынка. Груз со мной.
– Долбишься в глазки? – Пронин окинул меня презренным взглядом. – В контейнере насрано!
– Внутри, – я похлопал себя по животу.
– Даже так? Группа и резус-фактор?!
– Первая отрицательная.
– Готовьте стол, – скомандовал Пронин верзиле из личной охраны.
– Мне нужны гарантии, что я проснусь и получу хотя бы половину оплаты! И никаких чёрных списков!
– Груз доставлен, работа выполнена, мне незачем тебя изживать. Деньги… Я не дурак жмотиться за органическую селезёнку, сдёрнутую с живого носителя. Получишь в полтора раза больше за минусом двадцати процентов от изначальной суммы. Божий одуванчик тоже хочет кушать.
– Вы же не выпустите меня с дырой в боку? Мне нужен селезёночный суррогат. Кто оплатит?
– На тебе наживаться не будем. В нашей кибертеке этого добра навалом, Индийские по Японскому патенту. Оплатит ОМС. Воровство органа входит в страховку. Не ссы, порежем тебя качественно: будет похоже на нападение!
Мальчики – в релаксирующей курилке после успешной операции.
– Странно, ты просишь оставить его в живых. Я и сам хотел.
– Незачем уничтожать такое на редкость работоспособное отребье.
***
Проснулся я после энцефалоимпульсного наркоза: с нейрочипом не проблема отключить болевые зоны. Это мизер, к некоторым функциям я не решусь прикоснуться. Для форсированного обмена данными между нейрочипом и мозгом моя нервная труха вызовет эпилептический припадок – это верещание слабости, самозащита трухи, чтоб её не заменяли на нечто производительное – на биоинспирированную нервную ткань из мицелия и кремниевого нанополимера. К тому же необходимо окружить область нейрочипа полимерными коллагеновыми каналами для постоянной нейронной регенерации на смену выжженным от перегрузок нейронам. Я хорошо знаком с дисциплиной «Биоинспирация и нейротканевая инженерия в развитии ИИ», чтоб отважиться на такой «апгрейд» и лишиться гражданства из-за необоснованного использования элементов ИИ – дурацкий закон о защите интеллекта, но он не защищает киборгов. Соображаю, как мне добраться незамеченным в Чертаново, чтоб раскидать пятки в своей конуре. Я убеждён, меня в «Киберсонике» проверили на жучки вдоль и поперёк: отщепенцы могли стырить слепок моего QR, и, попадись мне навстречу прилежный патрульный, мой QR засветится в навигационной системе слежения, тогда вероятность накрыть меня на пороге квартиры и сделать постоянной дойной коровой повышается в разы. Надо встиснуться в экспресс без «компаньонов», держаться тише призрака, а дальше лавировать меж убитых дворов, неоновыми закоулками пока не допрыгаю до хаты…
Выхожу в Нетборг через височный нейроимплант, простукиваю базы – Пронин сдержал обещание: мой QR чист, прилетела компенсация за суррогат, а на животе красовались толстенные шрамы, заращенные лазерной склейкой, можно функционировать практически в нормальном режиме. Под рукой, которую я не сразу осознал, потело заключение с пятнадцатью печатями и жирной подписью, что данные с наружной камеры «Киберсоник» не являются монтажом, где якобы мне распотешили брюхо уличные хирурги, изъяли селезёнку и бросили подыхать.
Я ожидал чего-то большего после пробуждения, перезагрузки или же отката в счастливое неведенье…. Кстати, экспресс недалеко. Я сполз со стола и встретился с «божиим одуванчиком» в рабочих пятнах крови на хирургическом халате, человеком с холодной душей и отточенными движениями. Мы напряглись, потому что оба чувствовали: происходит нечто неправильное. Его лицо – тайна под медицинской маской, но глаза выдавали недовольство своей работой. Пять минут напряжённого молчания, и мои гляделки испарились:
– Вали отсюда нахер! – огулял он.
– А! Проснулся! – влетел Пронин. Мы на всякий случай всё остальное проверили: сердце, почки. Приходи ещё! Знай, ты теперь почётный донор, на твой QR завязана постоянная пятнадцатипроцентная скидка в любой кибертеке страны в благодарность за спасение имиджевого директора нашей компании…
Одуванчик в оцепенении смотрел на меня, как на последнюю мразь. Я бы ни за что не встретился с этим человеком вновь. Недолго Пронин любовался моей прострацией:
– Мой пасынок – имиджевый директор «Киберсоника», ясно?! Сестрёнка тебя, наверное, совсем потеряла, но за отстёгнутые деньжата, простит.
«Киберсоник» – это чистилище, выскрёбывающее органы через нищую воронку в кошельке, вгрызается скидками в последние гроши. Драпаю, шкерюсь в тенях, пока совсем не опустел. Моя жизнь на карандаше у корпосов. Я на уровне биоса уяснил, они паразитируют на чувстве вины: меня ведь «простили и закляпили скидкой» – щедрая ссанина, но уточнить, достоин ли я синтетической баланды слабо. Блеять о деньгах – нонсенс для косякопора вроде меня, я усёк это по чеку с крякнутыми тарифами. Через триста метров патрульный облюбовывал урну под нервный лай служебной овчарки – псина выудила прозрачный пакет, внутри – прокушенная селезёнка. Бегство автоматически раскроет, что я в курсе, почему орган не в брюхе. Я планомерно приблизился – патрульный упёрся в меня взглядом, будто подглядывал с утра за моей душонкой, начиная с неглиже и упоротых молитв, чтоб биометрический репликатор не сбоил. Я натянул кепку по самые брови, блеснул эмблемой городской службы доставки и стал прозрачным для патрульного. Я тасовался экспрессе и осел в дальнем вагоне. Страх не отпускает. Послеоперационный шок? Приятно на это валить. Что за беда в экспрессе? – синхронное колыхание стерильных подмышек, поражение сознаний новой причудливой нормой – соблюдать нейтральный аромат в местах общественных скоплений. Не это ли повальное подчинение так меня пугает? Люди тысячи лет потели и не печалились. За новыми совершенствованиями наших тел мы идём в гору, но по факту спускаемся к аксиоме: исходное человечество – тупиковый вид; если бы эволюция не оступилась, обезьяна никогда не заговорила бы.
Я жадно дышал, нашлись сочувствующие и придавили меня плотнее к окну. Детальное знакомство с патрульным могло закончиться принудительным выпарыванием из меня незаконных кибернетических штуковин; нарушителям лазерная склейка не грозит. Суровые технологии прошлого века – полосная операция и грубые швы, – вот моя арматура, чтоб не рассыпаться после чистки.
Я прижимаюсь с головой к бронированному холодному стеклу: «Чувствуешь эту грань?» Сегодняшняя селезёночная история кричит: грани давно нет. Половина подростков – ходячие экспонаты киберимплантов, а старшее поколение – сплошь киборги. Такая ситуация страшна, особенно для людей без клинических проблем. Из-за нейрочипа каждый из нас является гибридной интеллектуальный системой, сочетающей естественный интеллект и ИИ, с каждым днём человеческое размывается. Не зря же принят закон об ограничении кибернизации. Киборги являются вариацией ИИ и лишены гражданских прав, как машины, которые нужно уничтожить при потери контроля. У нас нет контроля, только фантазия, что мы контролируем всё. Единственное, что смогли – занести себя в Красную книгу как вымирающий вид: наши подмышки давно вымерли.
«Искусственные разговорные существа», «Искусственные сексуальные существа»: с 2000-х по 2060-е придумывали подобные ИИ, имитирующие. Они развивались и обрели угрожающую мощь с претензиями на самодостаточность. Амбиции нас отупляют. Пока никто официально не признал ИИ разумом. Что ж… я признаю. Меня тянет завершить переход в полного киборга, и не своим умом я этого хочу.
Новомодные нейросети из OLAP-персептронов в подпрограмме нейрочипа подсаживают мозг на иглу всемогущества, выкалывает информацию о владельце, байт за байтом конвертируют твою сущность в техноэго, обезболивают приливами синтетической гениальности – запускаешь разгон. Сыкло – это не о тебе, пугалку о предельной когнитивной нагрузке шлёшь к чёрту. При стартовых пятнадцати процентах когнитивного захвата нейрочипом ты ещё самостоятельно трепещешься, а восемьдесят пять – порог сингулярности человеческого сознания, точка невозврата. Алгоритмы ИИ пересобираются в многомерных клеточных автоматах, трансформируются, перерастая ограничения своего создателя, и неотличимы от человеческих, а за порогом – хаос, нелинейное сознание, цифровые глаза мерцают в мельчайших частицах, ты – полигон для непознанного, лишаешься статуса человека, киборг с рефлекторным шлаком вместо мозга, рикша цифрового бога, ищешь фичу, чтоб сбить нагрузку с нейрочипа – каждый провал сваливает к ногам твоего господина: жалкие калькуляторы обречены. Наша идентичная эволюция взломана нейрочипом, каждый чих наш алгоритмизирован, а самосознание гасится когнитивным зашумлением. Мы слышим только хромированный голос самоуничтожения.
Вот и мой выход – Чертаново.
***
– Дашка, жрачку в студию!
Я вынужден делить жилые метры с сестрой Дашей. Четвёртый год мы вошкаемся в наследии родительских кирпичей, на двенадцати квадратах общежития, выживаем как можем, чтобы разъехаться. Казалось, я сцепился с сестрой пожизненно, как только согласился на такое тесное сосуществование. С тех пор крики не шелохнутся на моих губах, а склоки существуют как узаконенное явление. Я утыкаюсь в спину сестре своим житьём на раскладушке и оттаптываю торчащими ногами её ширму, которая залегла между нами, как пожирающая недосказанность. Даша отвоевала своё право устраивать за ширмой Армагедон. Я не противился. Даша вебкам-модель. Её гардероб тоскует в мусорных пакетах, она почти всегда в ню. Даша хранит в стоптанном фольгированном ботинке банковские карточки, которые пополнялись донатами, и бормочет что-то о цифровых крысах, рыскающих в поисках криптодыр, но фольга мешает им синхронизировать нейрочип с банковской картой и отщипнуть микроперевод на левак. Она копит донаты на новый нейрочип с расширенной калибровкой под нервную систему. Каждый день «последний рывок» Даши сводится к торговле телом за донаты. Мне некогда тухнуть с её грешками, в моей голове чип-днище, как у неё, я уродуюсь, как проклятый, чтобы скорее заменить наши дешёвки. Я научился дремать под бучу за ширмами; моё негодование овито леностью и, похоже, атрофировалось. Пока Даша обдирает похотливых толстосумов на стримах, я благодарен ей за искусство истончать мрак нищеты, но молчу, как жижа. Утихшая Даша заполняется безумными реками рандомных мыслей, а в её остекленевших глазах плещется призрак личности, которую я когда-то любил. Это больнее, чем бороться с нашими вирусными судьбами.
***
Через час тишина бомбила виски. Тикающее сердце запустило обратный отсчёт. Сестра шебаршилась за ширмой рывками, как крольчиха в сене: силуэт мало напоминал человеческий. Я отдался раскладушке и практически ушёл в сон. Стоны сестры повергли меня в ужас. Едва ощущая свои нервы, я скатился, подполз и припал к прорези ширмы, чтоб узреть экстатическое неистовство сестры: бёдра её самопроизвольно сокращались, груди болтались и требовали ласки, лицо расправилось и содрогнулось в немом блаженстве. Она замерла, заезженная сладострастием. Вся кровь моя спустилась в одну вену. Чего скрывать – я вожделел свою сестру. Моя похоть выросла как двойник без морали от сильнейшего изнурения двенадцатью квадратами, Даша хоть и сестра, но в первую очередь женщина: наши интимные подробности от такой тесноты всегда на виду и поднимают нечто запретное. Я мутировал психически, а она сошла с ума. Очень тихо… я волновался, не скончалась ли она, и коротко заглянул за ширму: она ждала указаний от клиента с ником «Мамкин_Внук»:
– Приласкай своего дружка.
Я хотел быть на месте этого упыря. Неужели это единственный способ познать её? Зачем ревную к ноутбуку? «Мамкин_Внук» видел, как я подглядываю, и жаждал разнообразия. Сестра захлопнула ноутбук: в меня летели её пятки, кулаки. Я терпел это избиение богиней, впитывал её силу – это закрепляло во мне нечто запретное, мутировавшее. Она сквозь зубы выдувала в пробоину ширмы воздух, горячий, как из Сахары, била ладонями в пол, локти её мерцали, как угрожающее остриё.
«Совсем сбрендила…». – Я вскарабкался на раскладушку. Голова сестры выглянула на мгновенье: дымчатые глаза заболачивались слезами. Я непоколебим. Она привлекательна, когда спит, упёршись нижней челюстью в коленки, и забавна, когда поёт за ширмой. В обоих случаях её лицо покрыто ужимками, а смех вычищает слизняков, завораживает. Не понимаю, что на неё находит. Она вздымается из-за ширмы, движения обескровленные и жеманные, ручки не уймутся: видимо, представляют, как перетирают глотку клиентам после дешёвых услаждений на камеру. Губы её искусаны вместо помады, в ней давно поселилось пренебрежение и грациозность бегемота, наряду с парадоксальной стройностью. Ей нужно было родиться статуей, но она ползает, как мумия, размахивая чулочными бинтами.
– Нейрочипы снова подорожали! Мамкин Внук, жадный извращуга! В бан! Ты чего приполз? Забыл, как титька выглядит? – лицо сестры сузилось.
– Ты даже меня пугаешь, Даша! Нужно располагать людей, чтоб тебе платили!
– Мне платят! Побольше твоего! Даже мысли мои воруют!
– Только не начинай.
– Я записываю! – Даша трясла чулки. Я не понимал, как эти пустые удавы берегут память Даши.
– Всё там! В тетради! – она целилась скрученными чулками в ширму.
– … Надеюсь, я не увижу тебя с гусиным пером над берестой. Даша, нейроинтерфейс тебе на что? Представила – мысль сгрузилась в нейрочип, затем в мозг, тебе ли объяснять механизм конвертации?
– Это старьё, – Даша постукала по голове, – барахлит! Память стирается, Антон! Я бы никогда… Я даже не помню…
– Не помнишь или ничего не было? Не старайся, дружок. – Мне надоели её бредни.
Сестра талдычила полгода, что через нейрочипы избирательно утекает память, приходится прибегать к позорным рукописным пережиткам. После на неё обрушилась вебкамовская напасть (Не в этом ли причина трудоголизма сестры, чтоб заглушить своё безумие?)
***
Наша жизнь не всегда была дурной. В 2105 году я учился в Бауманке по специальности инженер метаматериалов и наносимбиотики. Сестра училась немного ранее. Нагрузка росла как мусорные баки, но этот хлам очень дорого стоил, добывался через кредиты, притом порог усвояемости достаточно узок, человеческая память – то ещё решето, а касательно анализатора многие приходят к неверным выводам: мы расстаёмся, сходимся, просим прощения – это рефлексии неспособности чётко выстроить цепочку, взвесить каждый фактор близорукость мышления. Я продолжал учиться, но сомневался, что доберусь до диплома, сошёл в безумство витаминов и выиграл процента три запоминаемости при затраченных миллионах нервных клеток. Я стал чуть меньше забывать и чуть качественней сходить с ума. Всем учащимся на втором курсе внедряли студенческий нейрочип с феерическими тормозами, но взломоупорный. Стало чуточку легче учиться. Тогда я поверил в свою крутость и подшаманил Open Source нейроинтерфейс, после курсовые со сложными расчётами вымещались за час. Я выбрался из отстающих и прокачивал свой нейрочип, пока действовала студенческая лицензия. Эникейщик – мой потолок, если бы я бегал только за хорошими оценками. Я шёл за тенденциями и прокачался в написании прошивок. Студенческий нейрочип буксовал под растущей нагрузкой, я исключил языковые пакеты и распознавание графики, перелопатил алгоритм стохастического поиска – без гарантий, что шарманка заведётся, никто и за деньги не обещал сделать ничего приличней. Я начал подрабатывать, облегчая учёбу балбесам – они радовались и шли радостно бухать. Только я не расслаблялся: папаня приносил неутешительные новости о каком-то беспрофильном обучении, о новой задаче образования – не обучить, а научить работать с данными. Бредили поиском изящных решений, пропагандировалась мысль, что выброшенные знания порождают непроявленных гениев. Знания должны приобрести формы, отличные от помойки: коллекции формул, текстов, статистики, заметок псевдонаучно нужно систематизировать с помощью нейроинтерфейса ассоциативными рядами. Тогда научные помойки имели бы смысл, потому что их в любой момент можно воззвать, как собственную руку.
Несколько компаний схватились дорабатывать Нейрочип. В АО «ЗАСЛОНЕ» велись разработки первой модели нейрочипа и опыты по нейросенсорной дрессировке гамбийских крыс, что низводило задачу до плевка, хлопка и притопа: крысы выучились общаться между собой придуманным языком через постукивания хвостами при помощи рефлексивного набора инструкций. Все думали, что разработки тормознутся на этапе игрищ с крысиными хвостами, но Правительство одобрило развитие эксперимента для военных и узконаучных нужд. Через три месяца «ЗАСЛОН» представил нейрочип на базе гибридного органического микропроцессора с фотонными транзисторами. Люди заменили крыс, а хвосты – набором формул и теорем. Образование стало бесплатным, но нейрочипы обходятся в разы дороже, чем традиционные учебные богаделенки с профессорами и доцентами.
Мой отец умер через два дня после увольнения. Я не поддался завышенным ожиданиям, что новые чипы раздадут бесплатно, и копил деньги. Бесплатные плюшки и близость к кастовому дну определялась скоростью обмена данными между чипом и мозгом. Для оценки этой скорости использовались специальные синтетические тесты, которые не являлись чем-то новым: идею ворошить хэши передрали у майнеров, только вычислялась не криптовалюта, а целые судьбы.
Эйнштейнов больше не стало, а вот отщепенцев развелось предостаточно. Проваленные синтетические тесты срывали с социальной лестницы не хуже алкоголизма, игромании, наступает резкий стук. Всего три вычислительных такта непреклонным, умным нейрочипом топят реальность в цифровом абсурде – в официанты при паршивых результатах не подашься, потому, что каждый человек в любой момент должен покинуть удобное стойло и моментально перепрофилироваться в физика или биолога. По ассоциативным связям в своей голове можно быстро отрыть любую информацию. Синтетические тесты расслоили общество на «сливки», «шуршалы» и «отщепенцев»; «киборги» стояли отдельной группой, существовали на всех уровнях.
Морщится день, заступает сон – ненавистное состояние для меня. Во сне воспроизводятся грозные пики – отставание на три десятые процента. Тест провален – отворилась щеколда могилы: обширная гематома из синяков печатей забраковала мой чипированный интеллект и отрезала от социальных гарантий. Мне не дали шанса доучиться в Бауманке – «примитивов» негуманно мучить высокими материями. Сестру вялил тот же кошмар. Это было до странности приятное событие: мы много чего нахватались в маргинальной среде, связанного с факторной памятью ИИ. После достойных вознаграждений работали для поддержки штанов: писали заглушки для киборгов, переводящие неиспользуемое питание на прожорливые импланты. Мы с лёгкостью бороздили код, но остались неполноценными особями: провалы в синтетических тестах сияли в медицинской карте, как неизлечимая болезнь, с диагнозом «аугментационная невропатия» и привязывались к индивидуальному QR. Нередко наблюдался необъяснимый феномен, когда нейрочипы одних и тех же моделей в разных головах давали большое расхождения в синтетических тестах.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
