– И что же он для меня сделал? Все только тянет и тянет.
– Это Вам только деньги важны.
– Прекрати!
– Это Вы угомонитесь! И еще, я требую Вашего извинения. Сейчас же напишите приглашение к ужину и вечером, при всех попросите прощения.
– А то что? Смотри, как бы самой на коленях ползать не пришлось, прося моей милости.
– Злая Вы, матушка. Злая и жадная! – сказала и как пришла, так и ушла, оставляя все двери распахнутыми.
Антонина Михайловна только вздохнула и с того дня все чаще запиралась в своей комнатке, да что-то нараспев причитала. Алексей Павлович лишь пожимал плечами, но вмешиваться не спешил.
Через неделю вернулась старшая дочь, с детьми, да багажом. С маменькой не встречалась, и детей старалась держать на своей половине. Попыталась пожаловаться Наталье, сестре своей младшей, но та и слушать не захотела:
– Прости, Любонька, но это ваши с маменькой дела. Вы разругались, вам самим и мериться. А если хочешь знать мое мнение, то муж твой прохвостом был и помрет таковым. Считаешь меня глупой, а сама не замечала, что у тебя под носом делается. Да он же с каждой девкой шуры-муры крутил.
– И ты туда же. Спасибо хоть сейчас сказала.
– А ты бы слушала?
Конечно же, Антонина Михайловна знала о возвращении дочери, да и о том, что зять раздела капитала потребовал, хотя муж ей этого и не говорил, сам решал возникшие трудности. Три дня выдержала, а на четвертый велела стол в большой гостиной накрыть, да всю семью позвать. Пообедали. Молча. А когда перешли к чаю, она и заговорила:
– Вижу, пришел момент для серьезного разговора. – в эту минуту, муж, по обыкновению, так сказать для смягчения восприятия ее заявления, намекнул на наливочку и она подошла к горке. Побледнела, за сердце схватилась. Но наливочку достала, мужу отдала. Сама же присела и с минуту молчала. – Да… – наконец заговорила она: – недооценила я случившееся. Что, у мужа твоего, Любовь, новая зазноба появилась? – дочь лишь вздохнула. – Не чиста она и помыслы ее. А я не столь сильна, что бы ей противостоять. В воскресенье все пойдете в церковь, спозаранку, да отстоите службу полностью. Мне одной побыть надо. – тут же ушла в себя, сидела и смотрела в дальний угол комнаты. Семья покрутилась немного подле нее, да разошлась. Остался лишь Алексей Павлович, стал перед женой, замер в ожидании. Поднялась Антонина Михайловна, открыла дверцу горки, указала на бокалы. У их с мужем пары ножки темнеть стали, у средних детей вообще один мутным сделался. – Давно надо было, да я все надеялась. – говоря загадками, заперла горку, прошла в свою комнату, где часто закрывалась одна и где кроме икон, свечей и креслица, был небольшой лишь комодик. Открыла его, достала тот злосчастный бокал, который наделал столько шума в доме, развернула ткань холщевую, в которой сберегала, а бокал-то был уже не просто тусклый, серым стал, как шкурка крысы. Вздохнула еще раз и в сердцах, бросила его об пол. Разлетелись осколочки, по всей комнате. – Вели убрать здесь. – обратилась она к мужу. – Да полы родниковой водой вымыть.
Муж спорить не стал, приказал прислуге убраться в комнате, да сам проследил, чтобы все было сделано, как велела жена. А на утро все вместе, кроме Антонины Михайловны, отправились на службу. Выстояли с почтением, возвращались с воодушевлением. Думали ли все, что там маменька делает одна – не ведомо, а в голос, едва завидев крышу своего дома, возвышающуюся среди прочих, спросила Люба:
– Папенька, как думаешь, чем там матушка одна занимается?
– Тем, чем ей надобно. – ответил он строго, пресекая продолжение данной темы. – Ты-то, с обиды на мужа не ищи камней за пазухой у тех, у кого их и быть не может.
Хмыкнула в ответ Люба, взяла детей за руки покрепче, да поспешила вперед.
А осень призывала к прогулкам. Окрасив листву в золото, распылялась жаркими днями, балуя песнями птиц, да беготней детворы с рассвета, до самого позднего вечера. Молодежь свиданничала. Девки, трудясь в полях, оголяли плечи, да повязывали юбки повыше, привлекая мужские взоры к их крепким стройным ногам. Только в семье Киселевых, как не старалась Антонина Михайловна, цепочкой связывались волнения. Слег Алексей Павлович от неведомого никому недуга. Худел, лицом серел. Да и сама Антонина Михайловна, ухаживая за мужем сутки напролет, не сияла здоровьем. Долгие тянулись дни у его постели, а ночами, доверяя супруга Наталье, да девке горничной, закрывалась в своей комнатке и, как думали все, молилась, молилась. Едва он стал на ноги, как новая беда потрясла их дом – пьяный ямщик, не удержал лошадей. Повозка, в которой возвращался с поездки муж второй по старшинству, дочери Светланы, Артемий, перевернулась и он выпал под нее. Схоронили. Слегла сама Антонина Михайловна. Никого к себе не подпускала, все пила собственного настоя, травяные снадобья, да читала молитвенник. Вроде как и поправилась, но глаз потух, плечи ссутулились. Радовалась лишь приходу внучки младшей, дочери Натальи. Да когда к ней Натальин муж захаживал. Все винилась ему, что плохо о нем думала.
Прошел год. Вроде поутихли горести в семье Киселевых. В один из дождливых вечеров Антонина Михайловна призвала Наталью к себе. Та пришла сразу, стала в дверях, в ожидании.
– Да проходи ты, садись! – позвала ее мать, похлопала рядом с собой по диванчику. – Только прикрой плотно двери. Разговор будет долгим.
Дочь прошла, присела покорно, мать вздохнула:
– Думала разговор этот с дочкой твоей вести, да видать не дождусь я ее зрелости.
– Бросьте, мама, весна придет, все мы окрылимся и радостно запорхаем.
– Может быть. На все, ведь, воля Божия. Но я не жалеть себя, тебя пригласила. Хочу передать то, что мне от матери и бабки досталось.
– Вы бы лучше всех позвали, а то обидятся на меня сестры.
– Не обидятся. Не материальное это. Душевное. А им знать вообще ненадобно, как и мужчинам. Хотя муж у тебя золото. Да и хозяйственный. Умелец, одним словом. Ты уж прости, что противилась.
– Давно было, быльем поросло.
– Точно. Вон как вы лавку-то мою подняли. Да и харчевня скоро рестораном станет. А с чего все начиналось? С булочек и кренделей. А он вон что сотворил. Небось бедняк и не захаживает.
– Так у Вас, маменька, и так простой люд не хаживал.
– Не правда, по светлым дням, да на праздники, неимущим гостинцы раздавала. Неужто не помнишь?
– Как не помнить, многое помню. А для простых людей, Григорий Савельевич соорудил, некое подобие трактира. Кухня там простая, да на выезде из города. Говорит, чтобы если напьются, то горожанам не мешали.
– Хорош зять у меня. Всем хорош. Лестью не маслит, все делом. Ну ладно, живите с Богом. Теперь о деле. – Она поднялась, подошла к комоду и принялась доставать нечто в льняные полотна завернутое. Ставила очень бережно, как и разворачивала. Нана подошла ближе: – Помнишь?
– Ой, а я и не заметила, что Вы их с горки убрали.
– Убрала, когда беда в дом пришла. Надо было, чтобы на глазах у меня бокальчики были.
– Интересный Вы, маменька, человек. Беда в дом – вы бокальчики прячете.
– Брось перебивать меня, да хихикать! Не простые это бокалы!
– Само собой. Они же венчальные, да вами сделанные.
– То-то и оно, что венчальные. А прятала, от сглаза. И если ты послушаешь пять минут, то все поймешь.
– Так я Вас всегда слушаю. Вы говорите.
Антонина Михайловна оглянулась на дочь, думала, та по обыкновению насмехается над ней, но Наталья была серьезна.
– Это Ваши! – бережно развернула и поставила вперед те самые причудливые, круглой формы, словно бочонки, два бокала и словно детей, погладила каждый.
– Ты смотри, блестят-то как! – восхитилась Наталья Алексеевна. – А были же не прозрачные, белесые.
– Были! Тогда я думала, что ты нарочно мне замуж бежишь, вот и заказала, в память, так сказать, о твоей взбалмошности. А года открыли мне глаза на многое.
– Ну, Вы тогда недалеки от истины были. Нравился мне муж, сильно нравился, но чтобы уж любить его до беспамятства, такого не было. А с каждым днем, муж мой одаривал и наполнял меня чувствами. Теперь и часу без него не могу, душа горит, как надолго уезжает.
– Это хорошо. Значит вместе вам и старость коротать. – тут Антонина Михайловна развернула еще ткань и поставила на стол, чуть в стороне, один бокал. – Не то, что сестры твоей, Любы.
– Матушка, ну что Вы такое говорите?! Ну, с кем не бывает. Загулял мужик…
– Загулял! Ты это на что намекаешь? Негоже так даже думать, а не то, что за правила брать.
– И что ей теперь, самой доживать? Или его, прикажете к позорному столбу привязать да сечь?
– Эх, нравы! – Антонина Михайловна отложила свое занятие и повернулась к дочери. – Неужели ты думаешь, я не знаю, как люди живут? Полагаешь, я не ведаю, что мужи вместо грелок, девок в постель берут? Или не знаю, что некие жены, от скуки, с конюхами время проводят. Знаю я, как свет живет, как дворяне себя ублажают. Но не в моем доме, не в этих стенах, и не наш род пачкать! Аль ты своего отца в чем подозреваешь?
– Упаси боже! Наш папенька – ангел воплоти! И Вы, матушка, не меньше. Вот только не пойму, неужели вы не замечали хитрый, бегающий взгляд Любиного супруга?
– Моя провинность – не распознала. За это и страдала не меньше всех вас. А он, теперь долго помнить будет!
– Что Вы с ним сделали, маменька? – Наталья испугалась, и у нее заколотилось сердце так, что и дышать не могла. Антонина Михайловна поняла это и приоткрыла оконце.
– Да не я, а зазноба его. Пока я нашу семью от ее черных дел спасала, ее колдовство на него перешло и иссушило.
– Колдовство! Матушка, вы же верующий человек. В церковь ходите…
– А ты что думаешь, Бог есть, а нечистой силы нет? Или если ты в нечистого не веришь, то все зло – это сказки.
– Не знаю. Не думала…
– Думай, тут, не думай, а знать надо. Давай прекратим болтать и за дело возьмемся. – и она более быстро развернула все бокалы и поставила поодаль от одинокого бокала Любы. – Это моих прародителей. Видишь, как состарились, но все еще ловят искру света? Это от того, что они чистейшей души люди были и ушли друг за дружкой. Это моих родителей. Вот этот, что кровью налился – отца моего. Убили его.
– Я помню. И как бабушка болела.
– Да, долго жила, но с постели встать не могла. Вот и бокал словно высох, будто истощился.
– И, правда… Похоже на это.
– А вот этот почернел, за сутки до того, как Артемий погиб. Я как увидела, что с бокалом сделалось, молиться принялась. Вас пугать не хотела, заранее. Но видно поздно было. Но душа его ввысь улетела, это я точно знаю.
– Неужели Вы все это в них видите?
– Сейчас все поймешь. – Антонина Михайловна улыбнулась даже и достала несколько книг. – Это правильные книги, священные. Ты их обязательно прочти и держи в надежном месте, но под рукой. А вот эта маленькая тетрадочка, она передается только из рук в руки. И не дай бог тебе ее потерять! Если худому человеку попадет, то столько зла на свет выйдет!
– Так зачем она, если хулу в мир несет.
– Не так это! Все слова в ней к счастью и радости. А злой глаз из чистого ангела, падшего сделать может.
– Увы, тут я с вами соглашусь.
Антонина Михайловна взяла книги, подошла к диванчику и кивком головы позвала дочь присесть рядом:
– Много говорить не стану, сначала прочти. Вопросов будет немало, отвечу на все. Главное скажу сейчас. Дочь твоя следующая, кому ты передашь и книги и учение, и тайну бокалов. Да и имя мастера, кто их делает. А дальше ты уж сама разобрать должна, кому наследие передавать. Одно помни – бокалы венчальные, как и люди, хрупки и податливы к окружающему миру. Тело наше – сосуд, в который Господь влил жизнь. И бокал – сосуд. В него вино наливают, кровь господню, пригубив, с жизнью своей соединяют. Вот отсюда и взаимосвязь. Поэтому их беречь надо, да читать знаки, кои нам посылают.
Глава 2
Святки. Уходил год, унося пережитое, хорошее и плохое и уводил за собой девятнадцатый век. В воздухе витало не только праздничное настроение, но и необыкновенная настороженность от надвигающегося чего-то нового, неизведанного, таинственного. Как и чувство больших перемен.
Антонина Михайловна и Алексей Павлович достигли почтенного возраста и, не считая времени, доживали отведенные годы в домашнем уюте и радости от любования детьми. Алексей Павлович полностью отошел от дел, назначив своим поверенным сына своего друга, который наследовал от отца адвокатскую контору, со всеми клиентами и теперь бывал у них в доме каждый день, делая отчеты, да поглядывая на молоденьких барышень, подросших внучек Киселевых. А их в доме было много. Да, внуков у Алексея Павловича и Антонины Михайловны было десять! Восемь барышень и два отрока, кадетского возраста. И управляла ими Антонина Михайловна, женщина властная, не покладистая, как их матери, с пронизывающим насквозь взглядом. И если молодежь позволяла себе бросать шуточки в ее адрес, то стоило ей появиться рядом, как все заливались краской, даже юноши. Внуки, Иван и Александр, в доме бывали редко, лишь на праздники, а вот внучки, за исключением самых маленьких, жили в имении постоянно, обучаясь в местной гимназии благородных девиц. Два раза в неделю приходил репетитор французского и учитель музыки, педагог в возрасте, солирующий в городском театре. Антонина Михайловна присутствовала при каждом занятии, сидя в огромном кресле, определенном ею у самой двери, контролировала. Засыпала, под монотонное нытье клавиш и протяжного повторения французских глаголов. Клевала носом. Но стоило вырваться неосторожному смешку, как она открывала глаза, бросала на присутствующих искрометный взгляд и, не говоря ни слова, задирала подбородок. В классной комнате воцарялся полный порядок, соответственно до тех пор, пока не смыкались ее веки. В праздничные дни домашние занятия отменялись, собиралась большая семья, съезжались все дети достопочтенных Киселевых и Антонина Михайловна, стуча тростью, нарочно громче обычного, прохаживалась по коридорам, призывая всех к порядку.
Две внучки из восьми были ближе всего к бабушке. Любимица Нюся, крещенная Анной, дочь младшей дочери Натальи и Тося, дочь старшей дочери Любы, названная при рождении Анастасией. И если Анна, с детства была послушна, приветлива и сдержана, всегда с почтением и внимательностью слушала бабушку, то Тося, будучи непоседливым ребенком, выросла шумной, спорящей со всеми по любому поводу и бросающей колкости, всем без разбору, не думая о последствиях. Им, двоим, был неограниченный доступ в покои бабушки, где Антонина Михайловна, не навязчиво, старалась подготовить Анну к бремени быть ее преемницей, естественно после матери, ну и помощницей ей в тайных делах доверенных ею.
Тося же возникала всегда неожиданно и своим появлением прерывала любые серьезные темы. Остальные, внучки и внуки, вообще старались как можно меньше попадаться на глаза бабке. Дружили ли дети, были ли близки? Скорее да, чем нет. Ссоры возникали, естественно. Судьей была Антонина Михайловна, и наказание получали все. Но и стояли друг за дружку горой, даже в пустяковых провинностях.
В этом декабре Тосе исполнилось тринадцать. И вместе с табелем об успеваемости, она принесла записку от классной дамы, в которой размашистым почерком было две фразы: «Прошу явиться родителей! Возмутительно дерзко поет.» Прочитав сие послание, Антонина Михайловна оценивающе глянула на внучку, выдержала три минуты, кои для Тоси были впервые нетерпимы и она позволила себе даже испугаться, и огласила:
– Ступай к себе! Я поеду сама.
– Бабушка, позвольте пояснить!
– Я сказала, ступай к себе!
Тося попятилась, в недоумении чего ждать. Дойдя до двери, еще раз попыталась заговорить и снова ее перебила Антонина Михайловна:
– Коль виновата – получишь до краев. Но запомни, никогда не оправдывайся.
Эти присланные, неуважительные две фразы, без малейшего почтения к их фамилии, задели за живое Антонину Михайловну и она, негодуя, еле дождалась рассвета.
Оказалось, что уже месяц, как внучка ее, приходя в класс на первый урок, поет «Марсельезу». Последнюю неделю, исполняющий ею гимн, в протест чего, никто из учителей не знал, пели все девицы гимназии, и пресечь это не смогли ни одним порицанием. Домой Антонина Михайловна приехала довольной. Внучку к себе не звала, держала в томлении. За ужином, в большой столовой, где за круглым столом собралась огромная семья Киселевых, Антонина Михайловна появилась последней. Присела на свое место, прищурив глаз, прошлась по всем лицам и, задержавшись на Тосе, скривила старческий рот в подобии улыбки, заявила:
– Ну-ка, рЭволюционЭркА, продемонстрируй свой талант.
– Я не поняла… – начала Тося.
– Пой, говорю. Должны же мы знать, как силен твой голос, что дамочки позволяют себе меня гонять по морозу. Пой!
Тося запела. На припеве, тихо, ее поддержали сестры. Алексей Павлович покашливал, гладил жену по руке, призывая закончить, как он думал, экзекуцию, но супруга его была нема к нему и только голова ее покачивалась в такт голосу Тоси. Когда же та смолкла и осталась стоять с гордо поднятой головой, хлопнула по столу ладонью:
– Зайдешь ко мне перед сном, с полным пояснением. Приятного аппетита, всем!
Что уж за закрытыми дверями происходило, оправдывалась ли Тося, или наоборот, доказывала свою правоту, никто не знает. Однако Анастасия стала осмотрительней и сдержанней. И не только в стенах собственного дома.
Помимо фамилии было еще одно, что объединяло детей Киселевых – узкий, высокий, темного дерева, с резными углами, со всех сторон под стеклом, шкафчик, занимающий почетное место в комнате бабушки, ключи от которого хранились только у нее. В этой горке, как называла этот шкафчик Антонина Михайловна, хранились самые притягательные вещички, которые так хотели все ее внуки. И если все дети только вздыхали, видя «богатство», то Тося, неоднократно, со всей детской наивностью, спрашивала:
– Бабушка! Все старики умирают. А вы когда?
– Зачем тебе это? – неизменно вопрошала Антонина Михайловна.
– Хочу в наследство рюмочки! – так она именовала те прекрасные, разнообразные бокалы, спрятанные в горке.
Подросли, а желание овладеть бокалами, которые так бережно, в присутствии Антонины Михайловны, протирала лишь Наталья Алексеевна, не уменьшилось. Как и узнать о том, как они у бабушки появились. Да и для чего они ей, раз не пользуется. Она же избегала рассказов о бокалах, говоря лишь:
– Всему свое время.
****
Снова лютовал декабрь, засыпая «Старую Руссу» снегами, да пронизывая трескучими морозами, и торопил к концу первый десяток двадцатого века. Имение Киселевых становилось теснее с каждым годом. Все четыре дочери, со своими семьями, вернулись в родные пенаты, попрощавшись с собственными домами из-за растущей активности пролетариата. Внучки подошли к тому возрасту, когда необходимо было выводить их в свет. Но! Если гуляние в парках, театры еще и были в моде, то балы сократились, стараясь как можно меньше людей пускать в свой дом. Да и на Киселевых практически все смотрели исподлобья. Высшее дворянство и духовенство – за женитьбу Натальи с сыном молочника. Пусть тот и был зажиточен, слыл Кулаком, но все же середняк, неровня! А простой люд, хоть и обедал в их харчевнях за копейки, да по большим праздникам подарки получал, считали их классовым врагом, капиталистическим явлением.
И так: людей в усадьбе было много, пространства все меньше, шуму больше. Казалось, Алексея Павловича это не тревожило. Он днями просиживал в своем кабинете, контролируя дела, да встречаясь с поверенным. Выходил лишь к столу, да ко сну попрощаться. Супруга его не трогала, да и сама стала меньше гулять по дому, все больше находилась в своей светелке, иногда ее заставали неподвижно сидящей перед горкой и разглядывающей свое «богатство». Даже громкий голос Тоси, распевающий песни нового мира, не выводил ее из себя и не заставлял делать замечания. Старость – обозначили дочери. И большинство радовалось снижению ее гнета. Лишь Наталья все чаще вздыхала, по понятным только ей причинам. Внуки, кажется, даже забывали о стариках, пока не встречались нос к носу. Лишь Нюся с Тосей, по-прежнему, посещали бабушку каждый день.
Едва закрылась дверь за Анной, как Антонина Михайловна услышала легкое постукивание по двери и тут же та стала открываться. Сначала появился тонкий, чуть задранный носик, затем половина головы Анастасии, и только после этого дверь полностью распахнулась.
– Что, проверяешь? – совершенно не затуманенный взгляд Антонины Михайловны, в ореоле старческих морщин, скользнул по внучке и вернулся в поле своего внимания.
– Вы о чем? – Тося прошла в комнату и стала рядом с горкой, с интересом разглядывая то, что знала до мелочей.
– О наследстве! – легкий смешок вырвался из уст Антонины Михайловны, но тут же она наморщила лоб, глядя на внучку, продолжила: – Жива я, жива. И пока покидать свет не собираюсь.
