Напрасно «разведчики» напрягали уши, – та очередь, похоже, была последней. Даже Вилюя пришлось сдерживать. Даже ….
С этого края станицы трупы тоже попадались, но реже, – хотя край станицы – понятие чисто условное: там, где всегда были шинок и рынок – там и центр, а управа станичная – сбоку-припеку.
Это Алексию объяснять не надо, да Константин не слишком и пытался. Однако, одно пояснение Алексий, все же, выслушал.
– Вот здесь они технику, получается, и скучили. Ну, и, так получается, тут их и «окучили». Отсюда дорога к русским идет.
– Через мост? – Алексий в станице бывал, и не раз, но дальше рынка и магазина, если и хаживал, то с целевым назначением, хотя спрашивал он не о том мосте, что пролегает вровень с крышами домов. – Или здесь и другой есть? – Догадался-таки.
– Есть еще один, но и тот мост, и этот – обветшали уже. Тяжелую технику по ним давно не решаются пускать, а тут еще старая дорога идет. Трубы в воду закопали, землей-гравием засыпали, – любая техника проходит. По весне, конечно, приходится подсыпать промоины. А до большака, где только комбайны да легкогруженые машины пускают, приходится крюк большой делать, но перебираться на ту сторону редко нужда выпадает, – все: и поля, и техника вся – тут обретаются.
Не все понял Алексий: на ту, на эту, теперь и вовсе все перепутается.
– А местные где? Неужели все погибли?
– На небо-то давно смотрел? Рано еще. Время петухов только-только наступает, да и не выпустят сегодня скотину даже те, кто уберечь сумел. Эхма! И сюда тоже ударили. Ни одного домика целого.
– Это уж точно. «Половинчатых» и то не осталось. Дальше, думаю, не пойдем, по головам считать не будем, – много по кустам валяется.
– Ага, можно, если что, к Коню заглянуть, – его хата, на удивление, целехонькая стоит. Горилки-то у нас маловато припасено …. – Константин умоляюще поглядел на Алексия.
2.
– Нет его дома. И я сейчас тоже уйду. Сейчас, думаю, здесь такое светопреставление начнется, что не упаси Боже. Я и то уж вечером всех святых перечислила, – думала, до утра не доживем. – Дородная женщина внимательно посмотрела на визитеров. – Это ты что ли, Константин? Для тебя оставлено, но пока только две бутылки, – выгребли все подчистую ироды, а грошей пожалели. Если надо, Петро еще принесет, к вечеру, сказал, если все утихнет. А вы вдоль ручья спуститесь, кустиками к своей тропе и выйдете. Мокро, но вы, все равно, вымокли уже.
– Выходит, и заводик уцелел? – Догадался Константин.
– Уцелел. – Обрадовалась словоохотливая хозяйка. – По центру только и шарахнули, а хутора не зацепило. Петро ходил, смотрел, все там разнесли: и хаты, и танки ихние, все – до едного, чтоб у них повылазило. Это надо же до чего додумались: Петра – и в ВСУ. И смеются еще, говорят, это хорошо, что одной ноги нет, значит, в плен сдаваться не побежишь, и, чтобы выжить, стрелять хорошо будешь. Завтра за тобой приедут, если бутылью горилки не откупишься. – И пугливо зажала рот. – А вы идите, идите. Могилке Анисима поклонитесь от нас обоих. Если сможем, вечером придем.
Не успели до мостика дойти, как снова впереди что-то сильно рвануло – давненько, однако, не было, – и это дало нужное решение. – Днем еще раз сходим, – ружьишко какое присмотрим. Если, конечно, тут сабантуй не начнется.
А вот и мостик, о котором упоминала разговорчивая хозяйка, – только к воде спуститься.
– Вилюй?!
Но пес уже минут пять, кажется, метался вдоль балки и брехал без остановки.
– Вилюй.– Алексий еще и свистнул для надежности. – На кого это он?
Пес прям-таки вьюном крутился над глубокой балкой, и беспрестанно лаял.
– Домой, Вилюй. До-мой!
Бесполезно.
– Ты что там нашел? – Константин переместился к псу и посветил вниз грозящим угаснуть фонариком. – Погляди-ка. Человек, кажется.
Алексий тоже туда же пробрался, наклонился, и настороженно всмотрелся в черноту балки. – Точно, человек. И живой. – А, когда Константин, дав фонарику «отдохнуть», направил на темное пятно быстро угасающий луч, подтвердил. – Точно, живой.
Почти живой. Но живой.
– ВСУшник?
– А кто еще? В камуфляже. Других здесь не было. Все равно, как-никак – человек. – Алексий уже начал высматривать пути подхода.
– Ну да, человек. – Тихо заворчал Константин. – Сегодня его спасешь, а завтра он тебя из пулемета. – Но на всякий случай поправился. – А может, и нет.
3.
Битый час они добирались до почти трупа, – метров семь-восемь всего по склону, но ноги так и норовят проелозить по хляби, и прокатить по ней любопытствующих. Но солнце уже многообещающе выглядывает сквозь тучи, а станичники не превратили эту балку в свалку, – и то хорошо. Несколько стволиков сухостоя – не в счет, но именно из-за них дверь от туалета все еще держится «наплаву». Да и неистребимый тальник не прочь помочь в этом деле. Как без него? Но он же такое препятствие им организовал, что руки опускались.
– Ты – как? Еще из сил не выбился? – Спросил Константин, – а и спросил-то лишь для того, чтобы вздохнуть пяток секунд.
– Что-то, припекать стало, а так, силы еще есть. – И Алексий тоже воспользовался передышкой, чтобы спину поправить. Ну, и оглядеться вокруг.
Внизу журчит вода, – даже наверху слышно, и дверь угрожающе покачивается. И впечатление такое, что, чем ближе спускались к двери, тем непроходимее тальник становится, – и подлезть – не подлезешь, и одно неосторожное движение, – и дверь, и сами окажутся в воде.
– Подцепить бы дверцу каким-нибудь крюком, а потом вытащить. – У Алексия силы немерено, у Константина – и того больше, – только, как ни ступи, ноги по середину голенища проваливаются в никогда не высыхающие берега.
– Это пойдет? – Константин усмотрел в зарослях метровый железный пруток. – Подойдет? Подожди, – сейчас согну.
Крючок был несколько коротковат, но Алексий кое-как вытянулся, зацепился за «сердечко», и одним рывком вытянул дверь к себе.
– Не урони его, – а то, больно не охота в воду лезть. – И в корне прав ведь Константин оказался: стоило Алексию сграбастать парня в охапку, как дверь шумным веером скользнула вниз, – и снизу тут донесся громкий плеск.
– Погоди, сейчас к тебе спущусь.
– Там стой. Нас вытягивать будешь.
Входило ли это карабканье вверх в «битый час»? – может быть, и за края перелилось? Особливо на время-то не смотрели, да и часы давненько не подводили, – теперь, поди-ка и они подводят.
Если бы кто видел, как они поднимались, – смеху бы было, – однако, если бы не крюк, не поднялись бы, – крюк, получается, две службы сослужил.
Константин сначала, продираясь по вытоптанному ими же следу сквозь тут же соединяющиеся заросли тальника, и заодно пошире вытаптывая тропку Алексию, выбирался выше сам, основательно утверждал ноги, а потом вытягивал к себе Алексия с ношей, – и так до верха челночным ходом.
Выбрались-таки.
– Отдохнем? Или сразу пойдем? Глубоко, однако. – Высмотрел Константин, оставленный ими, след.
– По себе меряй, – теперь тебе его тащить, хотя бы, полдороги.
– Это не мера. Сам-то можешь идти?
– Значит, пойдем без передыха.
– Пошли, однако. С дороги моторы, кажись, прослушиваются. – Никак не хотелось ему встречаться с ВСУшниками, особливо, сегодня. Оба так и не овладели украинской речью сполна. В тот год, когда Константин к скиту пристал, его едва не зацапали из-за русской речи, – пришлось отпор давать. Тех двоих он сумел придавить, но кто-то увидел, и донес. С той поры и приходится скрываться.
У Алексия нисколько не легче вышло, хотя по-украински он и сносно может говорить, когда требуется. Вот только, когда он под раздачу попал, знание украинского языка потребовалось, только большинство говорили по-русски. Да вот внешность у него слишком уж русской оказалась. Предусмотрительной. С этой-то предусмотрительной внешностью он и ушел. А чего не уйти, если голову сложить – Ох как просто стало. Хотел, было, сдаться, – неделю по лесам кружил, – а кому? Чуть снова не попался, когда хотел «сепарам» сдаться.
Кое-как ушел. А тут, на счастье, встретился Анисим, которому, – кровь из носу, – помощник нужен. Так и «заякорились». А чего не «заякориться», если харчи и крыша над головой есть, а военкоматы здесь не появляются.
6. Новые хлопоты
1.
А парень легким оказался, да, и Константин ростом и силой не обижен, – так с думами до Обители и дошли.
– Эй, хозяева, гостей ждете? – Видимо, ждали, да и Митрия нос от второго моста хорошо просматривался. – Ольга, принимай подарок. Цветочка аленького, извини, не нашли, но и этот в хозяйстве сгодится.
– Мокрый-то какой. – По-женски всплеснула руками Ольга. – Живой ли?
– Нет, мертвяка на себе принес. – Хоть и легок парень, а Константин запыхался-таки. Потому и грубым ответ получился.
– Зачем? – Отшатнулась Ольга, но Константин умудрился еще ее и за бочок, по своему обычаю, ущипнуть.
– Тебе показать. Давно, поди-ка, мертвяков не видывала? – Но он сделал неосторожное движение, – и парень застонал.
– Живой. – Облегченно выдохнула Ольга. – Молодой-то какой.
– Подойдет? А не то, смотри, отдышусь, и замену подыщу. – Почему-то взыграла кровь Константина. – Сухую одежду какую-нибудь ему подобрать бы, – как бы не заболел. А то получится, зря старался.
– Поищу сейчас. – Ольга метнулась в кладовую, но до сухой одежды, похоже, дело не скоро дойдет. Пока Константин неуклюже «проскальзывал» в дверь, парня начало полоскать изо всех дыр, да так, что Константина удивление взяло. – И откуда в таком теле столько желчи набралось?
– Оттуда. Меня вон тоже шатает из стороны в сторону. Сходил бы ты, Константин, за свежей водой. – Почти простонал Алексий, когда рвота у парня передых взяла. – А то я и сам схожу, передохну только чуток.
– Сиди, ходильщик. Сейчас парня на лежанку уложу, и схожу. Ольга, нашла что-нибудь?
– Камуфляжей нет, – церковное только.
– Пока сойдет и такое. А ты заполощи его камуфляж пока, – солнце уже показалось, – так что одежда быстро высохнет.
– Я и постирать могу, если взрываться не будет больше. Сейчас?
– Постирай. – Коротко кивнул головой Алексий. – Только это.– Он вспомнил, как, когда Константин привел ее в скит, она в первый же день предложила постирать им белье. О, какими были ее глаза, когда она увидела, вытащенную из «загашника» гору белья. И ведь со слезами, но всю ее перестирала. Да, и потом, нет-нет, да и займется стиркой. – Готовить-то начала? Ах, да, Серафиму ждем.
– Тогда, пойду, постираю.
– Погоди, надо карманы проверить.
Вот тебе, и проверил. Ничего такого не нашел. Ничего, кроме того, что это, оказывается, – его племянник. Племянник – это хорошо. БЫ. Не похож он на племянника. И фотография на племянника, как помнится, не совсем похожа. Да, и в плену сейчас племянник, как бы, любимый.
Сестра на днях наведывалась, – она и принесла эту новость.
«Может, простое совпадение? Да, нет, все – одно к одному. А фото? Если и переклеили, то профессионально».
– Чего там? – Константин, наконец, закончил обыскивать карманы.
– А у тебя?
– Кроме военного билета и ножа, ничего.
– Когда очнется, ….
– Не скоро, – боюсь, – очнется, Сильно долбануло его, думаю. Укрыть бы его потеплее, – кажется, потряхивать начало.
– Может, и надо, – до костей, поди-ка, промерз. А вот можно ли? – не знаю. Придет Серафима, она и решит. Как бы хуже не сделать. – Честно говоря, Алексий уже не испытывал к спасенному никакого доверия, хоть человеческая жалость все еще перебарывала.
– Ему же холодно. – Ну, вот и бабьи нежности подоспели.
– Конечно, холодно. Всю ночь, наверно, над водой грелся. Там, в кладовке у меня теплушка есть. – Алексий кивнул головой на грубо сколоченный шкаф. – А я пока за свежачком схожу.
– Сиди уж. Я же сказал, что схожу. – Оттеснил его от ведер Константин. – На тебя самого тошно смотреть. Мутит?
– Есть немного. Надышался лишнего, никак?
– Посиди-ка, лучше, на лавке перед воротами, благо, и солнце еще не жжет, но землю греет. За работу не хватайся почем зря. Нам пока и одного вот так, – и выразительный жест у горла, – хватит.
– Могилку бы надо подправить ….
– А то, без тебя не сделаем? Сиди, – Ольга за тобой и за парнем проследит.
– Что за мной следить? За парнем уход нужен.
2.
Не успели, однако, ни Алексий могилку подправить, ни Константин за свежачком сходить. Да, и как тут успеть, если парень-то пластом и скатился с Анисимова летнего лежака, теперь к Алексию перешедшего, а полоскать уже нечем, – все за воротами оставил. Какая-то неведомая сила принялась так изводить его тело, что диву даваться – и то страшно, и неприлично, – даже, Алексий начал, было, уже подходящие молитвы вспоминать. А парень, похоже, свои молитвы то шепчет, то кричит. Страхота лютая, в общем.
– Чего это он? – Хоть разумом Константин не обижен, как бы, но тут не разум нужен. – Молится, никак?
– Разве так молятся? – Ха, молодо-зелено, – а как еще молятся, когда душа на небо просится? Так и молятся, но, все равно, еще раз прислушался Константин.
– Какого-то полковника поминает, а еще малыша. – Константин растерянно оглядел братию. – Огонь на себя вызывает, кажется, точно, огонь на себя. Получается, это русские все-таки влупили им под то самое, не могу.
3.
Он не понимал своего состояния. Не ранен, ни голова, ни руки-ноги не болят, а, все одно, предательская слабость превращает его в нечто, напоминающее растение. А это – самое последнее дело – ощущать ее, и не понимать, что с тобой происходит?
Кто-то сказал: «Я мыслю – значит, я существую». Ну, правильно. Я СУЩЕСТВУЮ. Вопрос: где, и кто я? И где моя память? Она всегда выкидывает коленца. «Оказывается, вот что я помню, значит, не все потеряно?».
Последнее – спорно. С памятью и раньше часто бывали проблемы. Бывали, но когда? Да и бывали ли? – Памяти-то никакой нет.
Бывали проблемы, но бывали и просветления. Когда?
Он напряг ее, свою память, – и боль грозовыми раскатами поднялась откуда-то снизу и заполнила всю голову.
«Когда не болит голова». Это понятно. Сейчас она болит – это факт. Сильно болит, хотя терпеть еще можно.
«А зачем? Ты же умер».
