«А это еще что такое? Почему этот противный голос доносится, как бы, изнутри? Я умер?
«Непременно умер», – и под нос подсунули непонятное пугающее видение.
«Так вот оно что? Этого еще не хватало? Но сам же себе и возразил: «А ты чего ожидал? Тебя же предупреждали. Или и это забыл?».
Если предупреждали, то такое забыть не возможно.
Его извлекают из земли, – могилы, стало быть, – подсказывает услужливая память, – …, ну, допустим, – из могилы два монаха. «А почему, только из могилы? Из гроба, наверное? Зачем?».
– «Обмыть, и завернуть в саван. Так делалось всегда».
Тогда, понятно. Монахи – это яснее ясного. Это смерть. Но я же мыслю?
– «Мысли, – кто же тебе мешает. Мысли, сколько угодно, только не мешай им выполнять их скорбную работу».
– Подождите. Меня же закопают.
– «Конечно, закопают. Наверху не оставят».
– Но я же живой.
– «А это – спорно. Вот придет судья, – он и решит.
– Понтий Пилат? – Почему-то, на ум приходит только это имя.
– «Ну, конечно, как только, так сразу, и Понтий Пилат. Думаешь, иных нет?».
Мысли немного путаются, и из памяти вырисовываются все те же монахи.
– Зачем они меня сюда принесли?
– «Излишне сердобольные, – вот и принесли».
– И часто они так?
– «Тебя-то это не должно волновать. Принесли – и принесли. Не твоего ума это дело».
– А если моего? – Но ответа не последовало, а без ответа – какой разговор?
Но, все равно, от проблем с памятью никуда не деться. И все же, почему он помнит только то, что его, настолько же бессильного, куда-то тащили. Нет, несли, – конечно же, несли – на спине два … монаха. Даже один, а второй шел следом. Память этим, разумеется, не заканчивалась, и не с этого начиналась. Или это и не память, вовсе. И монахи – это не моего ума дело….
Наверное, монахи – не из памяти? Он уверен, что там были монахи, он уверен, что его кто-то нес на спине по шатким мосткам, и не по одним, а по веренице мостков, – это как пить дать. Ага! Память расширяется! Ура!
Наверное, он потратил много сил на свою память, поскольку ломота в теле не появилась, зато по все конечностям разлилась еще большая слабость. Надо расслабиться, отдохнуть, и …. А это находка, – «Спросить у девчонки, – уж ей-то нет повода меня обманывать».
И он, словно нечто физическое, воспринял свою первую радость, и тому что, он жив, если родилась такая находка, и тому, что есть девчонка. Он еще не знает, как легко можно убить радость. Стоит только понять, что давно не слышал ее голоса. Где она? Ушла вместе с памятью? И зачем она здесь была? Чтобы обмыть?
Последняя мысль была плохой мыслью. Отвратительной, просто, но это – куда ни кинь, – данность. Наличие большого количества монахов – намек о панихиде, или отпевании, что равнозначно. И это не может быть памятью, его памятью.
«Но я же жив», – он хотел, было закричать, но с языка сорвался только слабый стон. Он хотел помахать рукой, но ощутил полное бессилие тела.
«Неужели они не понимают?», – он рванулся из последних сил, и рухнул … на песок.
«На морском песочке я Марусю встретил, В розовых чулочках, талия в корсете …».
Песок был прохладным, и это принесло, пусть, и малое, но успокоение.
4.
– А чего это у вас человек на земле валяется? – Голос-то у Серафимы, хоть, и не громкий, но братия столько уже нагляделась, что и легкого шепота Кондратий обнимет.
– Курс молодого бойца Ольга с ним проходит. – Ну, вот еще один нашел время, когда шутить.
– А ну-ка, упал-отжался. Это я тебе, Дмитрий говорю.
– Никак, не может он. Упадет – рассыплется. Здорово, Серафима, как Бога тебя ждем. – Подчеркнуто пристрастно поклонился Алексий.
– Так, рановато меня к Богам причислять. Что случилось?
– Что случилось, что случилось? Митрий, как обычно, бревно проглотил. А теперь вот еще и парень .
– Я – про Дмитрия спрашиваю. Вижу, что не девка. Кто он? Откуда? – Серафима, – видел Алексий, – не сводит с парня глаз.
– Кто, – не знаем. Документ на Константинова племянника выписан, но это – не он.
– А чего не спросили?
– Некогда еще. Только-только принесли. Бредит, да с души рвет.
– Откуда принесли? Да, мне, – что? – клещами из вас ответы рвать?
– А мы разве не сказали? Из станицы принесли. Не удержались мы с Константином, на разведку сходили, там его и нашли, в балке.
– Ну? И что разведали? Бой тут был, кажется?
А пауза-то слишком долгой оказалась. И, пока Алексий справлялся с мыслями, к разговору подключился Константин. – Нет больше станицы. И твоего дома тоже нет. Совсем раскатали.
– Сам видел?
– А то, как же? Третий с краю. И снова танк в него въехал. Там и стоит.
– Парень-то что?
– Мы уже в обрат пошли, а Вилюй, словно с цепи сорвался.
– Не знает цепь ваш Вилюй, ну, да ладно, дальше давай.
– Мы его звать, а он перед балкой мечется и гавкает беспрестанно. Глядим, – а там, внизу, людина лежит. И шевелится. Ну, зачекерили мы его, и наверх еле подняли, хотя, – сама видишь, – бараний вес у него. А здесь уже все, что можно, из него выплеснулось.
– Племянник твой?
– Нет, как будто. Я, правда, его уже семь лет не видывал, могу и ошибиться. Хотя, как ошибиться, если у племянника шрам от ножа на левом плече? Гноится, если каверза какая, но в СВУ, все равно, взяли.
– Живой?
– Кто? Племянник? Ранили, а он в плен сдался.
– Знаю это.
– От кого? От Гали? – Но ответа Константин не дождался. – А этот, из каких: из этих, или из тех?
– А шут его знает. Бредит по-русски, по лицу не разберешь, русский он, или украинец. Не кавказец – однозначно.
– Так поднимите его, и укройте теплее.
– Вылечишь? – Все-таки не ожидал Алексий от себя «бабьей нежности», но сорвалась она с губ его.
– Ох! Какой шустрый! Я еще не знаю, что лечить, а он уже в пляс норовит парня пустить. Контузия, похоже, у него, а какая, – время покажет. К поминкам-то все готово?
– Митрий, зайца-то освежевал? Ну, и добро. Сейчас картохи свежей нароем …. Рыбу уже почистили, вчерашнюю, конечно, но испортиться не успела еще.
– А прошлогодней картошки не осталось? Мясо затушить лучше бы с прошлогодней картошкой.
– И эту найдем, – не всю еще съели. Свежей-то, думаю, тоже надо. Лук-подсад созрел, огурцы, помидоры, чего еще надо? А, горилки тоже имеется достаточно.
***
Он остро чувствовал, как его несколько грубовато поднимают, и водворяют обратно, но пока мог только мыслить.
«Теперь-то должны догадаться, что я – живой?».
Догадались, или нет, непонятно, но его укрыли чем-то тяжелым и теплым, так что сразу в жар бросило.
Разговор от него сдвинулся далеко в сторону, и, – он и раньше-то понимал через слово, – а теперь и подавно. И, все же, пришла надежда, что в этой женщине – его судьба, его спасение.
5.
Серафима придирчиво осмотрела припасы, и осталась довольна.
– Что же? Теперь посмотрим вашего гостя.
Ольга уже с ногами взгромоздилась на летнее лежбище Алексия, и заботливо промокала крупные градины пота на лбу парня, но испарина тут же покрывала его бледное лицо.
– Не просыпался еще? И не рвет больше?
– Нет, только стонет иногда. – Ольга попробовала соскользнуть с лежанки, но Серафима решительно придержала ее на месте. – Помощь твоя может понадобиться. Если надумала в медсестры податься, привыкай, – то ли еще будет?
«То ли еще будет? Неужели еще хуже бывает? Лежит человек пластом, пот с него градом льется …, – Что же еще хуже может быть? Ну, если только, что рвота? Или есть еще более страшное? Ой, а я еще застирать обещала …».
Ольга виновато глянула на Серафиму: «А я не ей обещала». – Он будет жить?
– Будет, если захочет.
– Как это, если захочет?
– Бывает и такое.
Но Алексий поморщился в своем углу. – Не пугала бы ты девчонку. На ней и так лица нет.
– Ну, это ты зря. – Сразу же, едва только просунулся в дверь, начал обретать свою игривость Константин. – Нет лица, – нарисуем. Это мы умеем. Правда, подруга?
– Сам ты – подруга. – Моментом огрызнулась Ольга. – Если его нет, то и не нарисуешь.
– А угли на что? И гуталин? Самое милое дело.
Но Ольгой уже старая мысль одолевала. – А как узнаешь, хочет он, или не хочет?
Ох! И развернулся бы сейчас Константин, да Серафима так сверкнула очами, что охальник тут же ретировался, заткнулся, по его личному мнению.
– Придет время, – узнаем. А пока ему сон – лучшее лекарство.
– Ой-Ой–ой! – Ненадолго, однако же, хватило его благочестия. – По стакану горилки на каждый глаз, – вот и все хочет-не хочет.
– Ох! И распустились вы тут, – смотрю, – без Анисима. – Однако прежней строгости в ее словах уже не было, и у Константина отлегло от сердца.
– И не от нас это зависит. – Переключилась Серафима на Ольгу. – Вот скажи, где его нашли? И почему он там очутился?
Ну, даже до таких вопросов Ольга еще не дошла, – не сподобилась она на это. Да, и это-то слово она от Анисима впервые услышала. Да, и вопросы Серафимы ее только сейчас заинтересовали, а так, – ну, нашли и нашли.
– Константин, а все-таки как его нашли?
– Как-как? Просто. Конева жинка нас вдоль балки отправила, поскольку в станице движуха вот-вот начнется. Мы Лоботряса – домой звать, а он, как заведенный, гавкает куда-то в балку, и круги наматывает …. Глядим, а над балкой чоловик на двери от туалета лежит. Ну, вытащили мы его. – Вдругорядь по одному и тому же месту Константин не стал ходить. Добавил только, что ни одного слова от него не услышали.
– И что? Ни одного слова не сказал?
– Не. Только пару раз про Ольгу спросил?
– Что-о-о? – Ого, даже Серафиму из себя вывел!
– Ничего, конечно. Да, он всю дорогу проспал. Солдат спит – служба идет.
– Поняла. Сегодня у Константина – «сухой» день.
– Для ухи еще и рыбки наловить надо.
– И рыбка ловлена. Не так ли?
– В уху мелкая рыбешка понадобится, а ее-то и нет.
