Борис Конофальский "Буратино. Правда и вымысел. Как закалялся дуб"

– Вижу, торговля у вас идёт, – продолжал Пиноккио, с любопытством наблюдая трагический конец бутылки в грязных лапах и липких губах бедолаг.

– Ты чего здесь рыскаешь? – пришла в себя Джульетта и почувствовала какой-то подвох. – Чего выискиваешь? Вот сынов позову, они тебе боки намнут.

– Не думаю, синьора, что вы такая дура, вы – женщина умная. Деловая, а посему дальновидная, – продолжал льстить Пиноккио, – и поэтому, прежде чем сынов звать, вы, наверное, захотите меня выслушать. Я ведь пришёл сделать вам предложение.

– Ой! Предложение? Мне? Порядочной женщине? – синьора Джульетта засмеялась. – Хлипкий ты какой-то, предложения мне делать. Мне бы кого покрепче, чтобы в плечах пошире, – она мечтательно улыбнулась, – чтобы обхватил и аж дух перехватило.

Буратино вовсе не имел ничего такого в виду, но он был мальчиком сообразительным и, чувствуя, что задел женщину за живое, продолжал с долей разочарования:

– А жаль, синьора, вы такая аппетитная женщина.

Эти слова опять польстили торговке, тем более что такого ей никто в жизни не говорил. И, расчувствовавшись, она была уже готова согласиться с предложением мальчика, но, видя это, Пиноккио её опередил:

– Нет, так нет, забудем это. Тогда я предлагаю начать со мной бизнес.

– Какой ещё бизнес? – спросила Джульетта, и всё её романтическое настроение тут же улетучилось.

– Общее дело.

– Какое ещё дело?

– Дело простое, будем вместе производить выпивку, вместе её продавать, а денежки делить поровну, – объяснил Пиноккио.

– Какие ещё денежки мы будем делить поровну? – от лирических настроений Джульетты не осталось ни следа, её лицо стало каменным и холодным, в глазах мелькнула ненависть. – А, ну, иди отсюда, хулиган.

– Синьора, Джульетта, я берусь наладить серьёзное производство выпивки и организовать сбыт. Для этого я приглашаю вас в свои компаньоны, вы известный мастер своего дела, поэтому предлагаю вам пост главного технолога. У нас будет много денег. Что вы на это скажете? – Пиноккио улыбнулся, чувствуя лёгкую победу.

– Что скажу? – задумчиво произнесла Джульетта. – А я скажу я тебе вот что: мурло ты деревянное, паразит ты последний, скотина носатая, свинья и хулиган. Вот что я тебе скажу.

– Синьора, – удивился Буратино, – я же предлагаю вам серьёзное дело и приличные деньги, вы будете получать двадцать процентов прибыли. Это же выгодная сделка.

– Выгодная? – неожиданно миролюбиво переспросила Джульетта, и тут же, перегнувшись через забор, попыталась схватить Буратино за волосы. – Убью, морда носатая! – завизжала она, когда Пиноккио умудрился отскочить.

– Да что вы, в самом деле, так волнуетесь? Да что я вам такого обидного сказал? – искренне удивился Пиноккио.

– Подлец ты, ой, подлец, у бедной вдовы и сирот последний кусок хлеба отнять хочешь, ни стыда у тебя, ни совести.

– Да наоборот же, я вам…

– Серджо, Фернандо, – заорала Джульетта, – где вы, лоботрясы, лазите, когда вашу мать лишают дела всей жизни, а вас куска хлеба?

Не дожидаясь появления братьев, Буратино ушёл. Раздосадованный, он прошёл под любопытными взглядами опохмеляющихся забулдыг. Он был в недоумении: «Почему? Почему эта тупая баба отказалась? – спрашивал он сам себя. – Неужели она не видит всех перспектив нашего сотрудничества? Ну, чёрт с ней. Не боги горшки обжигают, научимся и сами, эка невидаль. Обойдёмся и без семейных секретов тётки Джульетты. Да и не нужны нам эти реликвии, уверен, что там кустарщина сплошная, а нам нужны новые технологии».

За этими мыслями он не заметил, как добрался до рынка, где его ожидали остальные члены банды, чтобы начать игру. И они её начали. После игры, не очень-то удачной по сравнению с предыдущим днём, мальчишки разбежались по домам, где Буратино сразу начал:

– Синьор Говорящий Сверчок, у меня ничего не вышло.

– А чего ты такой радостный? – спросил Говорящий Сверчок.

– Да не радостный я никакой, просто возбуждённый, – объяснил Пиноккио, усаживаясь на кровать, – даже злой. Так бы и врезал по её бестолковой тыкве палкой, чтобы бородавки поотваливались.

– Значит, Джульетта тебе отказала? – задумчиво произнесло насекомое.

– В бизнесе отказала, дура старая, зато глазки строила.

– Наверное, обзывалась по-всякому, – предположил Говорящий Сверчок.

– Это уж как водится.

– А говорила что-нибудь о вдовстве своём печальном?

– Говорила.

– А о деле всей жизни, а о куске хлеба, а о бедных сиротах?

– Ну, да, куда же без её сирот, – усмехнулся Буратино.

– А схему аппарата ты хоть срисовал?

– Какой там, даже за забор не перелез, но я попрошу Фернандо, он посмышлёней, чем Серджо, он мне её срисует.

– Фернандо? – переспросил Говорящий Сверчок. – Ну, да, конечно. Возьмёт ватман, положит его на кульман и при помощи циркуля и транспортира начертит тебе чертёж с расчётом, с масштабами и проекциями. У него же образование инженерное, – насекомое засмеялось.

– Ну, тогда я попытаюсь пробраться в дом, – предложил Буратино.

– Знаешь, что я подумал? – вдруг оживился Говорящий Сверчок. – А что это мы огороды городим с этой дурой. Иди-ка ты лучше к синьору Фарелли.

– А кто это? – спросил Пиноккио.

– А это наш деревенский дурачок, он же наш городской учёный, никем не признанный гений. Кстати, справедливо непризнанный. Кличут его Дуремаром, хотя многим умникам есть чему у него поучиться.

– Какая забавная кличка, – усмехнулся Буратино.

– Эту забавную кличку дали ему наши городские ослы, которые сами ни в чём не смыслят и даже свою фамилию не в состоянии написать.

– Как бы там ни было, – сказал мальчик, – но мне кажется, что зря такие клички не дают, повод, очевидно, есть.

– Много ты понимаешь в кличках, – произнёс Говорящий Сверчок, – он, между прочим, очень талантливый, у него полсотни публикаций в серьёзных научных журналах. И по биологии есть публикации, и по химии, и даже по этой новомодной науке, по генетике.

– А за что его так прозвали? – не унимался Буратино.

– Всё из-за жажды познания, он весь наш городской пруд через свой сачок пропустил, лазил там с утра до вечера, весь в грязи и тине, пиявок ловил да мелких мух всяких и прочих водяных червяков. Человек пытался создать серьёзную научную концепцию о пользе водной фауны для здоровья людей. А когда его дура-служанка перебила ему каких-то мух, он её чуть не убил, сидел и плакал потом: «Дрозофилы, дрозофилы мои, дрозофилы». Из-за этих самых мух к нему даже какой-то иностранец приезжал по фамилии Вейсман. А один раз он спалил свой дом, к нему пожарные приехали, вытащили из огня и спрашивают: «Синьор учёный, что же вы делаете? У вас дом полыхнул, словно из керосина». А он им отвечает: «При чём здесь керосин, я просто вычислял молекулярную массу водорода». А пожарные ему и говорят: «Чокнутый вы какой-то, синьор учёный. Мы вам про пожар, а вы нам про какой-то водород-бутерброд». «Сами вы дурероды, – говорит им синьор Фарелли, – вы хоть знаете, что такое валентность?» «Вот и поговори с ним», – говорили пожарные, поудивлялись и уехали.

– А может, он интеллигент? – спросил Пиноккио.

– Нет, он человек очень достойный, никогда не якает и образованность свою не показывает, тихий и скромный. А главное – очень деятельный, хотя и не без завихрений. В общем, иди к нему и поговори с ним. Если будешь тонок, тактичен и дипломатичен, я уверен, что у тебя всё получился. Он сделает нам чертежи.

– А вдруг он меня прогонит?

– Попытаться надо. Главное в этом деле – преподнести ему нашу проблему как проблему научную, тогда он не устоит.

– Хорошо, – сказал Буратино и, запомнив адрес учёного, пошёл к нему.

Он нашёл уютный новенький дом с крыльцом и загадочной кнопкой у двери. Надпись под кнопкой гласила: «Кнопка электрического звонка. Не звонить – убьёт». И ниже пририсован череп с костями, очень выразительный череп, страшный. Буратино даже расхотелось знакомиться с человеком, у которого на двери висят всякие черепа, но он взял себя в руки и всё-таки решился нажать на кнопку, готовясь если не к смерти, то уж к неприятностям наверняка. Но не успел он поднести к смертельной штучке палец, как его напугал окрик:

– Ты что, негодяй, читать не умеешь? Что в школе не учишься что ли?

– В школе учусь, – заявил Буратино, ища глазами источник звука, – и читать умею.

– А что же в таком случае пальцы свои дурацкие тянешь? Или не для тебя черепа нарисованы и надписи написаны?

Буратино, наконец, увидел говорящего, тот стоял на подоконнике, высунув голову в форточку, на голове у него был ночной колпак, а на теле дорогой восточный, прожжённый в некоторых местах, халат. Под мышкой он сжимал книгу и неодобрительно смотрел на Пиноккио.

– Я свои пальцы тяну из экспериментального любопытства, – заявил наш герой, – интересно мне знать убьёт меня током или нет? А ещё мне интересно знать, как он бьёт, этот ток: больно или не больно.

– Хи, – хмыкнул тип в ночном колпаке, – а вы, я вижу, друг мой любезный, экспериментатор, – тон синьора стал заметно мягче, – а ток бьёт хорошо, вот вчера одного из ваших дружков так током дёрнуло, что волосы у него на голове встали дыбом и, кроме как слова «А-а-а», он ничего сказать не мог долгое время.

– Он был тоже экспериментатор? – поинтересовался Пиноккио.

– Нет, он был просто дурак, целыми днями звонил в звонок. То ли меня позлить хотел, то ли звук ему нравился. В общем, с тех пор, как у него поменялась причёска, я его больше не видел.

– Видимо, это самое электричество – вещь полезная, – задумчиво произнёс Буратино.

– А вы проницательный, мой друг. За электричеством будущее. И не слушайте тупиц, которые говорят, что это всего-навсего развлечение. Электричество пробьёт себе дорогу, помяните мои слова.

– Обязательно помяну, – пообещал Пиноккио.

– Ну, так вы будете нажимать кнопку? – поинтересовался синьор в колпаке.

– Да нет, знаете ли, наверное, не буду, – неуверенно сказал наш герой, – меня пока моя причёска устраивает.

– Жаль, – сухо заметил синьор в колпаке, – а то я статью пишу о вреде электрического тока для организма человека, а экспериментального материала и данных маловато. А делать выводы на одном эксперименте лженаучно. Знавал я таких мастеров, опишут один случай и уже выдвигают целую гипотезу. А я им говорю: «Нет уж, дудки! Где чистота эксперимента? Где экспериментальная база? Сколько экспериментов поставлено? Один? Один эксперимент – не эксперимент вообще!» – синьор в колпаке так разволновался, что даже высунул руку из форточки, чтобы взмахи руки подтверждали обоснованность его слов. – Серьёзные эксперименты не могут базироваться всего на одном опыте. К тому же каждый уважающий себя учёный должен ставить такие опыты и так их описывать, чтобы любой другой учёный мог воспроизвести и дать оценку трудам предшественника. Это и есть наука.

Буратино начал озираться вокруг, замечая, что он уже не единственный слушатель. Перед окном учёного стали собираться зеваки, которые с хихиканьем наблюдали за синьором в колпаке, вылезшим наполовину в форточку и читающем лекцию о правильной постановке эксперимента.

– Значит, кнопочку нажимать не желаете? – прочитав лекцию, спросил синьор из форточки.

– Ну, вам не стоит так расстраиваться, я думаю, у меня есть масса знакомых, которые могут понажимать вам её, – произнёс Буратино.

– Добровольно?

– Конечно добровольно, только вы потом уберите эту надпись с черепом, а я им сам ничего не скажу, пусть это будет для них сюрпризом.

– Хорошо бы, хорошо бы, – задумчиво пробормотал синьор из форточки, – неплохо было бы сделать несколько фотоснимков, опыты и эксперименты всегда надо фиксировать на фотоснимки. Это мой вам совет, дружище. Кстати, – оживился он, – а что вам, собственно, нужно?

– Я хотел поговорить с синьором Фарелли.

– Да? И о чём вы хотели с ним поговорить?

– О том, о чём я хотел поговорить с синьором Фарелли, я буду разговаривать только с этим достопочтимым синьором.

– Да? Любопытно, – сказал синьор в колпаке, – а если я скажу вам, что я и есть этот достопочтенный синьор.

– О! Как я мог не узнать вас, – воскликнул Буратино и для убедительности хлопнул себя по лбу ладошкой, – разрешите представиться, синьор Фарелли, меня зовут Пиноккио Джеппетто, и я прошу у вас чести поговорить с вами о серьёзной научно-технической проблеме.

– Любопытно, любопытно, а какова суть вопроса?

– Я хочу узнать о способах выделения спирта из спиртосодержащих растворов и устройствах, способных производить такие операции.

– Фу, – разочарованно сказал синьор Фарелли, – тоже мне проблема. Эту проблему может решить даже небезызвестная тётка Джульетта. Впрочем, меня радует, что в нашем городе есть ещё пытливые умы. Ах, глупая моя голова, что же я держу вас на пороге, – Дуремар закрыл форточку и вскоре открыл дверь, – входите и объясните мне свою проблему подробно, может, и помогу вам её решить.

Буратино вошёл и прямо с порога понял, что находится он в храме науки уездного масштаба. Вокруг, везде высились утёсы из книг. Колбы, реторты и пробирки составляли удивительные ансамбли. Самодельные трансформаторы и переменные резисторы в сочетании с банками для пиявок и прочими удивительными вещами создавали странную и даже таинственную атмосферу.

– Ой, какие! – только и смог произнести мальчик, рассматривая в банке крупных пиявок. – Какие крупные!

– А вы глазастый, – обрадовался Дуремар, – это редкий экземпляр, альбиум декаранотум. Водится исключительно в верховьях Нила, и я считаю, что это самый крупный из кровососущих водных червей.

– Да уж, – сказал Буратино уважительно, – здоровенная.

– Этот дилетант Шредер утверждает, что в мангровых лесах Латинской Америки водятся ещё более крупные черви. А я ему говорю: «Покажите, вы же там были». А он говорит: «Не могу, подохла, мол». А я говорю: «Покажите труп». А он не может. Да-да, не-мо-жет! А почему? Да потому, что все его латиноамериканские гиганты высосаны из пальца. И не столько из пальца, сколько из записок монаха Юлиуса, который сопровождал конкистадора Писарро. Я, знаете ли, не поленился съездить в Мадрид, чтобы прочесть описание червя, рукопись Юлиуса до сих пор хранится в королевской библиотеке. И что же я в ней читаю? А читаю я какой-то бред, этот самый Юлиус был, скорее всего, бухгалтер, он скрупулёзно подсчитывает, сколько они индейцев убили в бою, сколько повесил, а сколько обратили в христианство. Сколько собрали золота, он тоже подсчитал, а вот как начинает писать про природу, так начинается бред. Этот бухгалтер пытается описать птичку, так, чёрт его дери, он её даже классифицировать не может. Смешно читать, то синенькая птичка с жёлтым клювом, то жёлтенькая с синим, а третья, вообще, красивая и орёт, как резаная. Это, по-вашему, классификация?

– Нет, по-моему, это не классификация, – умудрился вставить Буратино.

– И я так думаю. А описание червя! Разве так описывают водных кровососущих червей! – синьор Дуремар так разнервничался, что забегал по дому, размахивая руками и задевая то и дело книжные утёсы, руша их. – Какая-то галиматья: то есть у неё глаза, то это и не глаза вовсе. Я даже не смог разобрать, кого он описывает: то ли пиявку, то ли измельчавшую анаконду. И я вам, друг мой любезный, заявляю со всей ответственностью, что так наука не делается, есть чёткие правила, придуманные не нами, и не нам их отменять. Есть серьёзная методика классификации водных червей, и никакой Шредер её отменить не в силах! Я этого не допущу. Я обязательно напишу в журналы «Водный мир», «Новости биологии» и даже в такой лженаучный журнальчик, как «Исследователь».

Учёный так распалился, что Буратино необыкновенно радовался тому, что он никакой не Шредер, а всего лишь Джеппетто. И чтобы как-то перевести разговор в другое русло, мальчик спросил:

– А вы что, записки Юлиуса на испанском читали?

– На староиспанском, – коротко бросил синьор Фарелли, – а этому негодяю Шредеру надо по его физиономии врезать его собственным описанием червя, чтобы он не пудрил порядочным людям мозги. Вот в следующем году на конгрессе обязательно врежу по его очкастой морде.

– А откуда вы этот самый староиспанский знаете? – продолжал Пиноккио свои попытки отвлечь учёного от горячей темы.

– Да он не особо от испанского и отличается. Я в молодости от скуки занимался мёртвыми языками…

– И древнегреческим? – уточнил Буратино.

– Да, и древнеарамейским, и шумерским, и древнееврейским.

– И что, всё выучили?

– Ну, не все, конечно, но на мои работы до сих пор ссылаются, сам Шлиман ко мне дважды приезжал. Об этом газета писала. Читали?

– Признаться, нет.

– Ну, как же, в прошлом году приезжал. Мы с ним обсуждали кое-что из истории и письменности древнего Средиземноморья. Умнейший, скажу вам, человек. Неужели не читали?

– Меня здесь не было в прошлом году, – объяснил Буратино.