Всегда буду благодарна маме за то, что она помогла вырастить мне сына в домашних условиях до трёх лет. Она подолгу жила у нас в Москве, на время увозила его с собой в Новосибирск. Перечитывая старые мамины письма, невозможно сдерживать слёзы – столько в них любви к нам и беспокойства о детях, внуках, всех родных и знакомых! И так всю жизнь и ни слова жалобы о себе, всегда говорила, что хорошо себя чувствует, что всё у неё есть и ничего больше не нужно. Политикой она не интересовалась, но во время перестройки в конце 80-х годов начала читать газеты. Надежда изменения жизни к лучшему появилась и у неё. Хорошо, что она не увидела, чем это закончилось в наше время.
Сестры вспоминают библейскую картину, когда в год тысячелетия христианства с совершенно белой головой с двумя косичками, в белой длинной рубахе она входила в речку на даче. До конца жизни почти в 85 лет по-прежнему делала всю домашнюю работу, постоянно ходила в церковь иногда по два раза в день. Я не помню, чтобы мама когда-нибудь болела и обращалась к врачам. У неё даже не было медицинской карты в амбулатории, и все зубы были целыми без единой пломбы. Уже в конце жизни у неё отломился кусочек переднего зуба, и после этого она стеснялась смеяться и прикрывалась кончиком платка. Сестра писала: «летает как пушинка» – маленькая, лёгкая, быстрая. Сила воли у мамы была необыкновенная. Перед смертью, когда у неё начались проблемы с желудком, она вообще прекратила есть, чтобы не доставлять лишних забот своим дочерям.
Наши родители всю жизнь прожили вместе, не считая военных лет. Они почти одновременно родились в одном селе и учились в одной школе. Жизнь родителей пришлась на тяжёлое время: революция, раскулачивание, Великая Отечественная война и тяжёлые послевоенные годы. И всё это время на их обеспечении были дети и беспомощные родственники, за которых они считали себя ответственными. В постоянной заботе – накормить, одеть, вырастить и выучить они ещё старались доставить нам радость при тех скромных возможностях, которые у них были. Однако сами они не думали, что их жизнь чрезмерно трудна и умели быть довольными тем, что есть. Если мы с братом были недовольны едой, мама говорила: «хлеб белый, мягкий, есть сахар, что же ещё нужно!" Впоследствии эти слова стали вроде дома поговорки. Описание жизни моих родителей может показаться идеализированным. Но я так их воспринимаю их и благодарю судьбу за то, что именно они мне подарены.
В мае1976 года родители отметили "золотую свадьбу". Идее собрать в этот день всех родственников мама решительно воспротивилась, едва её уговорили отпраздновать юбилей в узком семейном кругу. Она буднично говорила: «Ну что особенного-то случилось?! Прожили и хорошо». Пример их жизни – подтверждение мудрых слов: "Великая любовь – это когда люди могут прожить в согласии всю жизнь".
1.4. Братья и сёстры
Володя – мой брат, с него и начинаю. Он моложе меня на 1,5 года и в детстве мы были неразлучны. Вовка выглядел типичным деревенским белоголовым мальчишкой, худым, крепким, хорошо сложенным с совершенно белой, выгоревшей на солнце головой. Хотя меня больше интересовали куклы, а его подвижные игры, было у нас много и общих занятий. Большую часть времени мы проводили на улице, но иногда в сильные морозы не выходили из дома. Тогда разглядывали бесконечно разнообразные ледяные узоры на стеклах, придумывали игры, сооружали из подушек крепости, из-за чего-то дрались. Поскольку я была старше и хитрее, ему попадало больше, а когда получала я, то хныкала и грозилась, что расскажу маме. Однажды выполнила своё обещание и за такую хитрость получила от мамы несколько мягких шлепков полотенцем. Это было моим единственным физическим наказанием в жизни. Больно не было, но реакция мамы была для меня неожиданной, я рассчитывала на противоположный эффект.
Окна и без того маленькие зимой полностью замерзали. Чтобы видеть, что происходит на улице, мы оттаивали на стекле круглые дырочки. Как-то ночью мы проснулись от суматохи в доме, все собирались на пожар. Горело какое-то здание вблизи и наши окна светились зловещим багровым светом. Мы с братом прилипли к этим дырочкам и долго не могли оторваться от зрелища огня.
Вовка был, конечно, непоседливый, озорной, горазд на всякие выдумки, при этом добрый и бесхитростный. Безусловно, он устраивал какие-то мелкие шкоды, но никаких злобных поступков, в общем-то, не было. В школе во все годы обучения у него был устойчивый имидж нарушителя дисциплины. Как-то меня, ученицу второго класса, как старшую сестру, учительница привела в его класс и показала совершенное им "преступление" – разлитую чернильницу. Я молча смотрела на парту с лужицей чернил и чувствовала себя соучастницей злодеяния. Мне было ужасно стыдно и в то же время очень жалко его, такого маленького и несчастного. После этого я боялась, что его выгонят из школы,
Брат Владимир и его дочь Анна
если он ещё что-нибудь подобное сделает, а меня опять поставят перед всем классом и будут говорить,a какой у меня его плохой брат.
Может быть, из-за такой репутации, а частично из-за своей неорганизованности, да и просто невезучести ему так и не удалось реализовать свои незаурядные способности – прекрасную память, аналитический ум, артистичность, сообразительность. А вот тяга к приключениям, даже можно сказать, авантюрность, осуществилась вполне. Где он только не побывал и что не делал! Работал в шахте, в геологических экспедициях на Севере, жил на Колыме, в Москве, в Тынде, работал в Йемене, участвовал в строительстве Байкало-Амурской (БАМ) магистрали. Наверное, столь бурная жизнь и специфические условия походной и строительной жизни, связанные со снятием напряжения с помощью алкоголя, полностью истощили его природные ресурсы, и в 57 лет он ушёл из жизни. По специальности Володя был геологом. Будучи в экспедиции вблизи Магадана, он познакомился со своей будущей женой Ниной, тоже геологом из Москвы. У них родилась дочь Мария и, к горю всей семьи, она оказалась больна и умерла в младенчестве. После этой трагедии Володя уехал работать на два года в Йемен. Жил он вблизи морского порта.
1969г. Владимир на стройке в Йемене
Худейте в посёлке для специалистов. Климатические условия там очень тяжёлые – летние температуры доходят до 51 градуса, но бытовые условия были организованы нормально. В свободное время знакомился со страной, занимался английским и арабским языками и подводной охотой. Ездил по узким, закрытым горным дорогам, вырубленным в скалах над бездонными пропастями.
Люди его там очень любили, впрочем, его всегда все любили. Он был щедрым, открытым, веселым и озорным. Иногда во время поездки в автобусе он пугал меня тем, что сейчас обратится к пассажирам и напомнит им, что надо в каждом мгновении жизни находить радость и предложит вместе спеть. Я понимала, что он может это сделать, ужасно трусила и грозилась выйти на следующей остановке. Детей у них больше не было, и после возвращения из Йемена семья распалась. Жена Нина осталась в их квартире, взяла из детского дома девочку, и Володя её усыновил, чтобы поддерживать материально до совершеннолетия. В Москве он не остался и поехал на строительство столицы БАМа Тынды. Там он вторично женился, и у них родилась дочь Аня.
В Тынде Володя был секретарём комсомольской организации строительного Управления и пользовался большой популярностью. Когда ноябрьская демонстрация проходила мимо его дома, все дружно кричали "Колесников, поздравляем!" – у него 7 ноября день рождения. Из собраний он устраивал такие шоу, что на них собирался народ как на концерты. В игру он превращал и все комсомольские дела и поручения. Например, в его обязанности входил контроль над массовой подпиской на газету «Правда». Дело, кто помнит, трудное, никто не хотел подписываться, и никто из распространителей подписки не набирал нужные проценты разнарядки. А у него было более 100%! Секрет прост: во время вечеринок с распитием спиртного он «подначивал» коллег: «А слабо каждому подписаться на 10 экземпляров газеты!» Ребята были при деньгах, и им было «не слабо». Столь неординарные приёмы принесли ему славу успешного организатора, и он был рекомендован на учёбу в Москву, чтобы стать профессиональным партработником. Он отказался, поскольку не только не разделял этой идеологии, но и был её противником. А его участие в комсомоле было необходимостью, которую он превращал в игру.
Зарабатывая большие по тем временам деньги в экспедициях и за рубежом, сорил ими направо и налево. В точности как его прадедушка Иван! Он мог выстроить в ряд официанток в ресторане и щедро всех одарить. Женщины его любили, выглядел он отлично – высокий, стройный блондин, остроумный, артистичный. Он всегда хорошо одевался, по тем возможностям, конечно. Он тоже увлекался женщинами, но в двух своих браках не был счастлив. Однако и женам, и родным с ним тоже было нелегко. Он надолго пропадал, не писал, не звонил. Все волновались, особенно переживала, конечно, мама. Когда же приезжал домой, сердиться на него было невозможно. Всех обнимал, целовал, смешил. Была у него какая-то изначальная сибирская широта души, усиленная пребыванием в суровых условиях жизни. Со мной он держался всегда как младший брат, был мягок и уступчив. При этом даже я видела иногда в нём дедушку – властного, уверенного в себе, не нуждающегося в советах.
Однажды, улетая из Москвы, он позвонил мне из аэропорта. Я поторопилась сказать, что он оставил у нас шарф. Не дав мне закончить, он сказал: "О чём ты говоришь! Какой шарф! У нас две минуты на прощание!" И это были вещие слова, я никогда уже не видела его прежним, возвратился он смертельно больным. И я повела себя самым трусливым образом. Делала вид, что болезнь излечима, ни разу не поговорила с ним серьезно и честно, хотя знала, что ему осталось жить два-три месяца. Только один раз мы прямо и долго посмотрели друг другу в глаза и всё поняли без слов. Мне кажется что сейчас, отойдя от суеты деловой жизни и кое-что, осмыслив, я могла бы с ним обо всем поговорить, но тогда у меня просто не хватало на это духовных сил. Единственное, что я сделала – с его согласия пригласила священника. Пришел довольно молодой монах и говорил с ним несколько часов. Из того разговора до меня дошла только одна, но самая существенная деталь – Володя смерти не боялся. Умер он красивым, не успев похудеть. Хорошим он был человеком, если, перенеся такие страдания, мужественно ушёл из жизни и при этом удостоился предсмертного соборования.
Брат Юрий
Двоюродный брат Юра, сын маминой сестры Елены, был почти как родной, поскольку подолгу жил в нашей семье. Родились мы почти одновременно, он на 18 дней после меня. Мама кормила его грудью, так что он ещё и мой молочный брат. Во время войны они жили с матерью в Новосибирске, но поскольку выжить там было ещё труднее, чем в деревне, тётя Елена привезла его к нам. Из той поры сохранилось семейное воспоминание. После приезда сели ужинать и на стол как обычно поставили большой эмалированный тазике с варёной картошкой. Юра в волнении закричал: «мама, быстрей хватай вот эту рассыпчатую!» Запомнился ещё его белый свитер. Мне он так понравился, что я решила в будущем выйти замуж за мальчика в таком свитере. Но сам Юра как кандидатура не рассматривался, и потому что брат, да и вообще тогда никаких кандидатур ещё не было. А мое детское пожелание по поводу белого свитера сбылось.
Старшая сестра Зоя была настоящей красавицей – зелёные глаза, ослепительной белизны и ровности зубы, пышные светлые волосы. В школе она пользовалась успехом и не только из-за красоты, но и из-за общительности, весёлого и доброго нрава. Ей, как девушке умеющей хорошо излагать свои мысли и обладающей хорошим голосом, было поручено передавать сводки Совинформбюро с военных фронтов по местному радио. Каждый день ранним утром она приходила в радиоузел, читала сводки на телетайпе и передавала в эфир. Радиоузел располагался в бывшем здании церкви и сейчас, глядя на фото восстановленного храма, Зоя вспомнила как она, забыв однажды ключ, пролезала внутрь через одно из окон. Даже дедушка выделял Зою из своих внуков, говоря: "Она Колесниковой породы"!
Сестра Зоя
На переменках Зоя сбегала вниз по лестнице (начальные классы располагались на первом этаже, а старшие – на втором) и я очень гордилась, что у меня такая взрослая и красивая сестра. Когда мы с братом ещё не учились в школе, Зоя приносила нам маленькие конфетки-подушечки бежевого цвета, которые иногда выдавали ученикам. А она сберегала их для нас младших. Какую же надо было для этого иметь любовь и мужество девочке, которая тоже хотела сладкого. И ещё на эту тему. Когда в доме появлялось мясо, делали пельмени. Из-за ограниченного количества распределялись они по счёту, но нам с Вовкой доставалось, конечно, изначально больше. Но все равно мы быстро их съедали, и тогда Зоя подкидывала нам из своей тарелки. Привычку считать пельмени я сохранила до сих пор, хотя в этом теперь нет никакой необходимости.
Зоя училась в Ленинградском финансово-экономическом институте. Выбор этот был случайным. Вместе с подружками они приехали в Новосибирск, для поступления институты, но прямо на вокзале их встретил представитель из Ленинграда и предложил учиться там. Видимо, в тяжёлые послевоенные и после блокадные годы желающих ехать этот город было немного и «гора сама пошла к Магомету». Студентам, живущим далеко от дома, приходилось особенно трудно – стипендии маленькие, а помощи ждать не откуда. Зоя рассказывает, как в комнате общежития девушки попеременно ходили вместо лекций в очередь за хлебом. В этот день добытчику доставалась горбушка. Из-за этой горбушки она часто ходила в очередь за других. На свою более чем скудную стипендию она ещё умудрялась привозить нам подарки.
Дни её приезда на каникулы были необыкновенно радостными. После опустошения коробок с конфетами мы ещё долго их нюхали, вкусно пахло шоколадом. Привозила она и разные новшества, например, обычный творог превращала в необыкновенное лакомство – сырковую массу. Однажды она привела к нам переночевать какого-то солдата, с которым она ехала на грузовике из Черепаново. Ему нужно было ехать дальше, а знакомых в нашем селе не было. Утром он нас щедро вознаградил за гостеприимство, разрезав один из двух арбузов, которые вёз в подарок домой. Так мы впервые попробовали это чудо. Большой радостью было уговорить Зою пойти купаться на реку. Мы рассказывали ей о своих делах и демонстрировали умение плавать.
Запомнился приход к нам Зоиного жениха Валентина. В нашем бедном доме он выглядел как принц – красивый, высокий, в форме летчика, ну просто как из кино "Воздушный тихоход". Там пелась, бывшая тогда популярной, песенка: "потому, потому, что мы пилоты, небо наш, небо наш родимый дом …" Мама в качестве угощения нажарила сковородку картошки, Валентину понравилось, что она нарезана брусочками (как картофель фри) и он очень её хвалил.
Валентин был сыном врачей-ветеринаров Павла Федотовича и Клавдии Андриановны Харчиковых. Они, как и наша семья, жили во время Второй мировой войны и некоторое время после неё в посёлке Маслянино Новосибирской области. В детстве я его не помню, он был на 14 лет меня старше, и между нами была пропасть в целое поколение. Но мы с братом и двоюродными сестрами часто заходили к его родителям на Ветеринарный участок (Ветучасток), потому что там работала наша тётя, тоже врач-ветеринар.
Место было для нас притягательным своей необычностью: запах карболки, станки для животных, конные грабли, на сидении которых так было удобно расположиться. Дом стоял на большом дворе со старыми берёзами и яблоньками-дичками, которые в своё время посадил мой дед Никифор. Росшие маленькие яблочки, ранетки, казались необыкновенно вкусными, их можно было рвать, сколько хочешь. Был там и колодец с воротом, в глубину которого мы любили смотреть. Клавдия Андриановна уютно круглая, с веснушчатым тоже круглым лицом была очень приветливой и всегда нас чем-нибудь угощала.
В школьные годы сестра с Валентином не встречались. Он был старше её на 4 года и их пути не пересекались. По рассказам Валентин впервые заметил её, когда она училась в 10 классе. Он приехал в отпуск будучи лётчиком, и они встретились, не знаю при каких обстоятельствах. Зоя передала мне только его слова по отношению к ней: «Ах ты, какой чертёнок!» Возможно, он ещё не думал о женитьбе, но мать Валентина давно заметила Зою и хотела видеть её своей невесткой.
Валентин служил тогда в Баку, там же жила и его мать, отец уже умер. Клавдия Андриановна пригласила Зою к себе в гости, написала и родителям с просьбой отпустить её и заверениями самого благородного поведения со стороны сына. Как раз перед этой поездкой папа послал Зое в Ленинград, где она училась в финансово-экономическом институте, отрез шёлка на платье. Послал ей также и письмо, где он разрешал поездку с надеждой на её благоразумие или что-то в этом роде. Я письмо читала, но дословно не запомнила. Так что она поехала в гости нарядная, как и полагается невесте.
Зоя рассказывала, что Валентин не мог её встретить, в этот день он был занят в полётах и отпустить его не могли. Дисциплина была, абсолютно жёсткой. Встречали её два приятеля Валентина. Они много шутили: «Ах какая хорошая невеста! Мы постараемся её отбить». В конце этого визита Валентин сделал ей предложение, и она возвратилась в Ленинград.
В следующий раз они приехали вместе, уже будучи женатыми. По случаю их бракосочетания у нас «гуляли». Дети, в том числе и я, будучи подростком, в этом участия не принимали. Мы с братом и с его другом Лёней расположились ночевать на сеновале, что-то подстелили на сено, но не спали. Было очень весело, окна светились, мы наблюдали за гостями, в сенях стояло ведро с вкусной брагой, мы туда заглядывали, черпали кружкой из ведра и пили, ничем не закусывая. Наверняка все захмелели, но неприятных последствий я не помню.
С приездом молодожёнов в доме создалась настоящая атмосфера праздника. Зоя весело распевала: «жил кузнец весёлый за рекою никого собой не беспокоя…» и "раскудрявый клён зелёный, лист резной…", пришивала плечики к платью, готовясь вечером идти в кино. Валентин посмеивался, беседовал с нами, устроившись на бревнах перед домом. Мне он подарил томик Пушкина, расспрашивал, что я читаю, и какие писатели мне нравится. Затем молодые отправились праздновать к родственникам Валентина в Новосибирск и взяли меня с собой. На многолюдной вечеринке по случаю свадьбы я безутешно плакала, не знаю о чём, возможно, просто почувствовала себя оторванной от привычной среды. Полагаю, что изрядно подпортила им праздник.
Несколько лет, когда Валентин учился в Военно-воздушной Академии им. Н. Е. Жуковского, они жили в Москве. После её окончания он был направлен на службу в Ахтубинск – военный городок на Волге. Там проходила подготовку команда космонавтов, в числе которых был и Валентин. Об этой стороне его работы никто не знал. Он никогда и никому ничего не рассказывал, строгие тогда были порядки. Однако для полётов Валентин оказался слишком высоким и по этому параметру не прошёл.
Валентин был лётчиком – испытателем, понятно, что работа предельно опасная. Будучи уже на пенсии, рассказал, за что получил первый орден «Красная Звезда». Случилось это так. При испытании нового самолёта пилоты не могли вывести его из штопора, и вынуждены были катапультироваться. Это происходило раз за разом и, когда пришла очередь Валентина, случилось то же самое. Он попытался открыть люк, чтобы выпрыгнуть, но крышку заклинило. Тогда от безысходности он стал лихорадочно нажимать на все кнопки, и самолёт вышел из штопора. Впоследствии при разборе полёта он не мог рассказать, как он это сделал, но по записывающим приборам последовательность его действий установили. В дальнейшем всё было в порядке, а Валентин получил орден. Впоследствии наград у него было множество.
В Ахтубе, по воспоминаниям дочери Валентина Татьяны, можно было увидеть известных космонавтов. Она, например, встретила в своём подъезде Германа Титова. Многие жители поселка знали их лично, и о каждом из них складывалось общественное мнение. Валентину Терешкову там не очень любили, считали заносчивой, а знаменитая лётчица Марина Раскова, наоборот, пользовалась славой простой и приятной в общении. Известная учёная-математик и талантливая писательница Елена Венцель тоже там бывала и пользовалась популярностью из-за своих рассказов на тему местной жизни. Она публиковалась под псевдонимом И. Грекова (вместе звучит как Игрекова). Мне нравятся её произведения, особенно роман «Кафедра».
И я побывала в этом посёлке в гостях семьи сестры после окончания третьего курса института. Денег у меня было немного: летняя стипендия плюс то, что получила за работу на практике. Их хватило на билет и на мелкие расходы. Ехать надо было четверо суток, с пересадкой в Москве, но меня это ничуть не смущало. Случайно в том же вагоне оказался мой сокурсник Яша Ш.. Не помню, что мы что-нибудь ели, но довольно весело провели время. От Москвы до Ахтубы я ехала на верхней боковой полке без постельного белья и питалась твердокаменными пряниками, которые купила на свои последние деньги у Павелецкого вокзала. Могла ли я в то время представить, что через много лет буду почти ежедневно ходить через Павелецкий вокзал и покупать в той же булочной сладости для чаепития в институте.
Ахтуба расположена довольно близко к Астрахани, на одном из рукавов Волги и многие местные развлечения связаны с водой: пляж, рыбалка, пивные вечеринки с раками. Правда, пива я тогда не пила и раков есть отказывалось, но не могла оторваться от неповторимых астраханских сахарных арбузов и помидор. У Валентина было всё оборудование для рыбалки: лодка с мотором, мотоцикл с прицепом, снаряжение для лова. В мой приезд мы ходили с большой компанией на Волгу. Поймали много рыбы, в том числе громадную щуку, варили двойную уху в ведре, купались.
Из своих бесед с Валентином помню только, что он интересовался моими знаниями в физике. Их как раз почти не было, экзамены были в прошлом и всё забыто. По окончании срока моего посещения Валентин купил мне обратный билет, щедро снабдил деньгами, и я ехала домой со всеми удобствами и даже обедала в ресторане.
Летчиком-испытателем Валентин был до определённого возраста, а затем перешёл на должность инженера-конструктора и закончил службу в должности подполковника. После выхода на пенсию Валентин мог выбирать любое место жительства в стране. Большинство его коллег устроились в Москве, в Крыму или в Прибалтике, но он предпочёл Новосибирск – область, где родился, и где жили родные жены, т.е. наша семья.
На пенсии Валентин оставался по-прежнему немногословным, казался отстранённым, но на самом деле был в курсе всех событий политических и бытовых. Например, перед тем, как я к ним прилетала из Москвы, он, зная мою приверженность последней моде, всегда точно предсказывал, как я буду одета. Например, «Валентина явится в длинном пальто и сапогах на платформе» и не ошибался. С сестрой они вечно дурачились и разыгрывали друг друга. Она ему грозила, что поместит его в Психиатрическую клинику для лечения от алкоголя. А он, подходя тихо сзади, обнимал её, она громко вскрикивала от неожиданности, а он говорил: «Ну и кто у нас поедет в клинику?»
Татьяна и её сын Аркадий
Специальность Зои оказалась подходящей для жены военного, и она всегда имела и никогда не была домохозяйкой. Вокруг неё всегда кипела жизнь, она придумывала разные мероприятия, вроде домашних праздников, походов в кино, ресторан, театр. Театр она так любила, что перенесла свой день рождения с 27 на 28 марта – день театра.
Дочь Зои Татьяна училась в Новосибирском Университете и жила в общежитии Академгородка, где и познакомилась со своим будущим мужем Яковом Гринбергом, тоже студентом Университета. Ещё, будучи студенткой, она родила сына Аркадия. В свой очередной приезд в Новосибирск я поехала посмотреть малыша. Запелёнатый мальчик тихо лежал на столе рядом с конспектами. Всё было как обычно – забегали студенты, Таня спокойно с ними обсуждала свои учебные дела, и никаких признаков наличия в помещении грудного ребёнка не было. Я невольно сравнивала эту ситуацию со своей, когда весь уклад нашей жизни был ориентирован на «пеленашку». Мне было так жалко малыша, что возвратилась я в слезах, однако печаль моя была напрасна – Аркаша вырос красивым и умным, набирался ума с пелёнок в буквальном смысле слова. Татьяна, выйдя на пенсию, страстно увлеклась рисованием. На её счету несколько персональных, ряд международных и многих городских выставок, шесть изданных книг с её картинами.
По положению в возрасте между сестрами я средняя. Появилась я на свет в самом центре Новосибирска, в роддоме N1 по ул. Урицкого и мало что помню из раннего детства. Сохранилась память о каком-то неизвестном, но прекрасном запахе, он возникает в течение всей моей жизни мимолётно, на какие-то мгновения, порой в совершенно неподходящих местах. Всегда пытаюсь понять, откуда он и что может так чудесно пахнуть, но мне никогда это не удаётся. Зато хорошо знаю, какого происхождения один из самых неприятных для меня запахов – рыбий жир. Вероятно, меня поили им насильно, потому что я помню своё отчаянное сопротивление и железную кровать с пружинной сеткой. Пожалуй, это самое раннее визуальное воспоминание. Другая картинка из детства тоже не очень чёткая. В ней папа, только что пришёл, ещё одет в своё пальто из нерпы, ставит портфель на стол и вынимает из него печенье.
Следующее запомнившееся событие уже чётко датировано – лето 1941года, мне 4 года. Старшая сестра срочно забирала нас из летнего лагеря из-за начавшейся войны. Она вела нас братом Володей по лесу, вернее, его несла его на руках, а я плелась сзади. В суматохе каким-то образом она нас потеряла, с трудом нашла и привезла домой. Дальнейшие события я знаю уже со слов сестры Зои, которой было тогда 14 лет. Отца мобилизовали в первые дни войны, мама с братом на руках и сестра за руку со мной провожали отца на фронт. Уезжающие с трудом вырывались из объятий своих родных, и на ходу прыгали в товарные вагоны.
Судьба распорядилась так, что каждый свой возрастной период я проживала в разных географических местах. Сознательную часть детства провела в селе Маслянино Новосибирской области, юность в Новосибирске, зрелые годы в Москве, а пенсионные в Израиле. После окончания инженерно-строительного института (НИСИ) работала в качестве архитектора в проектной организации. Вышла замуж, переехала в Москву. Там работала сначала в научно-исследовательском институте, затем поступила в аспирантуру. После защиты диссертации стала преподавателем, закончила докторантуру, после защиты докторской диссертации получила звание профессора и завершила свой рабочий путь в качестве заведующей кафедрой.
Моя семья. Сын Михаил и муж Виталий
Мой муж Нагинский Виталий Михайлович учился в Ленинградском Кораблестроительном институте (сейчас Сант-Петербургский Морской Технический Университет) и работал по профилю полученной специальности. Сын Михаил получил профессию инженера – строителя и специалиста по IT–технологиям. Подробное описание фактов моей жизни изложено во второй и третьей части книги «Три земли моей жизни».
Младшая сестра Галина родилась в Маслянино и была настоящим подарком всей семье. Она не только продлила молодость нашим родителям (ведь маме в то время было почти 45 лет), но и единственная из всех детей прожила с ними до последних минут их жизни. Мы же получили любимую младшенькую сестренку. Галочка была спокойным ребенком, не доставляющим никому хлопот. Родилась она 31 августа, так что первого сентября мама была ещё в больнице. Уходя в школу из дома, где не было мамы, я чувствовала себя почти сиротой и едва скрывала слёзы. Встретившая меня по дороге соседка-врач сказала о появлении сестры. Мы по очереди дежурили около кроватки Галочки, когда её оставляли под наш надзор. К лету она подросла, очень быстро начала ходить, и мы повсюду таскали её за собой.
Помню, как залезая на сеновал, передавали её по лестнице из рук в руки. Как только не уронили! Но думаю, что Галочке это нравилось, во всяком случае, она никогда не плакала. Однажды ей попала в глаз соринка, и она никак не хотела открывать глаза. Я испугалась и тут же дала себе клятву, что, если она ослепнет, я всю жизнь буду с ней. Галочка сидела у меня на руках спокойная, хорошенькая, одетая в сшитое мной синее в горошек платье, но глаза не открывала. Как я её уговорила это сделать, не помню, но всё обошлось, и наша сестренка осталась с красивыми карими глазами. Я уже тогда шила ей платья одновременно с платьями для кукол. С моими изделиями случались иногда казусы. Так, во время крещения Гали у платья, сшитого к данному торжеству, оторвался рукав.
Взбунтовалась Галочка только когда мы переехали в Новосибирск, где у нас не было коровы. Она долго отказывалась пить городское молоко, плакала и требовала наливать ей молоко "из кринки", значит, непосредственно от коровы. Пришлось найти корову в городе. Иногда она требовала молоко ночью, и тогда папа вставал и шёл к молочнице. Мы же с Володей без сожаления расстались с деревенским молоком и вместо него с удовольствием пили чай с французскими булками, макая их в блюдечко с сахаром. Но ребёнок, ещё знающий истинную природу вещей, понимал, что его отлучили от настоящего, натурального продукта. Здесь же, в доме дяди Никиты Галочка совершила свой вариант полёта – с кровати через открытый люк в глубокое подполье (мой будет описан далее). Счастливым образом она упала на кучу картошки, и падение не причинило ей никакого вреда.
В отличии от меня, в детстве она была совершенно бесстрашной. Как сейчас перед глазами картина. С крутого склона, где и взрослые парни-то боялись спускаться, на маленьких лыжиках несется крошечная фигурка в развевающемся синем сшитом мной пальтишке. Я вместе с другими с замиранием сердца смотрела издали, но почему-то не запрещала ей это делать.
Когда перед окончанием Новосибирского института инженеров железнодорожного транспорта встал вопрос о её распределении на работу, я попыталась поспособствовать тому, чтобы её оставили в городе с родителями. Прилетела в Новосибирск, надела красивый костюм и отправилась к ректору. Секретарю подала очень редкую для того времени визитную карточку, отпечатанную в Финляндии во время моей стажировки, где значилось что я доцент столичного престижного вуза. Это всегда производило впечатление, и ректор меня принял. Не знаю, помог ли этот визит или что другое, но Галя осталась в городе, работала в том же институте, где училась в отделе научно- исследовательских работ, а затем преподавателем.
Галина и её сын Степан
Сына она назвала Степаном, в честь нашей матери Степаниды. Он был необычным ребёнком, очень умненьким, но несколько агрессивным. В его играх самолёты терпели крушение, машины падали в пропасти, всё естественно начисто разбивалось. Чтобы завоевать его расположение я, вспоминая детство, придумывала аварии ещё ужаснее и создала абсурдные ситуации. Сначала смотрел на меня с удивлением, а потом признал во мне достойного партнёра для игр. Его правдивостью, передавшейся по наследству от мамы, развлекали гостей. На вопрос: "Стёпа ты меня любишь?», он твёрдо и уверенно отвечал "нет". Следующим вопросом был «У кого самое красивое платье?», он тут же совершенно безошибочно указывал, даже если только что сказал, что эту тётю не любит. Степан стал специалистом высокой квалификации в области IT технологий.
Разница в возрасте между старшей и младшей сестрой в 21 год создавала забавную путаницу в родственных отношениях между членами семьи. Галина в неполные два года была уже тётей, а в 23 года стала бабушкой, хотя и двоюродной, а её сын Степан – дедушкой в 18 лет, поскольку его двоюродная сестра Таня только на 2 года моложе его матери. Во всем этом без генеалогического дерева просто невозможно разобраться. Его я, кстати, составила для обеих семей моих родителей. Однажды маленький сын Тани Аркаша, пытаясь в компании сконцентрировать мое внимание на себе, постоянно обращался ко мне "Валя, Валя…". Мой сын к этому отнесся ревниво и строго ему сказал:
– "Какая она тебе Валя, она твоя бабушка!"
Все просто онемели, такого разговора в данный момент на эту тему никто не вел. Видимо, он слышал это раньше, запомнил и весьма уместно использовал.
Кстати, Стёпа родился в тот день, когда мою докторскую диссертацию утверждали в ВАКе (Высшая Аттестационная Комиссия). В те времена это была страшная процедура, связанная с многими месяцами ожидания и нервотрёпки, анонимными письмами и другими "прелестями". Эксперты ВАКа были недоступны для общения и чуть ли не священными особами для соискателей степеней. Впоследствии, и я сама отработала в этом качестве лет 7-8. Но «утечки» информация всё-таки были, и я знала, что сегодня рассматривают мою работу. Знала я и что сестра Галина вот-вот станет матерью и с нетерпением ждала звонков. Двойного напряжения не вынесла и уснула на диване рядом с телефоном. Звонок показался громом и строгий незнакомый голос спросил: "Здесь проживает доктор технических наук …?" Оказалось, что это даже не мой знакомый, а Сам Эксперт, который вёл мое дело! Вот бы удивился, узнав, что я спала! И сразу после этого второй звонок – родные поздравляли меня с племянником. Вот такие счастливые бывали дни.
1.5. Семейное древо
Родословную нашей семьи я разработала в трёх видах: иерархическая схема поколений с указанием имён и дат жизни; полная родословная по компьютерной программе со всеми связями и подробными данными; дизайнерский вариант в виде дерева, который здесь представлен.
Глава 2. Мир детства
2.1. Наша Сибирская Швейцария
Маслянино,куда наша семья переехала в начале войны, было большим селом уже к концу 19 века. Село находится в 176 км от Новосибирска и в 68 км от железнодорожной станции Черепаново. Есть сведения, что первые его поселенцы были кержаками (староверами), они пришли в это место с Ермаком, который начал заселение Сибири в 1581 году. Официально Маслянино было основано в 1644 году и получило свое название от масла шелковичного льна, который здесь издавна выращивался на отвоеванных у леса территориях и обрабатывался жителями сначала самостоятельно, а потом на местном льнозаводе.
Первые дома располагались вблизи построенной староверами церкви, на низком месте, покрытом крапивой у небольшого ручья. По всей вероятности, это место находилось как раз в районе нашего дома, поскольку клуб (бывшая церковь) был рядом, а чуть ниже, на границе нашего огорода протекал ручей. Во время прибытия нашей семьи в Маслянино ручья уже не было, от него осталось сухое русло, заполняемое только весенней водой. В 1896 году (возможно на месте старого храма) была сооружена церковь в честь Святителя Николая Мирликийского. По преданию храм получил имя от иконы, подаренной Николаем 2 во время посещения села по пути в Японию. В конце 20-х годов следующего столетия церковь закрыли. Её частично разрушили, купол снесли, иконы сожгли и устроили в здании сначала зернохранилище, потом клуб. Нам детям и в голову не приходило что клуб, куда мы ходили в кино и на разные развлекательные мероприятия, был церковью, а сад её территорией. Сейчас она восстановлена, и я передала туда в дар написанную мной икону Святителя Николая.
Место, где располагалось поселение, весьма живописно и сейчас его в прессе называют Сибирской Швейцарией. Полноводная река плавно огибает его и разделяет застройку на две части, соединённые мостом. Центром в то время считался клуб в окружении так называемого сада – квадратный поляне, обрамлённой со всех сторон кленовыми аллеями. Климат Западной Сибири континентальный и было мнение, что именно в нашем посёлке он является экстремальным – с одной стороны полюсом холода, а с другой – местом самой высокой летней температуры. Сведения не проверены, но возможно, так оно и есть, рельеф этому способствует.
В холодные зимние дни всё тонуло в морозном тумане, воздух становился стылым, плотным, и физически ощутимым, из труб вертикально поднимался белый дым, морозные узоры на стеклах волшебно переливались разными цветами. Дорога блестела следами от санных полозьев, чистый снег скрипел под валенками, и к каждому дому вела прокопанная в снегу тропинка с сугробами по краям. В конце зимы, когда солнце начинало пригревать, на снегу образовывался наст – твердый покров, сверкающий в лучах солнца всеми цветами радуги. Мы с братом Володей в шерстяных носках без валенок выскакивали из дома и с восторгом бегали по насту, часто проваливались, но не останавливались, пока не набирали полные носки снега.
Весна приносила необыкновенные запахи талого снега, и ещё чего-то, что называется "пахнет весной". Сначала на солнечной стороне появлялись сосульки – мы их сосали, потом первые прогалины на поляне и первые ручейки. И, наконец, наступал ледоход. Ночью слышались выстрелы от ломающегося на реке льда, начиналась ежегодная суматоха по спасению моста. Иногда это удавалось, а иногда ледоход его серьезно повреждал, опоры моста были хоть и основательными, но деревянными. Утром мы бежали смотреть, как громоздятся серо – синие льдины и взбирались на те из них, что выталкивало на берег.
Летом выскочишь утром на террасу, трава во дворе покрыта росой, на паутинах она сверкает как редкие бриллианты, всё залито солнечным светом и предвещает жаркий день. К полудню воздух прогревается, дрожит и струится, если смотреть в конец улицы. В такие дни мы целыми днями пропадали на реке, забывая о еде. За пределами села начинались поля льна с ярко-синим васильками в них, и луга со множеством полевых цветов. Некоторые из них я видела только в Сибири, например, цветы очень точно называемые в народе "огоньками". Это были маленькие ярко оранжевые розочки, которые просто светились в свежей зелени. А в лесу встречались очень крупные пёстрые дикие лилии Радовали и посаженные цветы, и большой участок цветущих алых маков под окнами. Остались любимыми на всю жизнь запахи из того времени – цветущей черёмухи, сирени, маленьких огурчиков, помидорных веток, кустов смородины, нагретого солнцем соснового леса, речной воды , выпекаемого хлеба.
Любимый запах осени – от сжигаемой картофельной ботвы. Огороды уже пусты, только дымятся потихоньку костры, аллеи сада полыхают яркими желтыми и красными кленовыми листьями. А по утрам , когда мы с охотой после летнего перерыва бежим в школу, поляна покрыта белым инеем. Воздух осенью становился особенно прозрачным, хотя он всегда был необыкновенно чистым и благодаря окружающим его сосновым лесам и реке, а также благодаря полному отсутствию вредной промышленности и минимальному количеству транспорта. Выросшая в такой стерильной атмосфере я совершенно не переносила запаха бензина, и дальние поездки в автомашине были для меня тяжелым испытанием. Когда мы переехали в Новосибирск, я не могла поверить, что воздухом с запахом каменного угля можно дышать постоянно и всё ждала, когда же он исчезнет. Не дождалась, привыкла и перестала замечать.
Я счастлива, что провела свое детство в такой замечательной, чистой, прекрасной местности. Никто не обращал моего внимания на красоту окружающего мира, но, сколько я себя помню, я видела её во всём: в ёлочных игрушках, в узорах на лоскуточках тканей, в осколках цветного стекла, в книжных картинках и, конечно, в природе. Казалось, что нет прекраснее природы, чем та, что нас окружала. Позже я имела возможность убедиться, что на свете много мест более красивых, но страна моего детства до сих пор остается самой чудесной и неповторимой. К сожалению, я поддалась своему желанию снова всё увидеть и посетила это место через много лет. А ведь уже знала замечательное стихотворение Геннадия Шпаликова:
По несчастью или к счастью истина проста -
Никогда не возвращайся в прежние места
Даже если пепелище выглядит вполне,
Не найти того, что ищем, ни тебе, ни мне
Путешествия в обратно я бы запретил,
И прошу тебя как брата, душу не мути
А не то рвану по следу, кто меня вернёт?
И на валенках уеду в сорок пятый год
В сорок пятый угадаю, там где – Боже мой! -
Будет мама молодая и отец живой.
И на валенках уеду в сорок пятый год
В сорок пятый угадаю, там где – Боже мой! -
Будет мама молодая и отец живой.
2.2. Первые воспоминания
После начала второй мировой войны и мобилизации отца на фронт, мама с детьми вынуждена была переехать в Маслянино, где проживали родственники, и было больше шансов выжить. Я ничего не помню об этом переезде, но по рассказам старшей сестры Зои, он был нелёгким. Она вспоминала картину ночного Новосибирского вокзала, два этажа которого были заполнены лежащими на полу людьми. Зоя пробиралась между ними чтобы пройти на первый этаж за кипятком и увидела, как мужик тащит кошелёк из кармана спящего. Вор тоже заметил её и пригрозил оставить без глаз, если будет смотреть, куда не надо.
Так или иначе, до места мы добрались и соседка по дому Нина, между прочим младше меня на полгода, рассказывала , что хорошо помнит наш приезд и разгрузку багажа. Соседка и стала ближайшей подругой на всю жизнь до её ухода. К таким друзьям, оставшимся на всю жизнь, относился и Алексей Романенков (Лёня) и мой двоюродный брат Юра, о котором я выше упоминала, и двоюродные сестры Светлана и Ольга. Всех их, кроме Светланы, уже нет в живых.
Мы, как и все дети моего поколения, большую часть времени проводили на улице. Зимой катались на санках, по скату поляны и с ледяной горки, которую сооружала тетя в нашем огороде, поливая её водой из колодца. Катались на коньках, привязанных к валенкам по накатанной санями дороге. Весной бегали смотреть заторы льда, пускали кораблики в ручейках и лужах. Летом играли на поляне перед домом, прыгали через скакалку, и по расчерченным на земле квадратикам «в классики», играли в «бабки», используя для этого позвоночные кости не то овец, не то свиней. Лёня увлекался фотографией. Для проявления фото часто использовалась наша баня, маленькое окошечко которой было удобно занавесить. Красный свет создавался с помощью украденного с автомашины заднего огня. Это «геройство» совершил соседний мальчишка Шурка Ведерников. Он был выше всех ростом, и мы его звали «Жердяй». Даже сочинили с сестрой про него стих:
Идёт по улице Жердяй, Ведера, двухэтажный
Он свысока глядит на дом, на дом одноэтажный.
Мы обследовали все окрестности, уходили надолго на реку, в лес, словом, росли, как трава в чистом поле. И ничего плохого ни с нами, ни с нашими друзьями не произошло. Такое тогда было время и такое место, где взрослые могли быть спокойны за детей. На реке Бердь пропадали целыми днями, она для нас была целым миром, связанным с водой, солнцем, теплым песком, зарослями конопли. У всех были свои избранные места для купания. Я рано научилась плавать, но любимым моим местом было мелководье с чистым песчаным дном. Летом вода здесь прогревалась, и особенно сильно ощущался замечательный речной запах. Я часто одна играла с водой, подбрасывая её кверху, а она разлеталась сверкающими алмазными брызгами. На Берди мы забывали о времени и еде и возвращались домой только к вечеру голодные и с синими от долгого купания губами. Мне тоже очень нравился запах росшей на пригорке конопли. Из её стеблей мы делали тросточки, плели веревочки, а семена жевали, не подозревая об их свойствах.
Игры наши с Ниной начинались с раннего утра. Я, едва протерев глаза после сна, наскоро выпив кружку молока с хлебом или картошкой, бежала к Нине, или она прибегала к нам. Чаще всего играли у неё дома, у них было просторно, две большие комнаты, мать целыми днями на работе, дома только нянька, занятая хозяйством. Много игр было связано с войной, но в основном мы играли в куклы. Настоящих фабричных кукол не было, но у неё были две куклы с пластмассовыми головками, пришитыми тряпичному туловищу. Позже мы увлеклись бумажными куклами. Одну такую привезла Нине её тётя Вера из Томска. Кукол печатали на плотной бумаге с комплектом платьев. Я немедленно нарисовала себе похожую, производство кукол и одежды для них было поставлено на поток и продолжалось чуть не до 12 лет. Потом я перешла на реальный пошив вещей себе и своей сестре.
Мать моей подруги и её тётя Вера выглядели как дамы благородного происхождения, собственно, они такими и были, что подтверждалось их внешностью, поведением и гардеробом. У одной из них сохранилась с лучших времён горностаевая накидка. Она очень привлекала нас своими красивыми черными кисточками, которые мы потихоньку срезали для каких-то наших кукольных дел. Тетя Вера учила нас держаться прямо, с всегда подтянутым животом, не ходить разболтанной походкой и, наверное, многому другому, что, к сожалению, немедленно забывалось. Кто же слушается старых тёток, ей, наверное, было уже лет 35!
Под кроватью у подруги хранился горький шоколад, который её мать, в отличии от нашей семьи, получала по разнарядке вместе с другими продуктами. Мы понемногу его таскали, но, к сожалению, он был совсем не сладким, без сахара. Однако мы ели всё мало-мало съедобное. Особенно же любили печь пластики картошки на горячей плите. У нас плиты не было, только русская печь, а у Нины наоборот не было русской печи. Картошку мы пекли на крайних участках плиты, поэтому она получалась полусырой. Кроме того, она была ещё и в известке, плиту постоянно подбеливали, чтобы скрыть следы нашей кулинарной деятельности. Но всё равно картошка была очень вкусной и, наверное, поэтому я сих пор люблю её немного недожаренную.
1949 г. С подругой Ниной, я справа
Иногда Нина брала кусок хлеба и бежала к нам обедать: в большой компании было весело и всё казалось вкусным. Она вспоминает, что есть одна не любила и завидовала детям из детского дома, где по её представлениям было очень весело. Как-то она зашла к бедным соседям, о которых я выше упоминала, там жарили драники из собранной на соседних огородах перезимовавшей, перемёрзлой и полугнилой мелкой картошки. На сковороде лежало четыре черных драника, а едоков было трое – мать и две дочери и Нина очень ожидала, что её пригласят, но приглашения не последовало. Тогда она в слезах побежала домой и поведала няньке причину своего горя. Та тут же очистила картошку, натерла, вбила туда яйца, муку и испекла драники на чистом сливочном масле. Однако Нину они не утешили: «У них лучше, черные, а ты белые мне сделала». На Новый Год в доме у Нины и у дяди Никиты устраивались чудесные праздники, «ёлки». Сами ёлки были только что из леса, пушистые, до самого потолка, с дивным запахом хвои. Радостным было ожидание и подготовка к празднику. Мы старательно делали всевозможные игрушки в дополнение к имеющимся, разучивали стихотворения и репетировали инсценировки. У нас дома ёлку не устанавливали, не было места, а я, конечно, очень хотела. В моей памяти сцена, напоминающая жалостливые рождественские рассказы. Вечером, наскоро накинув пальтишко, выбегаю из дома, кругом темнота, только у соседей слабо светятся окна, выходящие на наш двор. А за ними нарядная ёлка – поблескивают цветные стеклянные шары, тихо качаются серебряные звездочки и снежинки. Я заворожено гляжу на это чудо, забыв про мороз. А на другой день прибегала Нина звать нас на ёлку. Меня одевали в выходное, фланелевое, белое с голубыми колечками по полю, платье. Мама Нины Мария Викторовна дополнительно меня украшала, превращая в барышню – завязывала на макушке голубой бант из ленты, красила губы, брови, щёки. Затем мы устраивали импровизированное представление: Нина всегда изображала моего кавалера и делала вокруг меня круги вприсядку. Детей набиралось много, и было очень весело. Все ходили хороводом вокруг елки, пели: "В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла…" В завершении праздника все получали подарки от Деда Мороза – кулёчки с домашним печеньем и конфетами.
Нина была смелой и решительной, чего про меня не скажешь, хотя со страху иногда совершаю весьма безрассудные поступки. Они с Вовкой храбро забирались на самый верхушки деревьев, а я оставалась на нижних ветках. Если это была яблоня с ранетками, которая росла у Нины в саду, то они бросали мне сверху спелые веточки. Пугали летучими майскими жуками, я их очень боялась, как и всех почти насекомых. Сейчас жуки меня не пугают, но их место заняли тараканы, которых в детстве я ни разу не видела. Странно, но в нашем тесном доме не было ни клопов, ни тараканов, только один любимый всеми сверчок. Равенство в наших отношениях с Ниной сохранялось за счёт моей изобретательности, умением выдумывать невероятные истории и рисовать.
Случались в нашей детской жизни и ссоры, и слёзы, и огорчения, некоторые, казалось бы, совсем незначительные запомнились. Детских книг у нас не было, а у Нины было несколько, дававших богатую пищу для воображения и образцы для рисования. В том числе было два букваря. Один из них, более старый её мать отдала мне, что было большим счастьем. Однако, через короткое время Нина, по какой-то причине, отобрала его. Собственный букварь я уже получила, когда пошла в школу. Однако Нина совсем не была жадной и старалась поделиться тем, что имела. Так, после вступления в пионеры она нашла дома кусок алого сатина, мы вместе вырезали из него нужный треугольник, а потом она обвязала его крючком. У неё самой был настоящий шелковый.
С пошива одежды для кукол началось мое увлечение шитьём. Мой первый само строчный "прикид" – блузка и юбка. Блузку я соорудила из старой папиной шелковой полосатой рубашки. Подшивая низ на швейной машинке тёти Лены, подровнять его не догадалась, и край получился волнистым. Благо он заправлялся в юбку, сшитую из папиных брюк. Выглядело, на мой взгляд, просто неотразимо. Гладить в те времена было сложным мероприятием. Надо было разжечь угли в утюге, размахивая им до нагревания и потом быстро гладить пока он не остыл. Швейной машинки у нас не было и приходилось проситься пошить на ней у соседей. Удивляюсь, что мне это разрешали, но без беды не обошлось, однажды я сломала иголку. Слово "беда" по отношению к столь мелкому происшествию отнюдь не преувеличение, швейные иголки были в то время на вес золота. Ужасно перепугавшись, я от безысходности пустилась в совершенно безнадежное предприятие: выпрашивать иголку у немногих знакомых, владельцев швейных машинок. На это было трудно решиться, я была робкая и застенчивая со взрослыми, но вина была столь велика, что пришлось себя перебороть (до сих пор помню это ощущение). Со мной для поддержки пошла Нина, но на успех мы почти не надеялись и в этом не ошиблись – компания закончилась безрезультатно.
Наша единственная совместная фотография была сделана перед почти одновременным отъездом семей в разные города – они в Томск, мы в Новосибирск. Связь почему-то прервалась, но совершенно случайно мы нашли друг друга. Изредка Нина бывала в Новосибирске, в студенческие годы я приезжала к ней на каникулы, Мы ходили на танцы в Политехнический институт, и, поскольку была зима, то туфли носили с собой. Платье у меня было красивое: прямое, с вырезом лодочкой из тяжелого разового цвета шёлка в белых хризантемах, а туфель к нему подходящих не было, и я взяла их у моей подруги. После танцев забыла их в раздевалке, мы возвратились, но их уже не было.
