– Это еще не всё… Посеял этот тип по всему городу и собственные салоны красоты, проиллюстрировав таким образом, что от великого безобразия до великой красоты всего один шаг. Назвал новый бизнес не без воображения: Академия красоты «Феодоро». Академия, слышишь? Убиться, не встать!.. Оформил бренд на некую Лию, даму приятную во всех отношениях, впоследствии ставшую его официальной женой. Впрочем, была у него параллельно еще и другая, не официальная, привезённая откуда-то с Кавказа.
Феодоро, Феодоро – пытался вспомнить Распоров… Ах да! Феодоро – название с многочисленными реминисценциями. Евразийство смешалось с Германией, плюс еще мощное дыхание истории. Феодоро, или Готия, страна Дори – средневековое греческо-германское государство, существовавшее в юго-западном Крыму. Грозные германские воители-готы, часть которых не отправилась вслед за их вождём Теодорихом, прозванном Великим, на завоевание Италии, появились в Таврии в пятом веке нашей эры и остались там. От Алушты до Балаклавы простиралась занятая ими земля. Государство крымских готов – православных, кстати – исчезло с лица земли только в конце пятнадцатого века под ударами турок-османов… И вдруг завейская косметика под таким историческим брендом! Вроде бы, Европа и Азия – в одном флаконе. Хитро!
– Крым – дело тонкое, – сказал Распоров. – Название, получается, с намеком.
– Никаких намеков, все просто как капустная кочерыжка. Претензия чувствуется, и более ничего. Пошлость… Одна их реклама чего стоила! Скажем: «Омоложение и дизайн интимной зоны».
– Не может быть!
– Может… Может… Андреасян отличался обезьяньей ловкостью, а его подруга жизни Лия – отсутствием элементарной брезгливости.
– Погоди-ка, старичок! Не Владимиром ли звали твоего Андреасяна.
– Точно так. Откуда знаешь?
– Получается, знаю… Причём – давно.
Ничто так не сближает людей, как случайное путешествие в одном купе, это аксиома. Давным-давно в поезде дальнего следования, неспешно шедшем из советской столицы в Минск, Георгий познакомился с Володей Андреасяном. Общительным и чертовски обаятельным, нельзя не признать. Голос с легкой хрипотцой – как у Никиты Михалкова! Нескончаемая коллекция анекдотов!.. А тосты, тосты!.. Особенно ему, жгучему брюнету с кавказскими усами и с глазами как две жирные маслины, удавались здравицы «под товарища Сталина»:
«Женщина в колхозе – большая сила!.. Так выпьем же за наших верных подруг, товарищи!»
При советских царях Андреасян был дипломатом где-то в индобразилии, но вынужден был уйти из МИДа по причине обнаружения у него дяди-эмигранта в Америке. Тот, бывший офицер-власовец, не нашел ничего умнее, чем написать генсеку Брежневу в Кремль патриотическое послание: дескать, горю желанием быть полезным исторической родине! Для чиновника советской поры иметь родственника в капстране, да ещё и, как выяснилось, калифорнийского миллионера, расценивалось как вопиющий криминал. Володю вызвали к освобождённому секретарю парторганизации министерства.
– Как смели вы сокрыть от партии и от органов наличие близкого родственника за рубежом?!
А «нарушитель» был парнем не промах. Говорит, не моргнув глазом, мидовскому партайгеноссе.
– Какой это родственник… Вы мне гораздо более близкий человек: дядю я в глаза не видел, а с вами встречаюсь на каждом партсобрании.
Ему, натурально:
– Вон с государевой службы! С волчьим билетом!
На закате горбачевской перестройки Андреасян, оказавшийся человеком вполне рыночным, рванул в бизнес.
Сделал, как многие хваткие люди тогда, собственный банчок, названный звучно, по-парижски – маленький, карманный, но при этом жутко агрессивный. Набрал денег в долг, кредитов всяких разных… Тогда-то и подцепил в гостиничном баре-ресторане для иностранцев Лию с ее длинными белорусскими ногами. Она специализировалась на альковных услугах за валюту для турецких бизнесменов-строителей, очень уж любила усатых брюнетов. Не брезговала и «зайчиками» – так московские жрицы любви ласково прозвали залетных японцев.
Почувствовав за Володей хорошие деньги, поспешила стать его женой. Занялась «продажей красоты»: салоны косметики с ненавязчивым массажным сервисом росли в ту пору как поганки после теплого дождя. В определенных столичных кругах её по старой памяти мужики продолжали титуловать Лийкой-Космонавтом. Далеко не случайное прозвище! Скорее – профессиональная характеристика. Как утверждали ищущие ласок за деньги состоятельные современники, гибкая Лия, несмотря на сухое лицо без живых красок, костистое тело и практически полное отсутствие бюста, обслуживала валютных фраеров так, что они в космос улетали. Лийка раскрыла как-то подшофе одной из товарок свой альковный секрет: «Это фирменный рецепт моей бабушки, от него ещё красные комиссары и ворошиловские командармы как пьяные суслики тащились».
Ну, а если вернуться к более земным темам, то все бы шло у Андреасяна гладко, но банкиром наш делец оказался никудышным. Кончилась финансовая авантюра тем, что кредиторы потребовали своих денег и обещанных процентов. Банкиры же у нас, как известно, денег клиентам не отдают… Озлоблённые кредиторы пригрозили грохнуть Володю. Тогда наш герой, предварительно переоформив все «движимости и недвижимости» на предприимчивую супругу, пропал. Исчез с концами, оставив кредиторов с длинным носом: «Кому должен, всех прощу».
Закончив свой рассказ Анатолию о прохвосте Андреасяне, Георгий подытожил.
– Вроде бы, он как умер. Где-то так… Лия даже похороны незабвенному супругу шумно устроила. По полной программе: гроб, венки, подвыпивший попик на отпевании, покойник на смертном ложе, – впрочем, плохо узнаваемый, какой-то бездомный бедолага, густо измалёванный побелкой санитарами в морге, – и потом могила с портретом на мраморном надгробье на Троекуровском… Злые языки, правда, утверждали, будто Володя во время собственных похорон благополучно слинял по левому греческому паспорту в Хорватию, где загодя свил заповедное гнездышко на берегах Адриатики.
– А на самом деле, получается, залег в Завейске, где три с лишним года отсиживался, как бандеровец в схроне. А потом воскрес, словно птица Феникс.
– Наверное, помогли старые связи, – мафия вечна! – и Андреасян превратился в Завейске в ярого пропагандиста программы утилизации ТКО. Тому, кто придумал эту бодягу с виртуально утилизируемыми отбросами, власти памятник обязаны поставить. Нерукотворный монумент воздвигнуть!
– Да-а-а… Воистину золотые отходы у нас!
Друзья как раз проезжали мимо площадки с жирной танцующей надписью от руки: «Место сбора мусора. За незаконный вброс – штраф 5 тыс. рублей». Выставленные почти к дороге весёлой расцветки пластиковые кубы и решетчатые ящики были переполнены выше крыши: всевозможные бытовые отходы ссыпались, стекали на асфальт, как лава из вулканического жерла в дни извержения. Весь мусор – в одну кучу: пищевые отбросы, пустые банки и бутылки, сорняковая зелень с участков, пластик… Чему тут удивляться? При чём здесь – хотя бы по касательной! – экология, о которой столько талдычат по телевизору? Отбросы как раньше не вывозили регулярно из городов и весей (Москва – редкое исключение, да и то не всегда), так и теперь этого не делают, особенно – в провинции. А деньги за условно утилизируемое коммунальное дерьмо, никем не сортироуемое, у налогоплательщиков отбирают. На шермака, халявно, без предупреждения, даже без заключения с безвластными гражданами надлежащих договоров.
– Знаешь, Толян, как по-научному называется окаменевшее говно динозавров и птеродактилей?
– Не-е-а…
– Копролиты. В музеях естествознания эти окаменевшие «каки» триасово-юрского периода представляются сегодня чуть ли не как главные реликвии человечества… Так вот, нынешние апологеты ТКО, для которых нажива – всё, а экология – ничто, миллениума этак через два до умопомрачения загадят все континенты новыми копролитами в том числе и нашего с тобой фирменного изготовления.
– Наверное, не только фекалиями, а, прежде всего, – пустыми упаковками, банками, бутылками, пакетами.
– Не без того… Гордись, бро! Только так мы с тобой и войдем в Историю. Прав был великий Леонардо: будущее человечества ознаменуют лишь огромные кладбища и миллионы нужников, столь переполненных, что их и очистить грядущим поколениям станет невозможным. Каково общество, таковы и его артефакты.
– Ты и загнул, Жора! Откуда глухой пессимизм?
– От верблюда!
– Не ласков ты, не ласков… Ну, давай по делу. Андреасян помимо гешефта на так называемых ТКО подвизался и на создании собачьих питомников. Учитывая его ненасытную алчность, легко представить, что эти заведения превратились у экс-дипломата в гигантский агрегат для зарабатывания денег из горбюджета. Похлеще помоек! Подсчитай. На содержание одной собаки город выделяет 147 рублей в день. Скажем, формально в собачьем Гулаге содержится тысяча псов. А на самом деле – пятьсот.
– Нетрудно представить, сколько денег экономилось в пользу дельца на приписках.
– Занялся он и стерилизацией животных. Дескать, обещал властям контролировать рождаемость бродячих собак, ведь формально они – собственность города. И что получилось? «Спецы» Андреасяна изловчились зарабатывать и на отлове собак – тендеры на это выигрывали! – и на их содержании, и на стерилизации. Одних и тех же сучек садисты оперировали по несколько раз, а потом показывали их присылаемым из контролирующих инстанций инспекторам… Чем больше поймал и стерилизовал, тем круче огреб бабок! Учёта ведь все равно нет. До сих пор не существует точных данных, во сколько обходится стерилизация одной собаки. Но известно, сколько денег, скажем, в одной лишь Москве выделяется каждый год на содержание собачьих приютов, стерилизации, строительство новой инфраструктуры.
– Сколько же?
– Около 800 миллионов рублей. Детализация расходных статей – тайна, покрытая мраком. Завейск в этом плане не исключение. Здесь всё, как и везде по стране, – согласно московскому формату, образу и подобию. Только чуть поскромнее, масштабы все-таки поменьше… Кажется мне, что за все это Андреасян и поплатился. Только вот кто влиятельный и значительный скомандовал убийцам: «Фас!»?
– Не ново это всё, ой как не ново! Ещё Владимир Гиляровский во второй половине девятнадцатого века написал репортаж «Ловля собак в Москве». Дядя Гиляй рассказывал, что по постановлению городской думы все бродячие собаки отлавливались и помещались в живодёрню Грибанова в подмосковной деревне Котлы. Законодательный акт строго-настрого запрещал исполнителям проявлять жестокость. Ловля проводилась только в ночное время, и, если у пойманного животного обнаруживался хозяин, он мог выкупить свою собаку.
– Держи карман шире!..
– Увы и ах! По наблюдению Гиляровского, все происходило с точностью наоборот. Ловля петлёй или сетями проходила крайне жестоко, к тому же мастера «очистки» старались выманить из дворов породистых собак – с целью их дальнейшего выкупа или перепродажи. А беспородных псин бепощадно убивали с помощью верёвочной петли или дубины.
– Одним словом: проклятый царизм… – Выступил с классовой позиции Толян.
– Не везло животным и при Советах. Отловом бездомных собак занимались службы городского хозяйства. За пойманную псину «охотник» получал 1 рубль 40 копеек. К тому же в качестве вознаграждения ему дозволялось взять любую приглянувшуюся ему шкурку. На меховой воротник, на шапку-ушанку, на теплые стельки… Иногда животные уничтожаилсь уже по пути в приют: в грузовой отсек автомобиля вел от выхлопной трубы шланг с угарным газом.
– Это же гитлеризм какой-то!
– Отчасти… В самих приютах порой применялись инъекции животным, вызывающие смерть от удушья. Городские службы, надо сказать, трудились не покладая рук: в год отлавливали и уничтожали до 60 000 собак, при общей сумме, по некоторым официальным оценкам, до 100 000 особей. Только в 1999 году после шумной медиа-кампании, затеянной зищитниками животных – с участием самой Брижит Бардо, – варварская практика была в Москве прекращена решением мэрии. Вместо этого в столице начали проводить экспериментальную программу: бездомных сук отлавливали, прививали от бешенства, хирургически стерилизовывали и выпускали на улицу.
* * *
– Остановите, пожалуйста, – попросил Распоров «сенсационного» водителя. – Надо что-нибудь перехватить, с утра во рту маковой росинки не было.
На торговой площади перед въездом в фешенебельный поселок с экзотическим названием Эрменонвилль аккуратная, чистенькая бабуля торговала пирожками.
– Почем, мамаша, изделие? – поинтересовался Гоша.
– Если с мясом, то четыреста рублей штука. Если с рыбой или грибами – пятьсот, – заученно отрапортовала пенсионерка.
– С ума сойти! Откуда же, синьора, такие заоблачные цены?
– А ты взгляни, милок, как доллар нынче вздорожал… Да и вообще: такие ценные пирожки – исключительно для оккупантов и предателей родины. Им в отличии от нас денег считать не надо. – Тётушка обвела рукой пространство перед собой.
– Это точно, – согласился Гошка, глядя на трехэтажные особняки, едва ли не паласы, прячущиеся за многометровыми заборами у дороги.
Так и не купив пирожков по элитным ценам, приятели мимо загадочного объявления: «Перформанс охлаждённой рыбы и обжаренная килька: «За Родину!» вернулись в машину. Два поворота направо, три – налево, и они оказались на месте.
– Неужели мы, наконец, приехали? – В тесной Дэушке у Распорова затекли ноги, и едва не отвалилась спина.
– Смотри! Вот проходная посёлка, а там, в трёх шагах, – особняк Андреасяна. Неплохо ему с Лией губернские власти дали команду: «Место!», не правда ли?
Античный дворец беглого московского деловика и его хваткой подруги – с портиком и коринфскими колоннами – окружал высоченный сплошной забор, из-за которого были видны лишь макушки здоровенных плодовых деревьев. По периметру металлической стены суетились, старательно затаптывая оставшиеся от злоумышленников следы, какие-то люди, видимо, из полиции. Так оно и есть. Неспешно подошел майор Простаков, царственный и уверенный в себе. Властно махнул поселковой охране рукой, приказывая пропустить редакционную машину.
– Следуйте за мной, мля, я вам кое-что покажу. Тут не дача, а целый, мля, бардак Обамы!
Они спустились в подвал, в котором из мебели был лишь огромный металлический шкаф. Простата открыл дверцу и показал стеллажи с коробками и пузырьками.
– Знакомьтесь, мля, Дядя Ося, – процедил, прикусив сигарету, Простата. Он взял в одной из картонок упаковку с медикаментами и протянул ее Гошке.
– Не понял…
– Витамин «О», Осик, Дядя Ося… Так, мля, охотники на собак называют этот противотуберкулезный препарат. Его таблетки ломают или толкут, а затем фаршируют ими приманку: от сарделек до плавленого сырка «Дружба». Съест песик такую, мля, «вкусняшку» – и отправляется туда, откуда не возвращаются. Мучительно страдает, долго! «Собакеры», они еще называют себя «городскими санитарами», не особо изощряются в поиске отрав для лохматых. На этой полке, смотри, – феноловазид.
Простата брезгливо взял кончиками жёлтых от табака пальцев собачий яд и показал Распорову.
– Препарат, мля, начинает действовать через полтора часа: блохастого охватывают судороги, наступает нарушение витальных функций. Конец известен… Самый безобидный для человека медицинский препарат или флакон с банальным средством бытовой химии может превратиться для собакена, мля, смертельным ядом. Двадцати минут достаточно, чтобы цуцик окочурился. Но это лишь в лучшем случае, бывает агония длится дольше… Порой эти моральные, мля, уроды тесно сотрудничают с коммунальными службами, которые из-под полы платят киллерам за каждую убитую шавку налом, по количеству сданных тушек или шкурок.
– А это что за первобытные орудия? – Показал Гошка на корзину с дротиками.
– Летающие шприцы. Начинены, мля, препаратом «Апреналин-профит». Принадлежит к группе миорелаксантов. Сознание животного не отрубается, зато, мля, попеременно парализуются группы дыхательных мышц. Паралич перед смертью длится до двадцати минут. Страшных минут!
– Получается, убитый был не только профессиональным бизнес-мошенником, но и заядлым садистом, догхантером.
– За что, мля, и поплатился! Жуткое зрелище! – Простаков зашел в архив своего мобильного и показал уже увезённое в морг обезображенное страшными укусами тело мужчины с перекушенным горлом. – Как говорят в народе: «Жил собакой – околел псом». Если бы умер другой смертью, я бы подумал, что его жена, мля, заказала. Такая мымра может! С особым нежным чувством, так сказать. От этой безбашенной тёлки – её в доме в ночь убийства не было, есть алиби: миловалась с любовником, кстати, бывшим ментом, он уже дал показания, – всего можно ожидать. Но чтобы так жестоко!
– «Так поступают все женщины» – писал Бетховен, – вставил своё слово Торцев, видимо, вспомнивший о своих былых супружеских злоключениях. И тут же, Гоше на удивление, был поправлен возмущённым Простатой.
– Замолчи, Амудей! Оперу сочинил Моцарт, знать надо, мля!
Продолжил.
– Три месяца назад на Андреасяна уже покушались: гранату бросили. Но она, мля, не взорвалась почему-то. Мы тогда начали следствие. Шеф спрашивает: «Кто, думаешь, мог Андреасяна заказать?» Кто-кто, мля в пальто! Из желающих завалить под фанфары этого пидора гнойного можно было бы очередь построить как при коммуняках у Мавзолея.
– Сделайте-ка, пожалуйста, изображение покрупнее, – попросил Распоров, вглядывавшийся в жестокую картинку на мобиле майора. – Что это за белые куски на полу вокруг тела?
– Ёханый бабай, неужто наркота? – Принял боксерскую стойку Простата. – Не похоже… Эй, Морковин! Кто тело на месте происшествия первым осматривал?
– Я и осматривал, товарищ майор.
– Ну, так что там, мля, на полу было разбросано? Пластик, вата, поролон, куски сахара? Что?
– Виноват. Не придал этому значения, товарищ майор, но кусочек все же сохранил. Вот! – И следователь достал из портфеля пластиковый пакетик с чем-то ватно-белым внутри.
– Почему, мля, не приложил к уликам?
– Виноват, товарищ майор. Счел несущественным.
– Можно мне? – Гошка достал содержимое пакета. Помял, понюхал. Глубоко выдохнул, и следом вдохнул ткань на сгибе руки. Подождал, пока освежится обоняние. Потом отломил кусочек и осторожно попробовал на язык под ужасающим взглядом Простаты. Поцокал языком. – Не поверите: это гриб. Обыкновенный лесной гриб, только молодой.
– Какой к лешему, мля, гриб?! Не до белых в лесу нам сейчас, Чапаев!
– Но это на самом деле гриб. Сдается мне, гриб-дождевик, его еще называют «волчий табак». Или «пылевик». Когда он молодой, белый и плотный, это чистый деликатес, а, когда старый, лопается и распускает лёгким дымом семена. Итальянцы-гурманы за его белой плотью охотятся. Жарят в сливочном масле. Подливу вкусную из него приготовляют.
– У нас не Сицилия, мля, у нас охотятся на миллионеров, а не на грибы. Чушь какая-то! Что общего с этим грибом мафиозным у хачика, пожранного собаками?
– Ликопердон.
– Ты чего, мля, себе позволяешь, Москва!
– Забавно, ликопердон – это латинское название гриба. Переводится: «волк, испускающий ветер». Звучит по-русски не самым благозвучным образом, согласен, но символично, не правда ли? Считайте, майор, что собачки оставили вам свой привет. Пардон за ликопердон!
– Наликопердонили тут, мля!
Простата растерянно развел руками. Происходящее было пока что не доступно его ментовскому пониманию.
– А записи камер проверяли? В таком элитном поселке наверняка полным-полно камер… Да и как собаки на замкнутый участок проникли?
– Записи видеокамер, мля, нашли. Сейчас посмотрим… И ограду мои ребята сейчас исследуют.
– Степан Васильевич, можно вас! – Позвал Простакова голос откуда-то сверху.
Вслед за Простатой Гоша и Торцев вышли наружу. Там их ждал молоденький лейтенантик в форме:
– Товарищ майор, следствие обнаружило вскрытие стены.
– Китайской, мля, что ли!
Простата выругался и зашагал за своим сотрудником через сад к дальнему углу ограды. Там в ее металлическом листе была вырезана в половину человеческого роста дыра. Полотно было старательно загнуто вверх и чуть по сторонам так, чтобы никого из пролезающих сквозь забор не поранить.
– Вот тебе, мля, и собачки! – Майор провел ладонью по срезу и аж присвистнул. – Однако, пёсики теперь и с «болгаркой» умеют обращаться… А записи где?
– Готовы, товарищ майор.
В помещении охраны на въезде в поселок собрались «ответственные лица»: комендант СНТ с двумя местными сторожами-узбеками, районный участковый старшина, толстые дядьки из завейской прокуратуры.
– Н-н-ну! – Надсадно выдавил из себя Простаков, глядя волком на поселковый президиум.
