И делать вид, что там, впереди – зенит!
Шестой – угрюм и мощен. Его нутро
издалека ладони мне леденит…
Я долго шла, и вышла я к рубежу,
где сердце в клетке: светится ли, искрит…
Седьмой открыт.
Не бойся, я не вхожу.
Достаточно и того, что седьмой – открыт.
Кривое зеркало[6]
В потёках и провалах крапин –
уже теряется лицо.
Я просто звал к добру и правде –
и прозван психом и лжецом.
Я жил бы сладко и безмозгло,
и хату с краю на замок.
Вы все могли, я тоже мог бы.
Но оказалось, что – не мог.
Никто и не назначил срока:
по капле копится беда.
Увы, на каждого пророка –
истолкователей орда.
Я думал, что воспримут, стронут,
им всё же легче – не с нуля.
Но тут пришли рабы канона,
заблудшие учителя.
Но кто же знал, что перепьются,
передерутся вор и враль,
рехнувшиеся правдолюбцы
убьют и веру, и мораль.
Когда вы всё перекроили,
я стал один. Осиротел.
Гонений и убийств во имя
я не предвидел, не хотел,
такого едкого угара,
такого громкого «долой!».
Такого страшного пиара,
таких задуренных голов…
То всхлипнут, то сорвутся в ругань,
а то зовут: прости, прикрой.
Как будто пригвоздили руки.
Сочится правда, будто кровь.
Так тоже можно, падать ниже,
но петь о вышнем и святом.
Я, скорбно головой поникший,
молю: всё было не о том…
Все измотались, все привыкли,
и разогнуться тяжело,
но всё же, мёртвые-живые,
мы смотрим в общее стекло.
Оно растрескано и криво,
но где-то там – живая суть.
Сквозь пятна, ржавые разрывы
ещё видны огонь и путь.
За тридевять земель[7]
Лампа щурится презрительно,
стрелки движутся к зиме…
Увези меня за тридевять
неразгаданных земель.
Не растащенных на прибыли,
не разменянных на власть.
Увези меня за тридевять…
В сон жемчужный убралась
мать-земля, снега шелковые.
Иглы чёрного былья.
Мчится конь, зарёй подкованный.
Полубред и полуявь.
Я, наверно, сломалась. Бунтуют осколки меня.
Тридцать девять и три. Царапает простыня.
Всю колотит, еле-еле с работы и с улицы.
Я усталая, безотказная умница,
я расклеилась непредвиденно.
Отпустите меня за тридевять…
Реет ворон, стонет чудище
и узорный вьётся змей,
ничего я не хочу уже,
лишь за тридевять земель.
Там ворота золочёные,
а за ними чудеса.
Я хочу кота учёного
между ушек почесать.
Остудить младое личико
в бело-розовой воде.
К чёрту, к чёрту на кулички бы,
прочь, из никуда, в нигде!
Мне бы мёртвую воду – собрать себя по кускам
и омыться жестоким и вещим хладом,
а потом живой водицей – плескать,
чтобы радоваться… а не выть по утратам.
Всем подруга, утешительница, мама-ровесница,
сестра-разумница, чаши уравновесятся,
выйдет из сердца игла тупая,
я за-сы-паю…
Засыпает снежной одурью
брег, дороги и холмы,
я – летящая, свободная
в золотой фате зимы,
пряный, свежий снег жасминовый…
частокол кругом вонзён…
Увези – да кто ты, милый мой,
тот, который – увезёт?!
Разум – чёткий и смирительный.
Хватит. Жизнь – она вблизи.
Увези меня за тридевять…
увези…
Меж двух огней[8]
Между экраном мобильника –
соло будильника,
мягким накатом блюза –
и неохотно включаемой люстрой;
Между белёсыми фонарями –
словно мирами
в рассветных брызгах
и огоньком на плите – голубым и ребристым;
Между гудящей трассой –
сонной, напрасной,
глухой заоконной речью
и чашкой чая – покрепче;
Между мостами – сутулятся,
гнутся дугой,
между одной надоевшей улицей –
и другой;
Между бумажным разливом,
конторским многоголосьем,
между цейтнотом до перерыва
и после;
Между последним «начальским» вече
и разговором с бабулей под вечер;
между усталым чтением
(буквы – сплошными танцами),
ежевечерними
мамиными нотациями,
телеэкраном –
смотришь ли? «входишь» ли?
между авралом
завтрашним и сегодняшним;
в топком, холодном иле,
в поисках света – оброненного, ключевого…
Ты что-то ловишь – или
спасаешься от чего-то?
Впадать в детство[9]
И мчалось время хохоча – дитя по ледяному спуску.
На день рожденья будет чай – и много сахара вприкуску. Она не любит темноты. Как мышь, шуршит цветной бумажкой. Теперь нужны ей не торты, а хлебный мякиш с манной кашкой. Глядит на мир сквозь белый тюль. Крошит печенье на диване. Расчёсыванье, умыванье, подкладки и набор пилюль.
Она воркует о своём, и всё же чувствуется – рада. Она, конечно, узнаёт своих детей – меня и брата, но как-то чуточку не так. Как будто заново знакомясь, как будто вздрогнув-успокоясь: мол, те же, на своих местах…
Там, у неё, не хлещет злость, не реет войн седое знамя. А впрочем… впрочем, кто же знает, когда и где шатнуло ось. Где заблудилась, где ждала, где стало и светло, и просто – не здесь, на цифре 90, что запредельна и кругла.
А детство ждёт своих бродяг, пока ещё жива лампада. Как в речку – не впадать, но падать. И дважды. И не выходя. И речка, память ждёт… щелчка, рябит вода, дробятся лики… как телевизорные блики на переклеенных очках.
А мы сменяем, лопоча, уже закапанную блузку, и вспоминаем свежий чай и много сахара вприкуску.
Дорожки солнечных полос. Пришёл ноябрь – озябшим, голым. На солнце – мягким ореолом легчайший пух её волос.
Уходить в себя[10]
Уходить – в надоевшего, странного некто,
уходить – а больше и некуда.
Не в работу же – в рухнувшие долгострои,
сорванное здоровье.
Не в друзей же: мы были – гроздь,
крепкая, налитая кисть,
но мы стали врозь,
раскатились и растеклись,
чьи-то ягодки дали плоды,
белой завистью доконали.
Это полбеды:
я лежу в канаве,
и, послушай, мама, прости,
что не мне уже – прорасти.
