Ольга Александровна Никулина "Подружка"

– А чего им надо? – удивилась я.

– Не знаю, – пожала плечами Машка. – Просто достают и все.

Синяки на теле друга не давали мне покоя. Всякое страдание отождествлялось в моем мозгу с мученичеством, а мученичество всегда вызывало во мне отторжение. Я даже в последнее время просила маму читать мне просто о преподобных, юродивых и отшельниках, но только не о мучениках. А тут у меня перед глазами ходил самый настоящий мученик, и мое сердце сжималось от боли. В моей гимназии никого не били. Мы там все были друзьями, и старшие дети любили нас, малышню, а мы обожали их, и о том, чтобы кто-то кого-то бил или даже просто обидел на словах – такого и в помине не было.

– Ты мученик, – так и сказала я однажды Вовке, когда увидела у него под заплывшим красным глазом очередной синяк.

Его бабушка, Марья Ивановна (она в тот день почему-то была не на работе), проходила как раз по коридору мимо Вовкиной комнаты и услышала мой вердикт. Она зашла к нам и вдруг расплакалась. Я, как всегда, когда рядом были взрослые, словно язык проглотила, а Машка с Вовкой кинулись к ней и стали ее утешать.

– Они совсем замучили мальчишку! Совсем забили его! – всхлипывала бабушка. – У него ведь и на животе синяки, и на спине! Я уж и в школу ходила, и к учительнице обращалась, и к директору, но толку никакого! Вовочка не говорит, кто его избивает, и взрослые не знают, кого наказывать.

Машка с детским выражением на пухлом лице жалостливо гладила старушку по спине, а Вовка просто стоял, уткнувшись в бабушкино плечо.

– А может его просто в гимназию нашу перевести? – робко спросила я, продолжая сидеть на диване. – У нас там дети хорошие.

– Да где ж я столько денег возьму на гимназию эту? – горестно спросила бабушка.

– Ему надо научиться драться, – надув детские губки произнесла Машка, продолжая гладить Марью Ивановну по спине. – Если б он знал всякие там приемчики, то раскидал бы этих гадов!

– А у нас в подростковом клубе, кажется, есть борьба, – вспомнила я. – Надо сходить туда и узнать, что там и как. Ты согласен, Вов?

– Не знаю… – Вовка оторвался от бабушкиного плеча и посмотрел на меня. – Даже если я научусь драться, то разве я смогу один против троих пойти?

– Сможешь! – чуть ли ни крикнула я, забыв о своей робости. – Недавно в газете писали, как одна девушка раскидала двух здоровенных парней! Мне папа еще эту статью зачитал, потому что ему понравилось, что хрупкая девушка справилась с двумя громилами. Он хочет, чтоб я тоже драться умела, чтоб защитить себя могла, если что. А те громилы у девушки сумку хотели отобрать, а она как даст одному, как даст другому, и ногами их и руками, и головой! Полиция, когда подоспела, они уже лежали на асфальте все в крови и со связанными руками!

Вовкины глаза блеснули надеждой, и на его худом лице появилась улыбка.

– Сейчас уже поздно, а завтра давайте сходим туда, а? – предложил он. – Сразу после школы. Ты сможешь завтра? – спросил он меня.

– Конечно, я завтра опять не еду в гимназию. Вы во сколько заканчиваете завтра?

– В час.

– Ну так я подойду к часу к школе.

– Нет, – возразила Машка. – Ты лучше сразу иди к клубу, а то около школы у нас вечно хулиганье отирается, а ты такая, что тебя любой обидит и не заметит.

Я испуганно посмотрела на нее. Неужели у них там все так страшно? Как хорошо, что я учусь в православной гимназии.

На следующий день я ждала их у подросткового клуба. Я боялась, что со мной, как с маленькой пойдет мама, но, к моей радости, она не пошла – у нее возникли какие-то там неотложные дела.

Клуб располагался в одном из многоэтажных домов и занимал весь первый этаж и полуподвал. В ожидании я прочитала большую вывеску над дверью клуба. Здесь кроме борьбы обучали еще и танцам, и гимнастике и игре на гитаре, и рисованию. Из клуба то и дело выходили девочки. У всех у них были гладкие аккуратные головки с шишечками на затылке. Некоторые из них несли гимнастические обручи, и мне казалось, что это какие-то необычные девочки, что они из другого мира, где все красиво и интересно.

Вовка с Машкой подошли ко мне веселые и шумные. Вовке сегодня удалось избежать столкновения с хулиганами.

– Надюха, привет! – громко крикнула мне Машка, как будто я стояла далеко, и мне надо орать. – А мы сейчас кота пушистого встретили! Рыжего! Такого толстого! Вовка ему свой бутерброд отдал!

Довольный Вовка стоял рядом и улыбался своей приветливой улыбкой на худеньком лице. Из-под его вязаной шапки торчали как всегда лохматые русые волосы. Он был чуть ниже крепкой Машки и в два раза тоньше нее. И вот это вот тощее чудо еще и еду свою раздает всяким жирным котам!

– Лучше б он сам съел этот бутерброд, – проворчала я, – а то тощий, как… как…

– Как Дрищ! – весело помогла мне Машка.

Вовка тут же насупился, я подкатила глаза, а Машка открыла дверь в подростковый клуб. Мы гурьбой зашли внутрь и оказались в широком и пустом холле. Из холла тянулся вглубь коридор со множеством дверей, из которых доносились детские голоса и смех. Мы неуверенно направились по этому коридору. Вдруг из одной из дверей выскочили две веселые девочки с гимнастическими ленточками и обручами. Своими прилизанными головками с шишками на затылках они напоминали балерин.

Мы с любопытством проводили их взглядом, а потом Машка приоткрыла дверь, откуда они вышли, и заглянула внутрь. Нам с Вовкой тоже было любопытно, но Машка большая и высокая загородила собой весь обзор. Мы только слышали на фоне детских голосов взрослый голос их преподавательницы. Я попыталась подпрыгнуть повыше, чтобы хотя бы из-за Машкиного плеча посмотреть, что там такое происходит. Вовка тоже пару раз безуспешно подпрыгнул, а потом догадался просто раскрыть дверь пошире. Теперь мы все втроем смогли заглянуть внутрь. Это была самая обычная раздевалка. Вдоль стен стояли шкафчики, а посредине, на лавках, одевались похожие на балерин девочки. Из раздевалки была еще одна дверь в большой гимнастический зал, и в проеме этой двери стояли две взрослые женщины. Заметив нас, одна из женщин оборвала разговор и направилась к нам. Я испугалась и спряталась за Машкину широкую спину.

– А вы у нас кто? Записываться пришли?

– Мы? – удивилась смелая Машка, никогда не смущающаяся перед взрослыми. – А вообще-то да! Мы записываться!

Женщина оглядела ее большую фигуру, потом, игнорируя Вовку, перевела взгляд на меня.

– А ты там чего прячешься? Ну-ка, выходи!

Я покраснела и вышла из-за Машкиной спины.

– Тоже хочешь заниматься? – ласково спросила меня женщина.

Я испугано посмотрела ей в глаза, потом глянула на Машку, на Вовку… Мысль о том, чтобы записаться на гимнастику мне даже не приходила в голову. Гимнастика, балет, современные танцы – все это было направлено на движение тела, на красоту этих движений, но все телесное вызывало отторжение у православных. В гимназии у нас приветствовалось только пение, да и то только русских народных песен. У нас там даже хор был, который выступал на всех праздниках. Девочки в этом хоре все были в длинных красных сарафанах до пят, под сарафанами белые рубахи с длинными рукавами, на головах кокошники. Мальчики были в широких штанах и подвязанных на поясе кушаками рубахах. Все прилично и никаких открытых ножек и ручек. Когда они пели свои русские народные песни, мне казалось, что я попала на какое-то шумное собрание русских разбитных баб и парней. Их пение казалось мне грубым, топорным. Но зато учителя, директриса, священники и родители, приходившие на эти концерты, были довольны. В гимназии приветствовалось все русское, народное. Моя мама этого не понимала: «Зачем они детей учат таким бабским песням? Как будто в деревенские бабы их готовят», – тихо делилась она своими впечатлениями с папой. Сама она любила все утонченное, изящное, и одеваться старалась красиво. Прошлым летом ее угораздило зайти по каким-то там делам в гимназию в открытом, нежно-голубом сарафане. Так завуч, когда увидела мамины голые плечи, даже разговаривать с ней не стала – выпроводила ее вон из гимназии.

– Да вы что? В таком виде в православную гимназию?! Нельзя! – завуч старалась не смотреть на оголенные мамины плечи, стыдливо опускала глаза и махала на маму руками, чтобы та поскорее вышла вон.

А мама в этом сарафане за год до этого венчалась с папой в храме, и никто ей ничего не сказал.

– Подумаешь руки и плечи голые! – возмущалась потом она дома перед папой. – Ноги-то прикрыты! Меня в храме венчали с тобой в этом сарафане, а тут даже разговаривать не стали!

– Но ты сама на венчании говорила, что чувствуешь себя неуютно с голыми плечами. Да и плечи у тебя, надо сказать, неординарные! Шикарные плечи профессиональной пловчихи. И ты со всей этой соблазнительной роскошью полезла в святые места!

Мама тогда рассмеялась на папины слова. Она действительно много лет занималась плаванием, даже участвовала в соревнованиях, и сейчас раз в неделю она с удовольствием ходила в бассейн, и плечи ее действительно были очень развиты. Однако после инцидента с завучем, она больше не ходила ни в храм, ни в гимназию в открытых майках и сарафанах. Она вообще с недавнего времени словно задрапировалась длинными юбками и наглухо закрытыми блузками и кофточками. От меня же требовалось одеваться в длинное и закрытое только для гимназии и храма. В остальное время я могла спокойно ходить и в джинсах, и в майках. Летом вообще в коротеньких шортиках и юбочках бегала. В гимназии же все ходили прилично прикрытые, и думаю, что если бы там нас и стали обучать танцам, то только каким-нибудь плавным, где все прилично, где не дергаются как раскоряченные эпилептики. И вот теперь, когда эта женщина из подросткового клуба спросила меня, хочу ли я заниматься гимнастикой, я растерялась. Но разве это плохо? Мои мысли невольно обратились к Богородице в моем возрасте. Стала ли бы Дева Мария заниматься гимнастикой?

– Конечно, она хочет! – перебила мои размышления Машка.

– А что ж она сама молчит? Стесняется? – женщина очень ласково смотрела на меня.

Я действительно стеснялась. Я всегда чувствовала себя скованной, когда мне приходилось общаться с взрослыми. Машка же со всеми чувствовала себя свободно, Вовка тоже спокойно разговаривал с мужчинами и женщинами, а я так почему-то не могла. Но сейчас я вдруг почувствовала, что очень, очень сильно хочу заниматься гимнастикой. Даже если бы Дева Мария не стала ею заниматься, то я все равно хочу! Хочу!

– Я очень хочу заниматься! – превозмогая скованность, сказала я. – Но мне надо спросить разрешение у мамы…

– Хорошо, спрашивай. Мы занимаемся по понедельникам, средам и пятницам утром с десяти до двенадцати, и вечером с шести до восьми. Так что, если захочешь, приходи! – сказала она, обращаясь ко мне.

– Алена Анатольевна! Можно мы выйдем! – раздался звонкий голос за спиной женщины, и та посторонилась, пропуская трех худеньких девочек-гимнасток. Мы с Машкой тоже отошли в сторону, с завистью глядя на девочек. Вот бы нам тоже такими стать!

Алена Анатольевна улыбнулась нам на прощанье, и уже хотела скрыться за дверью, как Машка в отчаянии спросила:

– А я? Я тоже могу прийти? А то вы только Надюху пригласили! А я как же?

Женщина посмотрела без особого энтузиазма на Машку:

– Приходи… Да, ты тоже приходи…

– Спасибо! Я приду! Мы вместе придем!

Взбудораженные происшедшим, мы с Машкой совсем забыли о Вовке, и пошли по коридору на улицу, на ходу делясь впечатлениями.

– Я маму попрошу купальник мне купить гимнастический, обруч, ленточку! – мечтала Машка. – Ой, как я хочу быть гимнасткой!

– У меня тоже купальника нет. Интересно, он дорогой? И за гимнастику, наверное, тоже платить надо. Даже не знаю… За меня и так много платят за гимназию, – беспокоилась я.

– Да что тут платить? – махнула рукой Машка. – Какую-нибудь ерунду! А зато, как прикольно заниматься будет!

– Да, наверное…

Мы уже вышли на улицу, и даже прошли несколько метров по дороге, когда заметили, что с нами нет Вовки.

– А Вовка где? – посмотрела я по сторонам.

– И правда, где это он?

Мы хотели вернуться обратно в клуб, но увидели, как оттуда вышел довольный Вовка.

– Ты чего там застрял? – тут же спросила его Машка.

– Я на борьбу записался! – с достоинством произнес он, приближаясь к нам. – Завтра уже пойду заниматься.

– Ой, как хорошо! – обрадовалась я. – А где ж ты там записывался?

– В соседнем зале, – спокойно ответил он. – Пока вы с тетенькой разговаривали, я дальше прошел по коридору, заглянул в одну дверь, в другую, увидел большой зал, а там тренер и большие мальчишки в кимоно. Они там боролись. Тренер увидел меня, подошел, и я сказал, что тоже хочу заниматься. Он похвалил меня, что я сам пришел. А то, говорит, все с родителями приходят, а ты, говорит, сам пришел, самостоятельный.

У Вовки был очень довольный, гордый вид.

– А твоя бабушка сможет платить за твои занятия? – спросила я.

– Сможет. За месяц надо отдавать всего сто пятьдесят рублей.

– И все?! – воскликнула я. – Да это же практически бесплатно! Если и за гимнастику столько же берут, то мама точно согласиться…

– Конечно, согласиться! – уверено заявила Машка, и мы довольные, полные надежд, оправились домой.

Глава 3

Мое желание заниматься гимнастикой мама приняла с энтузиазмом.

– Ой, как хорошо! – воскликнула она. – Конечно, занимайся! А то сидишь часами за уроками, сутулиться стала. Я уж сама подумывала отдать тебя в какие-нибудь танцы.

– Русские народные?

– Почему русские народные? Хотя можно и туда… Но мне больше хореография нравиться. Девочки во всем белом, в коротеньких юбочках, на голове шишечки, как у балерин.

– На гимнастику тоже надо с шишечкой на голове ходить, а еще там все в гимнастических купальниках занимаются.

– Прекрасно! Мы все тебе купим!

В понедельник мы с Машкой, в сопровождении мам отправились на гимнастику.

– Все без мам ходят, а мы придем, как какие-нибудь маленькие… – бурчала под нос Машка, исподлобья оглядываясь на свою маму.

– Но ведь уже темно, страшно, а когда закончим, вообще поздно будет, – увещевала я ее, хотя очень боялась, что мы одни с ней придем в клуб с мамами. Но беспокойство мое оказалось ложным. Вечером, в отличие от дневных часов, все девочки пришли в сопровождении взрослых.

В раздевалке мы переоделись в свои новые купальники и отправились в гимнастический зал. Я была в ярко розовом купальнике, а Машка в ярко голубом. Мы робко сели с ней на лавку у стены и с интересом смотрели на резвящихся, в ожидании занятия девочек. Они гнулись в мостики, тянули шпагаты, складывались пополам назад, выкручивались так, как будто у них совсем не было костей.

Мы с Машкой смотрели на все это, и нам не верилось, что и мы когда-нибудь сможем вот так же, как они.

Пришла тренер, та самая Алена Анатольевна, что пригласила нас сюда, и началось занятие. Мы с Машкой были как коряги по сравнению с другими девочками. На шпагаты мы не садились, мостики делать не умели. У нас ничего не гнулось, не складывалось. Я даже не думала, что окажусь такой неловкой. Мне все было больно и плохо. Но Алена Анатольевна почему-то нас с Машкой хвалила. Это было удивительно. Ей, наверное, просто было нас жалко.

Мамы наши сидели в это время в раздевалке. Они в щелку подглядывали за нами и переживали, что мы отличаемся своей негибкостью от других девочек. Но Алена Анатольевна после занятия успокоила их:

– Неужели вы думали, что они в первый же день научатся всему? Пусть походят хотя бы полгода, и тогда посмотрим.

И мы ходили. Месяц отходили, два, три… Я за это время научилась садиться на все шпагаты, выгибалась в мосты, ловила ногу сзади. Машка тоже гнулась и ломалась, вот только поперечный шпагат ей никак не давался. Она была недостаточно «мягкой», как говорила Алена Анатольевна. Я же оказалось очень «мягкой». Мои мышцы быстро поддавались растяжке.

– Вы за ней смотрите, – сказала как-то Алена Анатольевна маме. – Такие «мягкие» девочки обычно склоны к полноте.

Но пока во мне не было никакой полноты. Я была нормальной. Ни худой, ни толстой. Моя спина от гимнастики выпрямилась, живот подтянулся. А Машка почему-то внешне совсем не менялась, и так и оставалась большой, крупной девочкой с детским лицом и выпирающим животом. Рядом с худенькими девчонками она выглядела как кургузая жужа среди легких мотыльков.

– Машенька нетолстая, – уверяла ее мама других мам. – У нее просто широкая кость.

Загруженная гимнастикой и учебой, я практически не видела Вовку. Его занятия борьбой были в другие дни. Мы с Машкой ходили на гимнастику по понедельникам, средам и пятницам, а он на свою борьбу по вторникам, четвергам и субботам. Машка часто рассказывала мне, что Вовка так же, как и мы с ней, стал ловчее и сильнее, и на физкультуре теперь получает одни пятерки.

– Правда, он что-то не поправляется и его все равно обзывают Дрищем, – сказала она мне как-то. Это было уже весной, и мы заканчивали учебу в третьем классе.

– И драться он, хоть и умеет, но почему-то не может расправиться с обидчиками. Так и ходит с синяками.

– А кто его бьет? Ты знаешь? Вы ведь там всегда вместе.

– В туалете мы не вместе, а бьют его именно там.

– Так пусть он не ходит в этот туалет! Пусть на другой этаж ходит!

– Нам можно ходить только в туалет на первом этаже, где мы учимся. На другие этажи нас дежурные не пускают.

– А как же тогда те хулиганы к вам пробираются?