– Понятно.
Он взялся за ручку двери, потянул, было, на себя, но в последний момент, передумав, обернулся.
– Так что там насчёт турнепса?
– Какого турнепса? – не понял Борис.
– Ну ты же собирался ребят сослать турнепс полоть.
– А-а-а, – протянул Борис и угрюмо добавил. – На прополку турнепса в этом году рабочая сила не требуется.
Павел рассмеялся, открыл дверь и вышел.
Борис задумчиво посмотрел на закрытую дверь. Потом перевёл взгляд на папки нарушителей. Взял ту, что сверху. Задумчиво полистал.
– Значит, Александр Поляков, говоришь? – сказал самому себе. – Ну что ж, а давай-ка, Саня, посмотрим, что ты за птица…
Глава 5. Кир
– Ма, я к ребятам!
Последние слова Кир выкрикнул уже из-за двери. Из глубины квартиры раздался голос матери, но что она говорила, Кир не расслышал. Да он и не прислушивался. Отца дома ещё не было, и Кирилл спешил смотаться до его прихода. Опять начнёт зудеть, как обычно. Ну его.
Кир почти бегом пересёк пол-этажа, добрался до ближайшей внутренней лестницы. К той лестничной клетке, что была расположена на периферии уровня, у площадки грузового лифта, он не пошёл. Она хоть и находилась почти рядом с их жилым отсеком, но там Кир рисковал наткнуться на отца, возвращающегося вместе с другими рабочими со смены. Норов у его бати был крутой, и Кирилл несмотря на то, что уже перерос отца на добрые полголовы, по-прежнему его побаивался.
Вечерами местная молодёжь собиралась на шестьдесят восьмом, реже на шестьдесят девятом этаже – на этих двух уровнях после принятия Закона жилая зона была заселена слабо, а центр, где по традиции, как и на остальных жилых уровнях, располагались столовые, магазинчики и общественные места, так и вовсе был практически заброшен. И если на шестьдесят восьмом кое-что ещё функционировало, то на шестьдесят девятом царила полная разруха. Кир никогда особо не задумывался, почему так, его интересовали вещи куда более насущные: где достать деньги на пакетик холодка (его зарплата в теплицах была невысокой, и большую её часть Кир отдавал родителям), куда затащить очередную девчонку, наплетя ей на ухо что-нибудь о неземной любви (тут Кир был мастак), да и просто, где потусоваться с приятелями так, чтобы какая-нибудь очередная тётка – блюстительница морали не настучала охране.
Громкие голоса и смех раздавались с детской площадки. Кирилл завернул за угол, притормозил, взлохматил рукой тёмные волосы и, засунув руки в карманы, небрежной походкой направился к толпе гомонящей молодёжи.
На старой детской горке, которую ещё каким-то чудом не успели доломать, сидел Лёха, свесив худые длинные ноги, а рядом, внизу, зевая и почёсывая пятернёй могучую голую грудь, примостился Вовка Андрейченко, гора мускулов и тестостерона. Одна лямка Вовкиного комбеза свисала с плеча, а майки Андрейченко не носил принципиально, по крайней мере на тусовки, давая всем возможность полюбоваться его идеально вылепленным торсом. Если бы Кир так вырядился, он бы выглядел задротом, на фоне Вовки уж точно.
С Вовкой, как и с Лёхой, они вместе учились в интернате и опять же вместе вылетели оттуда пробкой после седьмого класса. Только они с Лёхой – в теплицы, а Вовку определили в грузчики. А куда ещё с такой-то силищей.
– Чего у вас там на грядках-то случилось? – Вовка лениво поиграл бицепсом на правой руке. – Лёха сказал, Лазарь скопытился.
– Ага, – Кир бросил своё тело рядом с Андрейченко. – Из интенсивки бригада целая приехала. Пять чуваков в масках.
– Это из инфекционки, – наклонился к ним Лёха. – Я дома бате рассказал, он говорит: если в масках, точняк из инфекционки.
– Грипп потому что, – со знанием дела выдал Вовка.
– Какой ещё грипп?
Кирилл с удивлением посмотрел на него. Потом задрал голову к Лёхе. Тот, скривив свой лягушачий рот, увлеченно ковырял пальцем в ухе.
– Лазарь у нас пакетик с холодком забрал и в одну харю выжрал, – понизив голос, сказал Кир Вовке. – Я когда его на толчке нашёл, он там харкал так, что я думал, сейчас на меня все свои сраные лёгкие выхаркает.
Кир вспомнил, как ему на рабочий комбез попал плевок Лазаря, и его опять замутило.
– Вот-вот, сейчас такой грипп. Все вокруг кашляют, – Вовка Андрейченко потянулся, расправил могучую грудь. – Я сегодня в библиотеке был, там даже библиотекарша…
– Где ты был? – удивлённо перебил его Кир. Андрейченко и библиотека сочетались ровно так же, как Кир и библиотека. То есть – никак.
– В библиотеке, – невозмутимо повторил Вовка.
– Чего ты там забыл? Ты вообще читать-то умеешь?
– Он к библиотекарше ходит, – подал сверху голос Лёха. – Сейчас там молодую поставили. Блондинка такая фигуристая. Но у неё жених есть, так что Вовке не светит.
На самом деле Вовке Андрейченко вообще мало чего светило. Несмотря на внешнюю привлекательность – выразительное, чуть вытянутое вперёд лицо, мягкие зеленоватые глаза, прикрытые припухшими веками, рельефные скулы и, конечно же, идеальное тело, настолько идеальное, что по Вовке можно было изучать анатомию – с противоположным полом ему не везло. Природная робость и нерешительность не давали сделать ему первый шаг, и девчонки, хоть и ослеплённые его мускулатурой, быстро сдавались более предприимчивым и решительным.
– Я сейчас тебя как за ногу сдёрну, – пригрозил Вовка Лёхе и протянул руку. Тот заржал, задёргал притворно ногой.
Кир тоже хотел добавить чего-нибудь язвительное про Вовкину библиотекаршу, но его внимание отвлекло появление Ленки Самойловой. Она подошла с другой стороны площадки, под ручку с подругой, белобрысой девчонкой, огляделась. Взгляд её скользнул по Киру, но она сделала вид, что не замечает его. Ленка остановилась и о чём-то нарочито громко заговорила с подружкой.
«Надо будет, сама подойдёт», – равнодушно подумал Кир. Он хотел уже отвернуться, но тут заметил, что к Ленке подкатил Татарин. Этот-то хоть чего рядом с Самойловой забыл?
Кир исподтишка рассматривал некрасивую фигуру Татарина, короткие ноги, покатые плечи, на которых практически без шеи сидела несоразмерно большая голова. Несмотря на лишний вес, этого парня вряд ли кто из них решился бы назвать толстым – тело его было не рыхлым, а плотным, крепко сбитым. В нём чувствовалась мощь и звериная сила. Связываться с таким было себе дороже. Татарина на их этаже, да и не только на их, не любили и боялись. Сильный, злой и скорый на расправу Татарин слыл местным авторитетом, крышевал за мзду тех, кто торговал краденым, сам потихоньку приторговывал всяким нелегалом и водил дружбу с Костылём. Тот, кстати, сегодня тоже был здесь, стоял в углу, опираясь на здоровую ногу и отставив в сторону больную, которую всегда слегка подволакивал при ходьбе.
Раньше Кир думал, что свою кличку Татарин получил за плоское как тарелка лицо с узкими глазами-щёлочками и приплюснутым, сломанным в двух местах носом. Но всё оказалось проще. На самом деле Татарина звали Игорь Татаринов, и иногда Кир думал, насколько такие красивые имя и фамилия могут не вязаться – идти вразрез – с отталкивающей внешностью и мерзким характером их владельца.
Татарин, не отрывая взгляда от Ленкиной груди, что-то негромко сказал, и Ленка засмеялась, запрокидывая голову. Кто-то из корешей Татарина достал из кармана пакетик с холодком и протянул Ленке. Та взяла пакетик, жеманно улыбаясь и поводя плечом, открыла и двумя пальчиками медленно вынула одну таблетку и также медленно поднесла к пухлым губам. Интересно, на кого был рассчитан этот спектакль? На него, Кира? Или Ленка открыто флиртовала с Татарином?
– Чего, у тебя уже всё с Самойловой? – Вовка толкнул его в бок.
Кир не ответил. Он по-прежнему неотрывно смотрел на Ленку. Она уже открыла рот – Кир видел, как блеснули её ровные белые зубки и мелькнул розовый язычок, но тут Татарин своими короткими, словно обрубленными пальцами неожиданно перехватил Ленкину руку с таблеткой, и что-то проговорил. Ленка разжала пальцы, и таблетка упала на пол, под ноги Татарину. Татарин лениво наступил на неё, и, хотя Кирилл со своего места не мог этого слышать, но он всё же ощутил, как хрустнула таблетка под толстой рельефной подошвой ботинка. Потом Татарин сделал знак одному из своих шестёрок, и у того, словно по волшебству появилась в руках бутылка с чем-то мутным, а вслед за бутылкой и пластиковые стаканчики.
– Газировкой Татарин твою Ленку угощает, – опять раздался Лёхин голос. – Говорят, в нос и в голову здорово шибает. Полный улёт башки.
– У тебя, Лёха, нечему улетать, – засмеялся Вовка.
Шорохов их не слушал. Газировка или попросту самогон с газами была преотвратным пойлом, но почему-то у них внизу считалось большим шиком угощать таким девчонок. Хотя сейчас Кира заботило не это. И даже не то, что Ленка, хихикая и закатывая глаза, приняла из рук Татарина пластиковый стаканчик, и, значит, с высокой долей вероятности вечер она закончит на каком-то заплёванном матрасе под его потной и жирной тушей. Нет, всё это почему-то мало его волновало. Киру не понравилось, что Татарин по каким-то причинам не захотел, чтобы Ленка приняла холодок. А такие люди, как он, никогда и ничего не делают просто так. Кир перевёл взгляд на Костыля и заметил, что тот, прищурившись, тоже наблюдает за этой сценой. И опять Кирилл вспомнил лицо Лазаря на толчке, выпученные глаза, бульканье и сипение, вырывающееся вместе с кашлем из впалой Лазаревской груди.
– Да ладно, Кирюха, забей на неё. Баб что ли мало вокруг, – Вовка Андрейченко опять толкнул его. – Давайте, парни, лучше закинемся. У меня есть.
Вовка порылся в кармане своего комбинезона и достал пакетик с холодком.
– Во! Угощаю. Давай, Кир.
Кирилл наконец оторвал взгляд от Ленки и Татарина, посмотрел на Вовку, не понимая, что тот предлагает, а когда до него дошло, ему почему-то стало страшно.
– Слушай, Вовка, может, не надо пока, а? Ну нафиг.
– Ты из-за Лазаря что ли очкуешь? Лёха, а ты-то будешь?
– Ага, – Веселов протянул сверху руку.
– Ну? – Вовка сунул пакетик с холодком Киру под нос.
Кир помотал головой.
– Как хочешь.
Через полчаса Лёха сидел с ними рядом на полу, прислонившись спиной к горке. Они с Андрейченко уже словили приход и теперь несли какую-то пургу и ржали. Ленка ушла под ручку с Татарином, демонстративно виляя тощим задом, Костыль тоже куда-то слинял, да и остальной народ начал понемногу расходиться. Красные цифры на часовом табло – такие имелись на всех этажах Башни – неумолимо сменяли друг друга, приближая время комендантского часа. А, значит, скоро здесь появится охрана в поисках очередных нарушителей.
– Давайте, парни, уже надо двигать, – Кир дёрнул Лёху за рукав.
Тот в ответ только заржал, и круглое лицо его сморщилось в смешную мятую гармошку.
Может, я зря паникую, думал Кир. Вон ребятам-то ничего. Сидят под кайфом, тащатся. Наверно, у Лазаря и правда грипп, как Вовка сказал. Если и библиотекарша кашляла сегодня. Библиотекарша уж сто процентов холодок не принимает.
Он продолжал и дальше убаюкивать и успокаивать себя, но какая-то смутная тревога не отпускала, царапала острыми коготками и неприятно холодила душу.
Глава 6. Павел
Когда Павел вернулся домой, Ника уже спала, свернувшись калачиком в углу дивана. Тускло горела лампа на журнальном столике, отражаясь в окне, что выходило на террасу. Рядом на полу валялась раскрытая книга.
«Вот опять, – нахмурился Павел. – Сколько можно говорить, что с книгами так нельзя. Ведь не маленькая уже, должна понимать».
Трепетное отношение к книгам Павлу досталось от отца. Это был раритет похлеще Борькиной деревянной мебели – бумажных книг было мало изначально. Первое поколение людей, то самое, которое ещё помнило, что это такое – земная твердь под ногами, и которое решало, что брать с собой в их Ноев Ковчег, сделало выбор не в пользу бумажной книги. Гораздо легче было закачать шедевры мировой литературы, да и не шедевры тоже, на электронные носители, чем организовывать библиотеки, занимая под них драгоценные квадратные метры.
Но за сто лет электронные носители износились, запасы сырья для их производства иссякли, и люди опять вернулись к книгам. Только бумагу заменил тонкий пластик – благо недостатка в нём не было.
Планшеты и компьютеры ещё оставались, но их становилось всё меньше, зато почти на всех этажах снова появились библиотеки – книги, пусть и пластиковые, спасали людей от безделья. А для некоторых, таких как Ника, были настоящим окном в другой мир.
Павел с нежностью посмотрел на спящую дочь.
В будни, когда Ника была в интернате, Павел особо не рвался домой. Огромная квартира, по-прежнему красивая, несмотря на упадок, в который со временем всё больше и больше приходили вещи, давила на Павла. В некоторые комнаты он предпочитал не заглядывать, словно боялся столкнуться с обитающими там призраками прошлого. Иногда ему казалось, что в этих комнатах: несостоявшейся детской, гостевой, маленькой оранжерее, которую так любила Лиза, царит тлен, завешанный тягучей паутиной серой пыли. Конечно, это было не так. Горничная, приходившая с утра каждый день, всё тщательно прибирала, стараясь, однако ничего нигде не трогать и не переставлять местами – помнила, что он любит, чтобы всё оставалось так, как было при жене. Как раньше.
Впрочем, так, как раньше, уже давно не было. После смерти Лизы в их квартире поселилась пустота: гулкая и холодная. Она глядела на Павла голодными глазами и ждала. Ждала своего часа. Находиться рядом с этой пустотой подчас не было сил. Оттого и засиживался он допоздна в своём «Орлином гнезде» или мотался до одури по объектам, разбросанным по всем этажам Башни, не жалея ни себя, ни других.
Оживала квартира лишь по выходным, да во время школьных каникул, когда дочь появлялась дома, одна или с друзьями. Их громкие голоса, их смех, их юность – сильная, бьющая через край – гнали пустоту прочь, заполняли сверкающим весельем все комнаты, коридоры, закоулки, вдыхая жизнь в то, что, казалось, давным-давно умерло. И тогда Павел понимал, ради чего нужно жить. И спешил домой, к своей рыжей девочке. По пятницам старался пораньше закончить дела, торопился сам и торопил других и всё равно не успевал. Частенько поднимался с нижних ярусов Башни последним грузовым лифтом, а когда входил в квартиру, заставал дочь уже спящей. Всегда на одном и том же месте: вот на этом самом диване в углу, с которого хорошо просматривался коридор и входная дверь. Даже будучи совсем маленькой, Ника упорно ждала отца, тараща в темноту глазёнки, пока усталость не брала своё, и девочка не засыпала, по-кошачьи свернувшись клубочком. Павел осторожно брал дочку на руки и относил в спальню. Старался не разбудить, но всё равно будил, и Ника, обхватив отца за шею жаркими ручонками, горячо шептала, повторяя, видимо, сказанные кем-то слова: «папочка мой бедненький, одни мы с тобой на белом свете остались».
Павел горько усмехнулся: давно это было, а как будто вчера. Он смотрел на спящую дочь: ещё такую маленькую и вместе с тем уже такую взрослую. Рыжая прядка, выбившись из небрежно затянутого хвостика, падала Нике на глаза, закрывала пол-лица. «Как же всё-таки она похожа на Лизу», – думал Павел. И чем старше становилась дочь, тем отчётливее и резче проявлялось это сходство: в голосе, в движениях, в повороте головы, даже в этом непокорном локоне – во всём.
Павел вздохнул. Что-то он некстати сегодня у Бориса вспомнил про Анну. Но – ему казалось, он не ошибся – он действительно её видел наверху. Анна, как триггер, запустила воспоминания, всё то, что он так старательно прятал от самого себя все эти годы.
Разве тогда, почти четырнадцать лет назад, мог кто-нибудь из них сказать, что всё так повернётся?
Им – ему, Борьке, Анне – только-только стукнуло по тридцать, и несмотря на молодость, их жизненные перспективы были блестящими. Анна работала заведующей родильного отделения в лучшей больнице на одном из облачных уровней Башни, а их с Борькой внезапно обоих выдвинули в Совет. Хотя нет, конечно, не внезапно. Каждый из них шёл к этому своим путём, верно и упорно. Так что, хоть успех и кружил голову, но был закономерным и естественным. Кто же, если не они!
Борька волочился за Анной. Та то благосклонно принимала его знаки внимания, то отвергала, но Борис не унывал и – Павел это знал – не намерен был так просто сдаться.
А у него, у Павла, были Ника и Лиза. Два рыжих, зацелованных солнышком лисёнка. Трёхлетняя Ника бегала, громко хохоча и топая крепкими ножками по полу их новой квартиры – огромной квартиры на самом-самом верху, с балконом-террасой и видом на апельсиновый сад, со светлой столовой и просторной детской, которая должна была наполниться детскими голосами и смехом. А Лиза, смешно переваливаясь уточкой, ходила из комнаты в комнату, не уставая повторять: «Пашка, ух ты, Пашка, и это всё теперь наше, да?». И Павел, подойдя сзади, обхватывая необъятный Лизин живот – словно она ждала двойню, а то и тройню, притворно рычал Лизе в ухо: «А вот и нет, завтра придут, всё отберут».
И ведь отобрали. Жизнь отобрала, а он, Паша Савельев, баловень судьбы, даже не сопротивлялся, сам всё отдал.
Сейчас Павел понимал – беда, что разрушила их жизнь, пришла намного раньше.
Когда сильный шторм полностью уничтожил одну из волновых электростанций, вряд ли жители Башни до конца понимали, чем это грозит. Горевали о погибших, остро переживая трагедию, не думая или старясь не думать о сотнях других жизней, которые ещё придётся принести в жертву, отвоёвывая даже не право на жизнь, а лишь небольшую отсрочку в этой заведомо проигрышной борьбе со смертью.
Дефицит электричества, неизбежно пришедший следом за так до конца и не оплаканным горем, не просто изменил привычный распорядок жизни, но заставил пересмотреть те вечные ценности, которые издавна отличали человека от животного.
Они старались. Они все старались, как могли. И всё равно оказались не готовы.
Павел тогда работал простым инженером на электростанции и жил внизу, на семьдесят четвёртом. Сначала делил квартиру с Маратом Руфимовым, а после скоропостижной женитьбы Марата на смешливой Сашеньке Туркиной, Павел вынужден был съехать в тесную коморку, уступив более комфортное жильё счастливым молодоженам. Тем более, что скоропостижность Маратовой женитьбы предполагала скорое увеличение семейства, так что квартира другу была нужней.
Жизнь на семьдесят четвёртом была не сахар, несмотря на то, что молодость с лихвой окупает даже самое жалкое полунищенское существование, но после аварии… после аварии всё стало ещё сложней.
Сегодня, в разговоре с Борисом, Павел обмолвился, что, хорошо, смена тогда была не его. Это было так и не так. Смена была чужая, но их – и Павла, и долговязого Селиванова, с которым Павел не ладил, и Марата Руфимова, и многих других – выдернули той ночью прямо из коек. По сигналу тревоги. Павел помнил страх, колыхающийся в круглых глазах Сашеньки, помнил, как Марат, на ходу застёгивая спецовку, кричал: «Сашка, давай домой, живо. Утром без меня в столовку не ходи!», помнил, как они с Маратом, оба по пояс в ледяной воде, на полуразрушенной штормом платформе, где размещалось станционное оборудование и цеха, вытаскивали из уцелевших помещений то, что ещё можно было спасти. Вокруг бегали и суетились люди, звенел мат, перекрывая шум ветра и рёв волн, ходили желваки на острых смуглых скулах Руфимова…
Но то, что началось потом, было хуже.
Оставшаяся электростанция не справлялась со всеми потребностями Башни. Если бы те, кто сидели в ту пору наверху, в полной мере осознали опасность произошедшего – нашли в себе силы признать это – и действовали бы более решительно, возможно, сейчас всё было бы по-другому. Кто знает. Теперь уже всё равно ничего не исправить.
Сначала закрыли все развлекательные объекты. Смешно, но именно это вызвало самый сильный взрыв недовольства. Люди возмущались, что не работают кинозалы и спортивные площадки, обвиняли правительство в заговоре. Даже у них на станции находились недовольные. Потом отключили пассажирские лифты – до места работы людей теперь развозили на грузовых. К ним нужно было приходить утром и вечером в строго определённое время. Опоздал? Дуй пешком. Ввели строгий лимит на свет, на воду. Когда и это не помогло, просто стали принудительно отключать освещение в жилых отсеках после десяти вечера, оставляя гореть лишь тусклые лампы в общем коридоре. За этим последовал комендантский час, причём штрафы для нарушителей были очень жёсткие.
Работы было много. Павел буквально с ног валился от усталости. Но что они могли сделать? Ни восстановить погибшую электростанцию, ни создать новую так и не удалось.
Когда прошёл слух, что будут закрывать какие-то производства и сворачивать сельское хозяйство, Павел сначала даже не поверил.
– Они там наверху самоубийцы что ли? – горячился он, пытаясь доказать Марату всю абсурдность принятых мер.
Марату было не до него. Саша только что родила, и маленький Руфимов, такой же смуглый, как его отец, и голосистый – в мать – не оставлял новоиспечённым родителям ни одной свободной минуты.
А к ним с Селивановым в комнату подселили молодого парня – работягу откуда-то снизу.
– На третьем уровне все теплицы демонтировали нафиг, а нас с пятидесятого, значит, расселили кого куда.
– Весь этаж что ли?
