Перейти к содержанию

Девять рассказов. Идиш литература в переводах Вадима Чернера

Автор:

Категория
Публицистика
Год издания
Издательство
Издательские решения
ISBN
9785006286108
Возрастное ограничение
12+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

В этом сборнике собраны рассказы пяти прозаиков, писавших на языке идиш, где описывается период между 1939 и 1941 годами, когда авторы рассказов оказались в качестве беженцев из Польши в Средней Азии и на Урале, в советском тылу.

Жанры и темы

Читать «Девять рассказов. Идиш литература в переводах Вадима Чернера» — Шлоймэ Берлинский онлайн

Страница 2 из 3

Она открыла дверь и сказала по-русски, чтобы все могли слышать:

– Вы должны проявлять терпение. Время военное. Страдает вся страна.

И строго добавила по-русски:

– До свидания.

Я получил деньги по квитанции и отошёл с горсткой купюр в руке. Я уже знал из практики, что нельзя открыто держать деньги в руках. Итак, я опустил деньги в карман. Но к карманам также особо доверия не было, поскольку карманы срезали, потому в кармане, держал я эту сумму в руке.

Ноги мои уже были не такими колодами, так мне показалось, и я зашагал к базарчику, чтобы что-нибудь перекусить. Я чувствовал, после долгих месяцев, что-то обнадёживающее в окружающем меня мире. Тёплое солнце в январе так гладило мои конечности, точно ласковая рука. Моя врождённая черта к наблюдениям, к рассматриванию всего, что меня окружает, стала вновь пробуждаться во мне.

Я хотел сейчас всё что угодно провернуть, чтобы к четырём часам, на время, когда у меня была назначена встреча, как-нибудь облагообразить свой прискорбный вид. Я постригся, сходил в баню, чистильщик начистил мои туфли в заплатах. Ровно в четыре часа дня я появился в канцелярии.

Она ждала меня.

– Вы выглядите очень элегантно.

Встретила она меня этими словами, улыбаясь…

Она мне сообщила много чего хорошего: она договорилась с директором хлебзавода, и я там получу работу в пекарне. Кроме того, она уже перечитала некоторые мои рассказы из книги, и у неё просто не хватает слов… Она хочет один рассказ перевести на русский, чтобы её начальник, русский человек, тоже мог ознакомиться. Это мне очень пригодится, чтобы подыскать работу получше.

После прохождения ряда формальностей, я на самом деле получил работу в пекарне. Было обеденное время, когда я получил одобрение приступить к работе. В последние дни я снова вернулся к голодному состоянию, в котором я находился всё предыдущее время. От нескольких рублей, которые я получил, уже никакого следа на осталось. Продолжается всё та же игра, с целью перехитрить желудок: как лучше поделить хлеб?

Хотя та женщина мне сказала без раздумий обращаться к ней, если мне что-то понадобится – я этого не делал. Я не мог себе разрешить просить о чём-то у неё… В те времена во мне было что-то такое, что у людей плохих мы требуем, с ними мы воюем, когда рвёмся из кожи вон за то, чтобы быть, чтобы существовать, а в то же самое время, хороших людей и их доброе отношение мы часто не переносим.

Вообще же, большие ожидания пробудились во мне. Шутка ли? Работа в пекарне! Я даже не в состоянии это ни коим образом описать, это будет выше всяких моих фантазий.

– Вокруг меня, на самом деле, со всех сторон будет хлеб? Вот руку протяну и – оно?

У меня схватывало сердце, когда я представлял себе такое.

В день, когда мне нужно было идти на работу, я продолжал пребывать без кусочка съестного. Обещали мне утром, что я выйду на работу. День до того, я съел две порции хлеба (можно было по хлебной карточке получить хлеб на сегодня и на завтра).

Всё равно же: я буду в пекарне… Так я рассчитывал. Пока же, пока то, пока сё… Пока бумаги будут все оформлены в канцелярии, пока директор их подпишет… Стрелка часов подошла почти к полудню… В этот раз никакого голода я не ощущал. Бегая с места на место, в ожидании бумаг, я о еде позабыл.

Вот я обладаю заветными бумагами и двигаюсь по направлению к вратам сытости. Я не знаю отчего, но разные фрагменты из моей жизни проплывают передо мной. Так случается со мной всегда в дни неких значимых дат.

Я иду по узким глиняным улочкам Самарканда, выхожу за пределы района, где селятся еврейские беженцы. Начинается район, где живут одни узбеки. У глиняного поля, изрытого ямами, располагается пекарня. По пути я узнаю, что это не пекарня, где пекут хлеб, но пекарня, где готовят белую выпечку, белые лепёшки.

– Так что же эта женщина для меня совершила?

Об этом я всё думал.

С близкого расстояния эта пекарня мне показалась похожей на тюрьму. Каменное здание, окна забраны толстыми железными решётками; ворота высокие, с маленьким глазком, чтобы наблюдать кто звонит, чтобы пройти во двор.

Некоторое время я ждал у ворот. Вся обстановка вызывала тяжесть у меня в сердце. Моё воображение рисовало мне картину дна рая с рыбою Левиафан и Шур Хабар (Диким Быком). От вида пекарни у меня колотилось сердце.

Моё стояние под воротами вызывало подозрение у прохожих, и я поспешил потянуть за верёвку с колокольчиком. Охранник с винтовкой за спиной приоткрыл окошечко на двери и спросил: кого мне нужно?

Я протянул ему свои документы, но, как видно, охранник не очень был дружен с маленькими буковками – узбек с винтовкой на плече – и он отправился показать кому-то мои бумаги.

Всегда, когда мне нужно было ждать под дверьми, чувствовал я себя оскорблённым, но сейчас, в этот момент – напал страх, безотчётный. В конце концов, охранник открыл для меня дверь, и я остановился в будке, которая напоминала вахтенную будку в армии.

Я хотел было пройти во двор, но охранник преградил мне дорогу и сказал на ломанном русском, что директора пекарни сейчас нет, и пока тот не появится, мне запрещено покидать будку.

Я остался сидеть в будке. Ко мне возносился запах выпечки, который полностью охватил меня. Я ничего не видел, сидя в будке, кроме пустого вымощенного двора пекарни, и сюда ко мне плыли сладкие запахи выпечки.

В тот момент я чувствовал, что моё обоняние стало острым, как у пса. И они дразнили меня – запахи, они врезались мне в ноздри, входили в плоть. Жидкость, сладковатая, – выделялась во рту. Я сидел одурманенный, как будто я выпил опиума. Я ничего не видел, но вокруг меня, словно я был полупьян, колыхалась выпечка, начинённая миндалём и изюмом.

Я спросил узбека:

– Пекарня здесь рядом?

– Да, тут, в двух шагах от будки.

Я не осмеливался приподняться.

Появился молодой узбек, лет восемнадцати, полноватый, с круглым лицом и парой мечтательных чёрных глаз, с длинными ресницами, одетый элегантно, в расшитой тюбетейке, и обратился ко мне на «Вы».

– Вы – писатель?

Я утвердительно кивнул головой. Он оглядел меня и спросил:

– Вы уже ели сегодня?

Я ничего ему не ответил. Он обратился к охраннику со словами:

– Дайте ему чай.

Сам он вышел и через несколько минут вернулся и протянул мне большую булку, горячую…

– Ешьте.

Сказал он мне и ушёл. Охранник налил мне стакан горячего чая.

Я придвинулся к столу, с готовностью приступить к еде и тут почувствовал, что колени у меня начинают дрожать. Я хотел взять булку в руку и поднести ко рту, но руки не слушались меня. Меня била дрожь. Я пробовал овладеть собой, чтобы сторож не заметил ничего. Но овладеть собой у меня не выходило

– Чего доброго, я ещё так потеряю работу, – такая мысль прошибла меня.

Сторож в самом деле спросил:

– Это болезнь такая у тебя?

– Нет.

Ответил я ему. Я был с ним откровенен.

– Это у меня от голода. Я уже давно не ел.

– Ну, сейчас ты уже будешь есть сколько влезет.

Я хотел совладать с собой. Начал есть булку и вдруг, безотчётно, из глаз у меня потекли слёзы. Никогда прежде слёзы не лились у меня из глаз в таком количестве. Какие-то источники слёз открылись во мне. Слёзы текли в стакан с чаем, на куски хлеба, которые я подносил ко рту. И я, почувствовав вкус свежей выпечки, проглотил булку целиком, не обращая внимания на слёзы. Как будто бы я состоял из двух половин, каждая из которых занималась отдельно тем, чем ей положено.

Это не заняло долго: булка весом в пол килограмма растворилась у меня между зубов. Сторож всё это время украдкой смотрел на меня. Когда с булкой было покончено, он спросил меня:

– Голодный ещё?

– Да, – издал я звук, пошевелив языком.

Сторож высунул голову из будки и кому-то прокричал по-узбекски. Через мгновение он протянул мне точно такую же булку. Он поставил передо мной чайник, и я имел трапезу «кэяд ха мэйлэх» – как король…

После еды я почувствовал сильную усталость, глаза у меня слипались. Сколько я вот так дремал, сидя, я не знаю. Охранник потянул меня за рукав и велел идти в канцелярию.

– Директор уже на месте.

Я зашёл в канцелярию и остановился стоять перед пожилым узбеком, округлым, как бочонок, с большими мешками под парой чёрных щёлочек-глаз и с висячими монгольскими усами.

– Садитесь.

Он указал мне на стул

– Я получил о вас письмо, что вы – писатель. Вы в газеты тоже пишите?

– Да.

Ответил я.

– О чём же вы пишете? По поводу экономики страны? О пятилетнем плане?

– Нет…

Я видел, куда он метит, поэтому я ему помог, подхватив его мысль.

– Я пишу романы, описываю природу, пишу о людских, душевных переживаниях.

– Да, хорошо, это правильно. Вот-вот…

Он заулыбался. Он хлопнул меня по плечу:

– Выпьем! За наше знакомство. Когда получил письмо, что должен писатель ко мне на работу поступить в пекарню – на душе стало муторно. Так подумал, что вы из тех писателишек, что пишут о колхозах, о пятилетнем плане. Понимаете – да? Сам – жрёт, и ещё нос свой везде суёт, описывает в газетах… Вот это – «о людских, душевных переживаниях», это – хорошо. Пейте!..

Узбек хлопнул в ладоши, и сразу на столе появилось жареное мясо, фрукты, выпивка.

– Мы напьёмся сегодня!, – крикнул он, – Напрасно я перепугался до смерти! «Людские, душевные переживания!"…Пейте!

Я пил и закусывал. Пил и закусывал. Я уже перестал соображать, что со мной делается. Узбек, сильно на подпитии, взял меня под руку и вот так, стоя, притоптывал правой ногой, как конь, как конь притоптывает копытом.

– Правильно! Вот это писатель! «О людских душевных переживаниях!». Это – хорошо. Ну, на сегодня – достаточно. Пойдёмте, я вас поведу в пекарню. Сегодня вы ещё свободны от работы. Я вас просто представлю работникам.

Я остановился с ним на пороге пекарни, и он обратился ко всем:

– Ребята, это новый человек, он с нами вместе будет работать. Ты, Ахимов… – он обратился к узбеку, – Его научишь быть пекарем. Сегодня его не трогай, сегодня он ещё освобождён…

И директор удалился.

Я начал слоняться по пекарне и соседнему магазину. Со всех сторон окружали полки, набитые булками. Все лежащие в одинаковых поддонах. Из любопытства я начал считать:

– Десять булок, десять в одном поддоне.

Но поддонов не пересчитать. Целые ряды, грядки, поле с выпечкой… Три печи горят раскалённо и выплёвывают булки, горячие, подрумянившиеся… Вокруг печей стоят за досками мужчины, месят муку, взвешивают, разрезают, вставляют в печь, вынимают из печи: выпечку, выпечку, выпечку…

Сон наяву. Хлеб, хлеб, хлеб, везде хлеб. Моё чувство, как у тонущего на корабле, когда судно вдруг выбрасывает волной на мель. Хлеб, хлеб, хлеб… Бери, ешь, ешь, ешь… Сколько хочешь – ешь…

В КОЛХОЗЕ

ШЛОЙМЭ БЕРЛИНСКИЙ (1878 – 1948)

Во время моего бегания по колхозу имени Ахим Бабаева, чтобы раздобыть щепотку соли, я познакомился с молодым узбеком, и мы стали приятелями. Было это в «питательных» 1941—1942 годах. Мы, группа из пятнадцати «беженцев», были посланы в колхоз на уборку хлопка, мы собирали хлопок-сырец в поле.

Каждым вечером, когда мы возвращались с работы, мы получали разделенные на порции четыреста грамм муки, из рук председателя колхоза. Единственное пропитание на сутки.

Мука эта частенько была непросеянная и нередко – была перемешана с отрубями. Но кто же смотрел на такие мелочи? Лишь бы обмануть глаз – вот, мол: лежит перед тобой плотненький мешочек с мукой. Получив эту муку, хоть бери и сыпь её прямо в рот, как, бывало, когда-то заталкивали в горло гусю… Ни посуды, в чём приготовить, ни дров, на чём сварить, и главное – соль, нет соли, чтобы придать съедобный вкус этому яству.

Ну ладно, насчёт дров сообразить что-то можно было: мы забредали в колхоз и отрывали и срубали, что под руку попадалось: где кусок забора, где дерево, где просто корягу. И со временем так наловчились, просто удовольствие.

В чём приготовить эту муку – тоже можно было найти выход из положения: еврейская семья, которая состояла из одних женщин, с собою припасли в дальнее странствие металлическую «дыныцу» – невысокий горшок с двумя ушками, в котором обычно держали «чолнт» (еда у религиозных евреев, которую заготавливают в пятницу до захода солнца – впрок, на субботу), и вот эта «дыныцэ» и спасала группу людей от неминуемой голодной смерти. «Дыныца» переходила из рук в руки, согласно строгой очерёдности. И вот так каждый из нас готовил себе согласно каждого вкусу – галушки. Вытянутые, либо порубленные – всякие, и так поддерживалась еле-еле душа в теле…

А вот тяжело было – с солью. Соли нам никакой не выделяли. И вдруг – чувство такое берёт:

– Фэ! Мир весь, со всеми социальными преобразованиями – сплошная дохлятина. Нет вкуса в еде, нет вкуса к жизни. Весь мир становится несолёной галушкой – страх!

Один раз вот так, второй раз… И мы пошли по колхозным кибиткам выпрашивать соль. Не все колхозники пускали к себе на порог. Иные попросту гнали «беженцев» от своих дверей прочь.

Не разжившись ни мылом, ни рубахою, ни имея тёплой воды, чтобы хоть ополоснуться, ночуя на соломе, по которой все топчутся целый день… Всё кричали они, колхозники, что мы «ползающих существ» с собою понавезли, из домов наших, вместе с тифом, с дизентерией вместе, которые правили тогда среди нашего брата..

Но на одного колхозника набрёл я, который принял меня с восточным гостеприимством, всё прижимая правую руку к сердцу. Я высказал ему мою просьбу, и он мне принёс горстку соли на протянутой ладони и пригласил меня «на чай», когда я закончу с едой.

Это был молодой узбек, лет тридцати, с выразительным лицом, с толстыми монгольскими висячими усами и с парой острых глаз, как будто блеск их заострили на точильном камне, как кусок стали.

Одет он был в узбекский наряд: расшитая тюбетейка, цветастый чапан (халат, подбитый ватой). Работал он писарем в колхозной канцелярии и немножко умел говорить по-русски.

Я с охотой принял его предложение зайти к нему «на чай». Я быстро поспешил домой с выгодным приобретением (горсткой соли), дождался, согласно очереди – «дыницу». И поскольку я был изголодавшийся за солью, я для восстановления равновесия посолил за все предыдущие разы.

Когда я пришёл к нему, он сидел в своём домике, поджав под себя ноги и, как видно, – ждал меня.

– Скучно, – произнёс он, – это было первое слово, и он посмотрел на меня своими острыми глазами.

– Что так? Ты живёшь сам?, – я его спросил.