Страница 8 из 10
Майя покачала головой, не спеша давать определённый ответ. Подойти к ней и обнять её? Вася всегда испытывала от таких жестов больше дискомфорта, чем удовольствия, но её новая знакомая такая тёплая, да и тактильные ощущения в Постскриптариуме оставили её…
И почему в школе никто не учит нас грамотно утешать людей? На всей Земле нет никого, кому бы эта наука не пригодилась!
Ёрзая на кровати, Вася оглядывалась в поисках намёков на подсказки, когда наткнулась на конверт. Уникальная памятка, которая должна помогать ей справляться, ― может, там есть что-то, что выручило бы её? Но открыть её можно только в подходящий момент и лучше всего без посторонних…
– Придумала! ― она отбросила прядь за плечи. ― Это точно утешит тебя. Давай я подпишу… всё, что я там должна. Тем более, ты сказала, Степан уже тоже всё подписал, а я только задерживаю дело.
– А как же недоверие? ― усмехнулась Майя. ― Я, конечно, ещё раз могу тебя попробовать убедить, что это не договор купли-продажи души, но поможет ли?
– Ты доверила мне свою жизнь. Пожалуй, я могу доверить тебе пару подписей и не пострадать от этого. Детектив, которого мы дожидаемся, ничего подобного не делал для меня.
– Если ты сама этого хочешь… ― она подхватила все четыре листа, которые так и лежали там, куда их определила Вася, и положила перед ней. ― Нижний угол. Указательный палец. Сосредоточиться и не сомневаться.
Надпись «Отдел пострадавших» осуждающе корила её за то, как долго она с этим тянула. Пробел над чертой давно заждался, пока она возьмёт себя в руки, а Василиса без оглядки путешествовала по маршруту чужих трагедий, даже не вспоминая о нём. Она положила на него палец, сделала глубокий вдох, мимолётно зажмурилась ― в прошлый раз этот ритуал ей помог. И вывела пальцем подпись.
Ничего не произошло.
– Нет, милая, не надо буквально писать пальцем имя. Просто веди палец по прямой и не думай ни о чём постороннем.
– Может, мне пока не дано?
– Ерунда. СОН ты почти одолела, с этим справишься и подавно.
Надавив посильнее, она чуть не смяла листы и испугалась, что её осудят. Но Майя только продолжала подбадривать. Слишком добрая, чтобы потерять в неё веру или ругаться на неё.
Василиса подумала о том, как ей хочется снова запустить СОН. Как важно, чтобы Эгида спасла её от того, что она могла с собой сделать. Как притягивает её к себе конверт с секретами. Как необходимо, чтобы суд оправдал её. Она потянула палец слева направо, и вдруг ей показалось, что подушечку пальца оцарапали. «Я же испачкаю всё в крови» ― едва не вскрикнула она, когда увидела: вместо пятна на бумаге проявилась её подпись. Красивая, непохожая на ту, что была в её паспорте, но определённо ей подходящая. И о царапине больше ничего не напоминало, рука, как и прежде, была онемевшей.
– Смотри, получилось! ― Вася передала первый лист Майе, искрясь от гордости.
– И впрямь получилось, ― подтвердила Майя, щуря глаза. ― Молодчина!
На волне радости повторить то же самое трижды не составило ей труда. Последней подписью Вася любовалась особенно долго: хотела запомнить её получше, сравнивала со странным росчерком Степана. Когда она отдала бумаги Майе, те быстро спрятались в её драгоценной чёрной папке.
– Ты ведь в самом деле их не дьяволу отнесёшь? ― не удержалась Вася от шутки.
– Даже будь у меня злобный замысел, не вышло бы. Многие надеются встретить в треугольнике дьявола, но его здесь точно нет. Если он где и обитает, то либо среди пороков суетного мира, либо там, дальше, где я ещё не была. Я склоняюсь к первому варианту.
– А ты знаешь, что «там, дальше»?
Майя не смотрела на неё, её заботили предметы в комнате: всё ли она оставила, что обязалась ей принести, ничего ли не забыла здесь сама. Она явно собиралась исчезнуть за дверью вместо нового откровенного разговора.
– Ох, я забыла, что во втором углу у вас нет зеркал, ― внезапно пожаловалась она, поправляя костюм свободной рукой. ― Нет, милая, не знаю. Стёпа наверняка скоро вернётся, вы сможете с ним это обсудить, если ты хочешь. А мне лучше идти. Тебе должны ещё назначить свидания и некротерапевта, сама понимаешь, дел невпроворот.
– Если честно, мне приятно, ― скрывая разочарование, ответила Вася, ― что такой человек, как ты, Майя, будет меня спасать вместе с нашим детективом. Я тобой правда восхищаюсь.
Она поднялась, чтобы проводить гостью, хотя этого точно не требовалось, и тут же наткнулась на её непонимание.
– Как это? Нет, Василиса, о спасении не было речи. Стёпа, конечно, станет искать аргументы именно в твою пользу, а моя задача в другом.
Призраки шума из-за двери напомнили о себе, как всегда, не вовремя. «Ты думала, никто не узнает, что ты натворила?»
– Но… ты же…
– Возникло недопонимание, ― промурлыкала Майя. ― Я говорила, что я обязательно буду добиваться справедливости в твоём деле. Как и всегда. Если ты не заслуживаешь спасения, я не могу тебе помочь.
Зря Вася вставала: догадка сбила её с ног и вернула обратно на кровать.
– Это ты. Ты сторона обвинения в моём деле.
Глава четвёртая, приоткрывающая дверь
Изумрудное платье было создано для времён более приятных и счастливых. Пусть не пышное, но в этом минимализме свой шарм. Оно заслуживало отражать вспышки фотоаппаратов, облегать тело, позирующее как модель, и встречать вопросы, где же продаются такие. В нём нужно беспечно кружиться, танцевать под любимую песню и кричать на того, кто чуть не облил его вином. Кто бы ни создал его, он знал, что подарил миру нечто восхитительное. И не мог представить для него участь тюремного наряда, пусть и даже в самой необыкновенной тюрьме.
Любую жизнь можно было бы превратить в кино, и изумрудное платье должно было появиться в той самой сцене, где героиня доказывает зрителю, что он не зря это смотрел. Вдохновляющий момент и апогей сценария: вечер в честь признания успеха или бал, на котором она наконец-то встречает принца.
Наверное, Вася думает о фильмах слишком много, но одна мысль ей не даёт покоя. Самая важная информация об этом сюжете и этих героях после апогея и концовки растворяется в финальной музыке. В лучшем случае фильм выдаёт короткий текст о том, сколько жили они долго и счастливо. Никто не рассказывает, как им жилось после того, в какую историю они впутались. Кому от следующих за ними по пятам снов понадобился психотерапевт и сколько он стоил. Как они, знакомясь с новыми людьми, представлялись и говорили, что участвовали в этих событиях. Чего им стоило строить отношения, на которые целым фильмом возложено столько ответственности. Отчего-то титры важнее, и они маячат перед глазами, пока вопросы внутри размножаются почкованием.
Несколько раз Вася пыталась вскрыть заветный конверт. Само его существование не давало ей покоя не меньше, чем загадки следствия. Ей казалось, что там лежит билет на экспресс до развязки ребуса, в то время как остальные предлагают ей рейс со всеми остановками. Но распечатать его было невозможно хотя бы по той причине, что клапан конверта отсутствовал, а ножниц поблизости не предвиделось. Рвать бумагу было варварством, и что-то подсказывало Васе, что это не тот способ, которым «в нужный момент» открывают памятку.
Не меньше её притягивала и дверь, выделяющаяся белизной в лазурной комнате. И, признаться откровенно, Вася попыталась толкать её и тянуть на себя после того, как та закрылась за Маковецкой. Она ушла, и тепло, и спокойствие потянулись за ней. И Вася дёрнула за ручку до того, как осмыслила, что делает. Она решила, что правильнее будет держать это в секрете под грифом незначительной ошибки.
Думая о фильмах из биографий, об участи платья и о маленькой Алёне, у которой наверняка красивая смуглая кожа, как у её отца, Вася лежала на кровати, чертила пальцами фигуры на непростительно пустом потолке. Она ждала, пока беспомощность утянет её на дно, и сейчас не собиралась оказывать ей сопротивление. Она чувствовала себя усталой и вместе с тем бесполезно накопившей потенциал, который запечатан от достойных трат.
Но пропасть никуда не тянула её, даже когда она пыталась коснуться тех мыслей, которые прежде заставляли её теряться. Вероятно, нежданное равновесие пришло к ней теперь, когда она не возражала против бессилия.
Вот такой Степан и застал её ― не сводящей глаз с потолка ― и принял её состояние за потерянное. Вася сдержала порыв подпрыгнуть на кровати и выразить ему радость от его возвращения, но интерес победил её восторг. Чем он вообще занимается, когда она теряется? Настала, может быть, единственная возможность выяснить это.
В первую очередь Вася приняла на свой счёт обиду: детектив даже не удосужился подойти к ней и проверить, не в сознании ли она. Степан быстро заметил, что в комнате появились памятка и СОН, и положил их на стол (ну прямо отец, собирающий за дочерью игрушки). Подхватив из очередной башни книгу, он сам устроился за столом, отодвинув то, что принадлежит (по документам!) Васе, демонстративно подальше. Она видела только его спину, но не могла не догадываться по жестам, что он то и дело вновь принимается потирать грудь. Что-то не давало ему покоя вопреки представлениям Васи о том, что в Постскриптариуме нет боли и других нервирующих телесных особенностей. А спустя пару перевёрнутых страниц ― надо сказать, листал он их очень быстро ― вдруг начал насвистывать какой-то мотив, показавшийся ей хорошо знакомым.
Выждав немного и догадавшись, что ничего особенного застать ей больше не предвидится, она потянулась ленивой кошкой, насколько позволило платье, села, опустила ноги и раздумывала, как дальше себя вести.
– Рад, что ты делаешь успехи, ― не отрываясь от чтения, оповестил детектив.
– Ты! ― испугалась она. ― Где тебя носило, чем ты занят и почему молчал всё это время?
– В-третьих, очень невежливо мешать людям притворяться спящими, ты разве не знаешь? Чему в ваше время учили в школах?
– Неужели были времена, когда в школах учили общению? ― зашептала Вася сама себе. ― Вот бы мне туда.
– Во-вторых, голубушка, до суда я по большей части занят тобой, об этом могла и не спрашивать. Из этого вытекает и во-первых. Я обязан отчитываться и о твоём состоянии, и о проделанной работе.
– Отчитываться Эгиде?
Она ожидала, что именно на этом слове он отложит книгу и повернётся. Степан же только поднял голову ненадолго, переваривая выводы о новых познаниях подсудимой.
– Хм-хм. А ты, несомненно, под впечатлением от нашей Марго Хемингуэй.
– Наверное, это неизбежно для любого человека, который её встречает. Почему ты так её зовёшь?
– Только не говори, что не замечаешь их сходства. Такие высокие, такие красивые и в итоге обе пришли в наш добрый треугольник. Думаю, многие в Эгиде завидовали её защитнику, который мог смотреть любые из её воспоминаний.
– То, что ты говорил, стало мне немного понятнее, конечно. Особенно о том, что обвинение у вас такое мягкое…
– Вот опять ты всё коверкаешь, Васёк. Я не говорил, что у нас мягкое обвинение. Я сказал, что люди, которые этим занимаются, как правило, мягкосердечные. Эту профессию доверяют только особенным душам, в суетном мире они прошли через испытание, которого не стыдятся, в отличие от остальных. Просыпаясь в треугольнике, они помнят всё гораздо лучше, чем мы. Быстро перестают теряться, потому что не отрицают свою участь. И никакой страшный приговор им не грозит. Среди нас они ― избранные.
– Почему? Кто это такие?
– Отчего бы тебе не выяснить это, познакомившись с Постскриптариумом?
– Я думала, что ты поможешь мне приручить СОН. Покажешь что-то своё и поможешь найти моё. Я как раз думала о дне, когда купила это платье. Вот бы ещё раз его увидеть.
Наконец-то он повернулся, избавляя её от диалога с его светловолосым затылком ― знакомые проницательные глаза, пытающиеся отследить всё, о чём она думает. Эти глаза вычислят все загадки. То, что нужно ей больше всего, и то, что больше всего её пугает.
– Что я наделал, оставил ребёнка наедине с Майей! Немного побыли в одном месте, и ты уже подсела на СОН?
– Что за глупости? ― раздражённо Вася схватилась за многострадальное ухо. ― Ни на что я не подсела…
Слово, которое он обронил, всё это время было у неё на уме, потому что подходило для её привязанности к проекции воспоминаний как нельзя лучше. «Подсела» отсылает к иглам и таблеткам и против одного этого глагола сами собой просыпаются возражения. Даже если он справедлив.
– Василиса, ― снисходительный вздох взрослого человека. ― СОН нужен исключительно для того, чтобы искать ценные зацепки, до которых иначе просто не добраться. А не для того, чтобы смотреть его, как телевизор. Чувства из суетного мира вызывают зависимость здесь, где ничего подобного тебя не тревожит. Не нужно развивать её в себе, это вредно. К тому же… не все так охотно открывают своё наследие, как Майя и её друзья.
– Если ты не будешь учить меня использовать СОН, то замечательно, что хотя бы Майя что-то мне показала.
– Пойми ты наконец, ― Степан склонил голову набок. ― Никто не может научить другого использовать СОН, показывая свои воспоминания. Тебе могут подсказывать, а научиться ты сможешь только сама. Ты ведь смогла поставить подпись, и для этого ей не пришлось делать то же самое, подумай.
– Тогда… зачем Майя делилась со мной?
Он сощурил глаза и хмыкнул так, будто ему очень хотелось от души посмеяться, а обстановка была неподходящей.
– Вот что нравится мне в диалоге больше всего ― то мгновение, когда человек приходит к правильному вопросу. И важнее всего, чтобы ответ он нашёл сам. Когда к таким вопросам приходишь ты, твоё выражение лица ― просто поэзия.
Вася постаралась его расстроить: закатила глаза, недовольно цокнула и постаралась взглядом послать сигнал: «хватит заговаривать мне зубы». Он проницательный, должен всё уловить.
– Тебе следует самой составить мнение о Майе, без моих подсказок, ― уклонился Степан. ― И тебе не составит труда понять, что люди её круга любят смаковать события своей жизни.
Второй раз Маковецкая отчётливо напомнила Васе её мать. У той была привычка ― во многих случаях она казалась милой ― вновь и вновь пересказывать самой себе хронику прошлого, довольно избирательно, с осторожностью обходя белые пятна и докрашивая цветные. Для этого она раньше брала с полки альбом, а в последние годы заходила в галерею на телефоне, и её подхватывало течение её биографии. Многократно Вася вместе с ней прожила их первую встречу с отцом. И некоторые эпизоды их разрыва тоже.
То, что Майя принялась при ней ворошить память, можно было понять, не будь они едва знакомы. И не будь она обвинением, внушавшим нешуточную тревогу.
– Она тоже говорила подчёркнуто правильно о тебе, но лично я чувствую, что у вас какие-то проблемы друг с другом, ― положилась Вася на свою прозорливость. ― Точнее, у неё с Эгидой, а у вас ― с её кругом.
– Так почему бы тебе не прогуляться по треугольнику и не разобраться во всём этом как следует? ― то ли детектив подмигнул ей, то ли ей померещилось.
– Ты же говорил, что для этого мне нужно сначала как следует стабилизироваться. Так быстро передумал?
– Голубушка, если ты уже достаточно ловкая, чтобы притворяться спящей, я считаю, ты в отличном состоянии для новых подвигов.
– А если ошибаешься? ― она поймала себя на том, что снова накручивает прядь на палец, о чём-то переживая. ― Ты ведь иногда ошибаешься?
– Всё можно проверить.
Он подал ей руку, и она, приручённая доверием, пожала её, но вместо ответа он потянул Васю и заставил подняться. А потом торжественно подвёл к двери и легко выпустил ладонь. И если в ней ещё было сердце, оно сжалось, как испуганный ёжик наружу иголками.
– Не забывай ещё одну вспомогательную заповедь: как можно быстрее привыкнуть к тому, что в посмертии всё противоположно обычному миру. Если там что-то и случается несвоевременно, то здесь ― в нужный момент.
Вероятно, она должна была признаться, что уже пыталась поторопить этот момент, и поэтому знает, что у неё не получится уйти. Но сознательно поставить пятно на его чистом мнении о ней казалось преступлением. Она положила руку на дверную ручку, приготовилась к огорчению, и неожиданно случилось нечто, что напомнило ей то, как она ставила подпись.
Кожу несильно обожгло, всё равно, что коснуться раскалённой батареи, и боль обрадовала её напоминанием о полноценной жизни. Но, разумеется, не продлилась долго. Или Василиса просто не обращала на неё внимания, потому что не отвлечься на то, что последовало дальше, было невозможно. По двери, скучно-белой, начал медленно разливаться синий цвет от ручки и по всей её поверхности до каждого угла. Когда дверь целиком слилась с другими синими стенами, ручка легко послушалась её пальцев, и Вася поняла, что без труда может потянуть дверь на себя.
Одно движение отделяло её от статуса пленницы. Ёж в грудной клетке из любопытства начал выпрямляться.
– Добро пожаловать в последний приют неприкаянных и отвергнутых жизнью. Старый добрый Постскриптариум.
* * *
Любознательность Василисы Снегирёвой была создана для времён более приятных и счастливых. Её просто необходимо было растратить на путешествия, историю и иностранные языки, под её руководством заполняя память новыми фактами. Без них её голова ― книга без иллюстраций. И если бы только дали второй шанс, Вася уверена, что расходовала бы его именно на это.
В обмен на экзотические страны за океаном и красочные главы загадок человечества ей предоставлен тур по тому месту, увидеть которое мечтал бы каждый, если бы не высокая стоимость входа. За свой билет она рассчиталась сполна ― пришло время наслаждаться экскурсией.
Слушая о Постскриптариуме, она поначалу представляла себе открытое пространство, немного сказочное и туманное, по периметру огороженное огромной каменной стеной, за которой туман уже совсем непроглядный. И, разумеется, треугольное. Эта картина больше всего в её понимании походила на точку между мирами. Лёжа на кровати и сопоставляя все имеющиеся знания, она поняла, насколько это нелепо с учётом того, что сама она в лазурной комнате, которой до настоящего уюта не хватает немногого. Тогда треугольник в её голове стал мрачным старинным зданием, по которому иногда бродят заключённые, пытающиеся рассмотреть в полумраке друг друга или встающие в очередь к страшному залу суда.
Конечно, в этом всём не оказалось ни грамма истины.
Шагнув за порог, Вася словно оказалась в подростковой антиутопии. Прежде всего они с детективом довольно быстро миновали белые коридоры, складывающиеся в настоящий лабиринт. Догадаться было легко, что это были комнаты для других душ, и половина дверей была такой же белой, как и Васина ещё недавно. Но в глаза бросались, как кляксы, те яркие двери, которые были других цветов. Она успела заметить красные, зелёные, жёлтые, даже одну розовую ― все они явно принадлежали тем, кто тоже мог покидать комнату. Без сопровождения Вася заблудилась бы мгновенно, но Степан уверенно вёл её, даже не задумываясь о том, куда идёт.
А потом лабиринт коридоров вывел их в то, что и напомнило антиутопию: сердцевину невероятно светлого и чистого здания. Попроси кто-нибудь Васю описать впечатления от Постскриптариума, она не нашла бы других слов, кроме как «волшебный торговый центр бесконечных размеров». Обстановка здесь была явно скорее футуристической, чем волшебной, и если у посмертия были архитекторы и дизайнеры интерьера, они были очарованы фантазиями о постройках будущего, матовыми поверхностями и стеклом.
– Это наша «гостиная». Мы зовём её атриумом. Знаю, на первый взгляд выглядит чуднó, ― пока Вася жадно осматривалась, Степан внимательно наблюдал за ней. ― Но ни от кого и никогда не слышал, чтобы Постскриптариум назвали некрасивым.
У треугольника был всего один этаж, при этом до умопомрачения огромный, как в ширину, так и в высоту. Потолок атриума было невозможно рассмотреть ― он словно сплошь был затянут кучевыми облаками.
– Я не думала, что здесь будет глазам больно от света, ― призналась она. ― Точнее, было бы больно, если бы я что-то чувствовала.
– Наш родимый треугольник не всегда был таким. Если верить его долгожителям, он успел побывать даже замком и довольно долгое время. Эпохи меняются, и Постскриптариум тоже постепенно эволюционирует. Неизменны две вещи: он всегда удивляет, и да, здесь всегда так светло.
– Он меняется под человечество.
– Хм-хм. Кто знает. Может, совсем наоборот. Но мало кто задумывается, насколько треугольник адаптирован для душ. СОН, например, тоже не вечно был таким удобным проектором, раньше у него были другие формы, понятные людям своего времени. И дальше будут другие. Однажды он может стать планшетом или ещё чем-то вроде того.
Слушала Вася его вполуха: сосредоточиться на его хриплой речи было тяжело, когда она впервые с момента пробуждения увидела множество людей. Именно они, безумно различные, приносили несколько красок в почти монохромный Постскриптариум. Не слишком часто держались они поодиночке и не имели обыкновения куда-либо спешить. Первым делом у Васи просто зарябило в глазах от обилия разноцветных силуэтов и лиц, и моргала она очень часто, рассчитывая, что это ей чем-то поможет. По счастью, Степан ни в чём не торопил её и не запрещал озираться ей, как ребёнку, попавшему в мегаполис.
И только когда она самую малость привыкла, ей удалось рассмотреть своё необыкновенное окружение. Довольно большую долю составляли молодые люди, и некоторые выглядели гораздо страннее, чем её детектив. Потрёпанные одежды с пятнами или дырами напоминали ей того, кто рекламировал Эгиду, и его жуткий свитер с распущенными нитками. Но никто, казалось, не придавал значения нарядам, и другие вечерние платья, строгие костюмы, а то и шубы, спокойно ходили среди халатов, рваных брюк и грязных футболок. Настало время для полного осознания того, как же Васе повезло с тем, в чём она очнулась.
Присмотревшись ещё лучше, она стала замечать и выделять тех, кто напоминал её последнюю знакомую. Их было очень мало, но, едва зацепив её взгляд, они уже не отпускали от себя внимание. Их общими приметами были всё тот же чрезвычайно высокий рост, отделявший их чуть ли не на две головы от Васи, безупречный внешний вид, благодаря которому они сияли, и золотистые глаза. По сравнению с этими избранными все выглядели серо и жалко. Всё, что занимало при взгляде на них, ― как же оказаться одним из них или хотя бы своим для этого загадочного круга?
– Кого я наконец-то вижу! ― отвлёк её незнакомый голос, прозвучавший так близко, что она решила, это было обращением к ней. ― Неуловимый Стёпа Павлов. Ну что, как твои дела?
Степан обернулся к человеку, которому и принадлежал этот тягучий голос, ― очень худому юноше в медицинском халате. Для того, у кого не было золотых глаз, он выглядел высоким, но в противовес избранным от него веяло не теплом, а крайне болезненной тоской. Эта тоска смотрела его большими глазами, скрипела его голосом и проглядывалась в кривой полоске рта. Даже выдающийся нос с горбинкой, кажущийся сломанным, был органичен с вселенской печалью. Сложно было понять, сколько ему лет ― длинные тёмные волосы, зачёсанные назад, омолаживали лицо, а небрежная щетина делала старше.
