Страница 7 из 10
– Может, именно здесь это всё ещё была влюблённость. Но это и впрямь воспиталось в безумную любовь. Такую я смогла обрести лишь раз, и я всегда точно знала, что это больше не повторится. И не сожалела об этом, ― казалось, что Майя улыбается сквозь подступающие слёзы. ― Ты хочешь увидеть ещё?
– Если мне это позволено. Я бы с радостью познакомилась с этой историей… или любой её частью.
Похоже, Маковецкую не просто устроил, но и обрадовал её ответ. Взгляд её сразу же заблудился где-то в думах, и тишина забрала себе несколько минут её размышлений. Вася следила за ней, затаив дыхание, пока та всё-таки не пошевелилась, и тёмная картинка на стене не сменилась.
Тот же самый зал теперь гораздо светлее: он обзавёлся высоким торшером, помогающим тусклому бра. Однако здесь по-прежнему слишком не хватает люстры, и не только её. Бедняга телевизор стоит на коробках вместо положенной ему тумбы, нет столика, который пригодился бы газетам и бумагам. Из бледно-коричневой палитры выбивается диван, замещающий матрас. Старый, поцарапанный и неведомого тёмного цвета, он явно не сможет прижиться в таком месте.
Ветер бесцеремонно врывается через окно, чтобы беспокоить тюль и швырять бумаги, как ему вздумается. И Майя ― всё такая же оранжевая ― встаёт с дивана и закрывает окно.
― Будет дождь, ― оповещает она, робея перед хмурым небом. ― Или целая буря. А обещали хорошую погоду. Как же не вовремя!
― Ты ведь никуда не пойдёшь теперь? ― звенит голос Камиля.
Маленькая кухня издевается над ним эхом. Майе так не нравится, когда он кричит с кухни в этой маленькой квартире, и кажется, что весь дом с первого этажа до последнего слышит изнанку их быта. Зато пристающий запах попкорна убеждает её не раздражаться.
― Дождь не отменяет ничьи проблемы, ― произносит она окну по секрету и отворачивается от него.
Но Камиль слышит её: оказывается, он уже стоит рядом, встречает своё огорчение лицом.
― Без меня они наделают глупостей. Пожалуйста, не надо расстраиваться, мы ведь вчера договорились с тобой, ― она складывает руки в молитве. Ей легче пережить его злость, чем его разочарование.
Он отставляет тарелку только что сделанного попкорна, как будто необходимость в нём резко отпала. Падает на диван демонстративно безвольно.
― Твои подруги ведь наверняка знают, что у тебя синдром Амели?
― Амели? Нет такого синдрома.
― Ещё как есть. И они этим пользуются, ― вздыхает Камиль, делая вид, что его интересуют поиски пульта от телевизора. ― Амели Пулен4 ― девушка, чей смысл жизни вмешиваться в чужие жизни. Заботиться об их благополучии. Игнорировать собственное.
― Ты сам это придумал?
― Нет у меня такого воображения. Между прочим, Амели тоже работала официанткой, вот ведь совпадение.
― Я давно никакая не официантка, ― Майя садится рядом с любимым и кладёт перед ним то, что он так «увлечённо» искал. ― Расскажешь, что с ней дальше случилось?
― В отличие от тебя, Амели жила в сказке и ей ничего не грозило.
― Так вот почему мы не знакомы!
Он приподнимается на руках и, к её неожиданности, целует её крепко, как на прощание. Она даже не успевает закрыть глаза.
― И только по ночам ты берёшь отпуск от роли Амели, потому что ночью даёшь себе право выключить телефон. Не могу отрицать, есть в этом синдроме шарм. Он делает тебя ещё прекраснее. У тебя два сердца: одно для себя, и второе для того, чтобы стучать за тех, чьи сердца не справляются. От тебя исходит солнечное тепло, и к тебе тянутся все замёрзшие. Глупо сопротивляться твоему очарованию. Но чего тебе это стоит?
― И ты… полюбил меня только из-за синдрома Амели?
― Может, я влюбился из-за него. А полюбил вопреки ему.
При виде чужих проявлений любви Васе всегда становилось неловко, но образы, которые проигрывал СОН, не были чужими. Она проживала их и за Маковецкую, и вместе с ней. Она припала к источнику, утолявшему её жажду обычных хороших эмоций и не могла оторваться.
– Вот здесь я осознала, что это действительно «тот самый человек», к мечтам о котором сводятся все женские мелодрамы, ― поделилась Майя.
– В голове не укладывается… я даже чувствовала запах попкорна, ― Вася вдруг заметила, что касается пальцами нижней губы, словно это её только что целовал Камиль.
– Со временем у тебя тоже получится проигрывать их так чётко и достоверно. Наверняка ты увидишь, что твоя дорога в суетном мире была куда ярче, чем ты привыкла думать о ней.
Но Васе абсолютно не хотелось думать о своей дороге, её тянуло к неизведанным отрывкам чужой как никогда. Если бы она задумалась об этом, точно заподозрила бы неладное и не позволила быть себе такой любопытной.
– Вы правда были официанткой?
– Совсем недолго, в качестве временной подработки. Камилю это запомнилось, потому что именно так мы и познакомились. Когда-то кафе «Капулетти» процветало, а по ночам работал его подвальный клуб, и однажды туда взяли нового бармена. Я даже не смотрела на него, хотя все девочки только о нём и шептались первые две недели. Он был мил со всеми, но без откровенного флирта. По какой-то причине он выбрал меня.
– Потом вы ушли из кафе, а он остался барменом?
– Я всегда считала, что ему нужно было поступить так же. «Капулетти» медленно выдыхалось. Они даже закрыли подвал и перенесли бар на первый этаж ― ты видела это в первом воспоминании. Тогда туда приходили только те, кто уже просто был привязан к кафе, как мы. Но Камиль упорно не желал покидать тонущее судно. Он говорил, что не хочет стоять за стойкой в другом месте.
– Он видел себя только барменом?
– Он всеми силами пытался задержать молодость. Даже остановить её. Вечная музыка. Вечное любимое кафе. Вечная съёмная квартира.
– Должно быть, вам хотелось другого…
По теням на её лице Вася поняла, что невольно задела нужную струну. И золото в глазах Майи стало тусклее, она ненадолго погасла, но не стала от этого менее эффектной.
– У нас были разные цели и желания, но после двенадцати лет вместе я никого другого не могла бы увидеть на его месте. Ты сама уже знаешь, мне не был нужен кто-то другой. Я не утягивала его в ЗАГС. Я просто хотела, чтобы у меня ― у нас был ребёнок. А он боялся.
– Боялся стать отцом? Потому что это не вписывается в вечную молодость?
– Из-за меня. Он боялся того, что я стану матерью.
– Я знаю, что это не моё дело, но я не понимаю… ― возмущение поднималось в Васе, как волна цунами. ― Он ведь знал вас, он сам сказал: в вас бьётся два сердца. При вашей способности заботиться вы не могли бы стать матерью, заслуживающей упрёки.
– Спасибо тебе за доброту, ― смягчилась Майя и согрела её грустной улыбкой. ― Но он боялся не за ребёнка, а за себя.
Ни одна из тех фраз, что приходили в голову Васе, не могла бы передать вежливо то, что хотелось ей сказать. И, вероятно, в присутствии Степана это могло вырваться из неё, ведь она знала, что её не осудят. А Майя ― полюс противоположный, сама корректность. Не поэтому ли ей не импонирует Эгида, к которой она отчего-то не присоединилась?
– Знаешь, я молчу точно не из-за того, что всё поняла, ― объяснила она, не заметив, как спрыгнула с дистанции «вы».
– Знаю. Не уверена, что я и сейчас до конца понимаю.
* * *
Если у неба бывает истерика, выглядит она именно так. Дождь с ветром уже который час в конфликте, и капли барабанят по стеклу закодированные сигналы тревоги.
Но если бы светило солнце, было бы ещё тяжелее. Хорошая погода в тот момент, когда твой мир рушится, это пощёчина ― намёк на то, что в остальных уголках вселенной и без тебя мир и покой.
― Что же будет теперь?
В выплаканном хрипе гордую Майю Маковецкую не узнать. Кажется, она вот-вот потеряет равновесие, и держит её только спинка дивана, за которую она держится. Наконец-то у неё длинные белые волосы, достойные восхищения, но это не утешает. У неё болит голова: с ней это часто бывает во время дождя, только теперь она считает виновным не его.
Диван тоже не узнаваем, он сменил цвет на коричневый и теперь органичен. Стены обросли рамками с фотографиями, вокруг окна величественно разместились шторы. И по-прежнему не хватает люстры: так и чувствуется, что пустой потолок уже завидует стенам. За одну из них теперь цепляется телевизор. Хотя бы есть причина не покупать несчастную тумбу.
― Я не могу в этом участвовать, ― выдаёт Камиль приговор.
Майя закрывает глаза. Как могла, она оттягивала приход этой минуты. Вся радость, что она знала в последнее время, осыпается с неё старой засохшей краской.
Больше всех изменился Камиль: ему очень идут дреды, так красиво подчёркивающие и без того экзотичную внешность. И борода ― надо думать, дико модная ― даже скрывает то, что он поправился. Как сложно представить его будущим отцом.
― Я так и знала.
Он отрывается от выписок, на которые невидящим взглядом смотрел битый час. Поворачивается к ней, и ярость маской закрывает его привычное милое лицо. Лучше бы она и дальше держала глаза закрытыми и не видела этого.
― Вижу, к чему ты клонишь, Майя, но нельзя сводить всё к тому, что это я инфантильный и беспечный. В твоём решении так поступить инфантильности не меньше, чем во мне.
― Что?!
Сперва он хочет найти какой-то конкретный документ из тех, что в его руках, но быстро путается и просто бросает их все ― непосильный груз, чтобы держать. Он от него отказывается, несмотря на то, что тем самым отказывается от неё. Анализы, снимки УЗИ и выписные эпикризы, всё стелется на пол, пока небо «моргает» молнией и на секунду гаснет торшер.
― Инфантильно ― подумать только о своём желании и не учесть ничего и никого больше. Я не намерен спокойно наблюдать за тем, как ты убиваешь себя, ― режет Камиль по живому, холодно и методично. ― Я. В этом. Не участвую.
― Ты же сам повторяешь всё время, что я думаю о других, а не о своём желании. Ты же всё время вспоминаешь этот синдром, который придумал.
Ожесточённые черты в нём превращаются в жалость, когда он смахивает с её щеки новорождённую слезу. Не разрешает ей плакать при нём. Хочет, чтобы она отложила это до той минуты, когда за ним дверь закроется. Это произойдёт очень скоро.
― И я был прав. Ты не хочешь думать о том, чего тебе будет стоить синдром Амели, крошка.
― Ты в порядке? Ты ещё со мной? ― «новая» Майя, совсем не разбитая, держала её за плечи, но встряхивать не решалась.
С позабытой тяжестью в груди Вася часто глотала воздух, даже не думая, что в этом нет потребности, моргала, проверяя лишний раз, есть ли слёзы. Она искала рядом с собой неугомонную грозу, разбросанные документы, которые требовалось срочно собрать, и смуглую руку Камиля, в которую нужно было вцепиться.
– Я не потерялась, ― с большим сомнением отозвалась она, и её отпустили. ― Я с тобой. То есть с вами…
– Ну же, милая, после такой дозы откровений странно быть на «вы».
– И он ушёл навсегда?
Майя присела на кровать рядом с ней в знак того, что, пока у той такое смятение, она не может оставить её. И её присутствие и близость даже без тактильного контакта были похожи на согревающий камин.
– Мы не переставали видеться, но расстались. Он ушёл даже из «Капулетти» наконец-то. Хотя я бы и не подумала там его преследовать.
– Но как он вообще посмел назвать это убийством?
Взгляд золотых глаз, только что таких внимательных к ней, вдруг скрылся от Васи. Маковецкая смотрела на стену безо всякого смысла: СОН был отключен и ничего не показывал.
– У меня был диабет. Я себя без него в суетном мире и не помню. До сих пор иногда тянет уколоть палец, чтобы проверить, как я, ― она любовалась своими пальцами ― безупречными, никаких следов от уколов. ― Прямо Спящая красавица, так и страдающая по своему веретену.
– Ребёнка заводить было нельзя?
– Все врачи настаивали на отказе. Просили меня спасать свою жизнь. Пересмотреть приоритеты.
– Но женщина с синдромом Амели всегда будет спасать другую жизнь… ― зачарованно заключила Вася. ― … Прерываясь разве что на ночной отдых.
– Не все врачи давали жуткие прогнозы, но все просили подумать. Я хотела верить тем, которые допускали положительный исход.
– И?..
К Майе вернулась фирменная улыбка, благодаря которой она снова начала светиться.
– Я назвала малышку Алёной. Что бы сейчас с ней ни происходило, через что бы она ни прошла, я знаю ― она прекрасна.
Выдох Василисы подарил ей недолгое облечение. Она поглощала эту историю с таким напряжением, оно почти превосходило состояние, когда Степан пичкал её вопросами. Она бежала информационный марафон и боялась не успеть к нужной отметке, даже если ничего не значила для людей, о которых шла речь.
– Но ты здесь, а не с ней…
– Я застала полгода её жизни, ― убеждённо утешала их обеих Майя. ― Я наслаждалась каждым днём, потому что уже знала, что врачи не ошибались. Точнее, не ошибался Камиль. Все силы я отдала Алёне, у меня не осталось на борьбу с болезнью ничего.
– Но если это был диабет, почему ты здесь, в треугольнике?
Маковецкая поднялась и отошла к столу. Вася успела испугаться, что она уйдёт от ответа, а ей было так важно его получить.
– Потому что к моей гибели привело моё собственное решение. И суд ждал меня так же, как и любого в Постскриптариуме. Расследование во многом меня оправдало, и наказание было минимальным. Я вольна покинуть треугольник, если захочу. Да, ты спросишь, почему я всё ещё здесь: потому что и здесь я хочу помогать. Пойти дальше я успею всегда.
– Наверное, здесь все восхищаются вами, как я. То есть тобой.
– Многие здесь заслуживают восхищения, ― спокойно отметила Майя, и в её интонациях звучал опыт.
Из ниоткуда выглянула маленькая надежда и попыталась привлечь к себе внимание. Если сюда попадают даже с такой благородной участью, как у Майи, и получают свои оправдания, не такие уж и плохие шансы у Васи… возможно.
– А твоя дочь ― что с ней произошло потом?
– Я никак не могла это узнать. У меня было только обещание моего отца заботиться о ней.
– Разве ты не можешь увидеть, как она живёт?
– СОН включает только наши воспоминания, Василиса. Он не шпионит за суетным миром. Последствия мы можем увидеть только благодаря положенным нам свиданиям, но Алёна была слишком маленькой для того, чтобы навестить меня в Постскриптариуме. Я даже… ― голос её почти сорвался. ― Я не знаю даже, как она выглядит. Вот что стало моим настоящим наказанием.
– А Камиль?
– Не пришёл на наше свидание здесь. Либо он избавился даже от скорби и сжёг все мосты. Либо с ним случилось что-то, что я боюсь даже представить. Иначе мы бы встретились. Он просто не пришёл.
– Прости, что я спрашиваю тебя об этом. Мне очень жаль, что всё сложилось так. Ты точно не заслуживаешь этого.
Майя махнула рукой в качестве успокаивающего «ничего», но говорить не торопилась, как будто боролась с подступающими слезами. Её нынешнюю не представить плачущей, скорее синие стены действительно начнут двигаться навстречу друг другу. И Вася не ждала от неё ничего подобного, но вина изнутри глодала её за то, что она в угоду своему любопытству заставила эту добрую и славную женщину-русалку пережить всё заново.
– Правда, Майя, прости.
– Не беспокойся, всё в полном порядке, ― искренне заверила Маковецкая. ― Я просто теперь всё чаще забываю, как это ощущается.
– Не надо мне было пытать тебя. Я сама не знаю, почему так вцепилась, но это всё не давало мне покоя, ― Вася нервно теребила прядь волос. ― Что я могу для тебя сделать?
