Венера кивнула, поднялась со стула, и я увидел, как тот прозрачно-серый карлик у нее на животе сжался и стал почти неразличим.
«Вот так, уродец. Кончилось твое время», – подумал я с удовлетворением.
Венера быстро шла по улице, у нее сегодня в одном из заведений (оно специализировалось на грузинской кухне) должен был состояться большой банкет, и нужно было все проверить и проконтролировать. Но как ни занята была ее голова, Венера, душой ли, интуицией ли, понимала, что жизнь ее изменилась, что она, Венера, перешла тот самый, намозоливший всем уши частым повторением, Рубикон и сожгла мосты. И что стала другой, она тоже чувствовала. В животе исчезла пустота, та самая дыра, куда уходили все ее чувства, ее жизнь и энергия. Откуда приходила тоска и печаль. Живот наполнился, стал круглый внутри… и живой, да, живой. Живой живот! Чудесно! Венера рассмеялась и прибавила шагу.
В ресторанчике, в небольшом, но все-таки банкетном зале, суетились официанты, к пяти часам должны были приехать хозяева банкета, а к шести – и первые гости. Венера забежала на кухню, убедилась, что все в полном порядке, закуски-салаты готовы, горячее в процессе и Марьям, королева тортов и повелительница пирожных, колдует над десертом. Венера положила в тарелку зелени, пару кусков брынзы и вышла в зал. Осталось дождаться заказчиков и тамаду, окончательно убедиться, что все в порядке, и можно поехать домой. А там не торопясь, во всех деталях вспомнить встречу с Жаном и насладиться ощущением рождающейся надежды на прекрасное будущее. Венера снова рассмеялась и повернулась к двери, на голоса – приехали хозяева банкета. Тарелка едва не выпала из ее рук. Прямо на нее, противно улыбаясь, шел юбиляр-полковник. Это был Омар, Валиханов Омар Рахимович, ее бывший любовник и убийца их ребенка.
– Венера, моя прекрасная Венера, как я рад встретить тебя! – он протягивал к ней свои грубые широкие руки с пальцами-сардельками, покусывал нижнюю губу, улыбаясь и разглядывая ее в упор. Венеру затошнило. Двадцать лет они жили в одном городе, и ни разу их пути не пересекались, словно они жили в разных измерениях. И вот сегодня, именно тогда, когда она вспомнила все, что с ними произошло, он возник из мрака прошлого – и стоит, и улыбается ей, и тянет свои руки навстречу.
– Я знал, что встречу тебя здесь, какая ты красивая, как живешь, расскажи-ка. Я про тебя иногда узнавал, запрещал тебя трогать, а на тебя и твои рестораны много желающих было, я охранял тебя, – он продолжал говорить.
Венера смотрела на его шевелящиеся губы и титаническим усилием сдерживала рвоту. Еще и брынза была у нее во рту, она никак не могла ее прожевать и проглотить, потому что ее ужасно тошнило! Через его плечо она поймала взгляд женщины, ее ровесницы, но выглядевшей старше из-за лишнего веса и безвкусного платья от турецких «кутюрье». Спутница Омара с отвращением смотрела на него, а когда поймала взгляд Венеры, сочувственно развела руками.
Венера поняла, что обменялась взглядами с женой юбиляра, и решила сразу воспользоваться этим. Мощным усилием она проглотила брынзу и, криво улыбнувшись, протянула руку Омару.
– Здравствуй, поздравляю тебя, давай позже поговорим, а сейчас по меню окончательно решим. С кем решаем? С тобой или… – деловито и сухо заговорила Венера.
– О, со мной меню не надо обсуждать, вот жена… Гуля, иди сюда, сюда иди быстро! – Омар брезгливо сморщил лицо, наблюдая за женой, которая, тем не менее, особо не спешила.
– Давайте присядем за столик, мне управляющий показал ваш заказ, по нему кухня сейчас все готовит, будете ли вносить коррективы в горячее? Время еще есть… – официально и несколько холодно заговорила Венера. – Количество гостей осталось прежним? Ничего не изменилось? Тамада уже пришел, вы можете обсудить с ним детали развлекательной программы.
– Нет-нет, никаких изменений и дополнений, все, как заказывали, с тамадой я поговорю, и могу сейчас же оплатить вторую половину заказа.
«Отлично!» – Венере все больше нравилась эта женщина, жена Омара. Вот любопытно, неужели она вышла за него замуж по любви? Впрочем, этого она никогда не узнает. Вряд ли они станут подругами. Венера вдруг прыснула, как девочка-подросток, представив дружбу с этой клушей, и удивилась: она сегодня много смеется. Она поняла, что ей нравится смеяться.
Положив деньги в сейф, что стоял в ее кабинете, Венера снова зашла на кухню, она решила удрать через черный вход, чтобы больше не встречаться с Омаром. Ей не терпелось подумать спокойно про все, что с ней сегодня произошло. Она была очень взволнована всеми событиями, но так как действительно была не очень сильна в метафизических дисциплинах, особо вдаваться в смыслы происходящего не собиралась, с нее хватит и того, что Жан пообещал.
Она поверила Жану безоговорочно, и именно потому была весела и легко смеялась, потому что он пообещал ей счастье.
На кухне Венера увидела, что Марьям стоит, задумавшись, перед тортом, но было видно, что думает она не о торте. Венера, сама себя не узнавая, подошла к ней и спросила: «Маша, с вами все в порядке? Вы не заболели?» Марьям вздрогнула от неожиданности, не в правилах Венеры было беседовать с работниками на посторонние темы. Венера была всегда предельно вежлива со своим персоналом, всегда корректна и улыбчива, но чтобы интересоваться здоровьем? Проявлять беспокойство?
И снова Марьям подумала о том, что у Венеры можно попросить денег на операцию Богданчика, и снова остановила себя.
– Думаю, не переборщила ли с кремом? Не слишком воздушный получился торт для сорокапятилетнего полковника? – попыталась пошутить Марьям.
– Такой торт есть нельзя, на него надо любоваться, и в этом смысле, да, Марьям, полковник этот торт не оценит. Судя по его жене, с чувством вкуса у него совсем плохо… – притворно вздохнула Венера и опять не удержалась от смеха. Марьям остолбенела. Что с Венерой? Обсуждать клиентов, гостей заведения? В присутствии подчиненных?..
Венера поняла, что хватила лишку, но это нисколько не охладило ее веселья, наоборот! И сама поражаясь себе, своему безумному порыву, спросила:
– Маша, а где можно научиться молиться?
– Научиться… что? – переспросила не менее обезумевшая Марьям.
– Ладно, Маша, закройте рот – муха залетит. Расслабьтесь, я пошутила, ерунда… До встречи завтра, – Венера выскользнула за дверь, оставив Марьям в полном раздрае.
Омар Рахимович сидел за столом, выходил встречать гостей, принимал подарки и выслушивал поздравления, но был словно в тумане.
Встреча с Венерой странно взбудоражила его, не то чтобы он снова захотел эту женщину, нет, его с возрастом стали устраивать простые, без прелюдий, отношения с такими же простыми женщинами, с которыми часто сводила его работа. То за сына придут просить, то за мужа, то сами влипнут в историю. Легко и просто они соглашались на встречи, что называется «интимного характера», на которые приглашал их Омар Рахимович, якобы для того чтобы обсудить детали.
Была у него и постоянная любовница, заводная бабенка, Клара, она ему нравилась, легкая, не брезгливая, услужливая. И благодарная, не только телом, но и долей в «деле», не очень чистом, конечно, но что делать, мир таков, жизнь такова.
Чистоплюи не выживают, Омар Рахимович был уверен в этом на все сто процентов. Чистоплюев он не любил, но придерживался мнения, что подчиненных надо набирать именно из таких, правильных. Из тех, кто жизнь свою по законам морали и этики строит. Они, даже если начальника своего не любят, все равно подсиживать и интриговать не будут, работу хорошо делают и никакими махинациями не занимаются.
«Таких все меньше в этом мире», – с сожалением подумал Омар Рахимович и достал мобильный. Он понял причину своего беспокойства: сын, его любимый единственный сын Амир до сих пор не позвонил ему, не поздравил отца с днем рождения. И наверняка не сделает этого, если не позвонить ему. Если не напомнить.
Омар Рахимович вздохнул, слушая гудки. Отключил дозвон и набрал водителя сына, Тимура. Этот, кстати, был из чистоплюев. Очень порядочный, очень честный, очень терпеливый и очень спокойный. «Не к добру все эти “очень”», – не раз думал Омар Рахимович. Вообще-то он симпатизировал Тимуру, но не мог ему простить, что такой он хороший, этот Тимур, матери своей звонит постоянно, деньги на учебу откладывает, от работы не отказывается, все к нему хорошо относятся. Не то что его сын. А его сын – разгильдяй и бездельник, грубиян и потаскун, проводящий ночи напролет во всяких сомнительных заведениях, о которых Омар Рахимович, если б не следил за сыном, и не узнал бы никогда.
Тимур ответил сразу, после третьего гудка.
– Тима, как там Амир? Проснулся? Напомни ему, что у его отца день рождения сегодня и много гостей, уважаемых людей, пришло. Должен подъехать он сюда, пусть не позорит меня. Если словами не поймет, разрешаю силу применить, – и Омар Рахимович утробно засмеялся, но быстро смех прервал. – Короче, Тимур, вези его сюда, хоть чучелом, хоть тушкой, понял?
Положил телефон в карман и направился к своему месту за столом, оттуда уже призывно махали друзья-сослуживцы. Проходя мимо оживленной кучки разнаряженных во все блестяще-вечернее «боевых подруг», услышал про «такого уникального экстрасенса», который «ну все видит, все, понимаете, у него каналы открыты, и в прошлое, и в будущее…». Покривился: «Ох уж эти наседки, ну какое у них будущее, дети вырастут, внуков нарожают, вот тебе и весь расклад, ан нет, все каких-то чудес хотят, из лягушек в царевны надеются выскочить». Подумал о сыне: может, женить его, может, семья удержит от падения, но представил надменное, равнодушное лицо Амира, его пустые глаза после загулов, его короткие, отрывистые ответы – и чуть не застонал в голос. Вот же, как все обернулось. Любил, баловал, все позволял, надеялся, что сын по мере взросления оценит такое отношение отца, ответит взаимностью, станет поддержкой, пойдет по стопам. А получилось наоборот, сколько раз Омар вытаскивал сына из разных заварушек, сколько раз приходилось ответ держать перед большими людьми, когда из разных неловких ситуаций выкручивался и просил за него.
Омар наткнулся глазами на жену и двух дочерей, оживленно болтавших с женой одного, очень «полезного в хозяйстве», банкира, и разозлился: «Вот же, толстая корова, нарожала дочерей, а еще одного сына – не смогла. Может, он был бы хорошим и продолжил род Валихановых». А может, зря он так злится иногда на сына, может, еще перебесится, перегуляет и остепенится.
Главное, пусть приедет сегодня, сейчас, сюда и роль хорошего сына сыграет, чтобы перед людьми не было стыдно.
Амир долго не мог прийти в себя, он слышал звонок телефона, чувствовал его вибрацию, злился на настойчивость звонящего, ненавидел весь мир, который ломился сейчас к нему в этом телефонном звонке. «Какого черта вы лезете ко мне? – пробормотал он. – Как я устал, как мне все надоело…»
– Кто-нибудь, возьмите трубу, ну сколько можно? – хриплый девичий голосок оказался куда более действенным. Амир приложил телефон к уху:
– Да?
– Это Тимур, отец ждет вас на банкете, много гостей, вам надо быть, – голос Тимура был почтителен, но настойчив.
– О-о-о-о… – застонал Амир. Его ломало так, что даже тихий, спокойный голос Тимура был невыносим. Он и представить не мог, как сейчас встанет и будет искать одежду, как будет шевелить руками и ногами, надевая ее, и как он куда-то поедет, и там будут люди, и громкая дурная музыка, и слегка пьяный отец, который полезет обниматься. Но выхода нет. Отец. Он, Амир, – раб своего отца, он окутан, спеленат, как младенец, иллюзия свободы – эти его тусы, девочки, выпивка и всякое другое. И когда он станет свободным по-настоящему?
Как он сюда попал, в эту квартиру? Явно вчера был перебор, и то, что он не ограничился виски, было понятно из общего состояния. Это было не только похмелье. Значит, опять соблазнился, потерял контроль и сожрал что-то… «Вот идиот», – подумал Амир. Помнил же, что у отца юбилей, что придется тащиться в кабак и давать представление – «любимый сын припадает к груди любящего отца».
В процессе этих бессмысленных обдумываний ситуации он напялил джинсы, нашел рубашку, посмотрел на девицу в кровати, увидел еще одну, на диване у огромного телевизора. Кто такие, как зовут? Как он попал в эту компанию? Он прошел по широкому коридору в кухню, поморщился от бардака и запаха, нашел в холодильнике бутылки с водой, открыл одну. И еще раз попытался вспомнить, как очутился в этой квартире. Квартира, кстати, ничего себе, интересная… Только странная немного… Вдруг Амир вспомнил про вчерашний разговор между хозяином квартиры, Али, и его девушкой. Амир еще удивился, что у такого, непростого, если можно так сказать, человека, как Али, такая замухрышка в близких подружках. Они говорили о человеческих жертвоприношениях, и Али твердил, что для того чтобы приблизиться к Хозяину – он так произносил это слово, что было ясно, что оно именно с большой буквы, – нужна жертва, обязательно человеческая. А кошки и кролики – это так, для маленьких деток, которые решили поиграть в страшную игру. Игру, не более. А он, Али, играть не хочет! Девушка – ну правда, вообще непримечательная, но с очень яркими глазами – убеждала Али не делать этого, причем говорила не про жертву, на жертву ей было наплевать, пусть хоть десять их принесет. Она убеждала Али остаться маленьким, играть в игру, но не пытаться по-настоящему ввязываться в отношения с Хозяином. Она говорила, что это так страшно, что какой бы смелый и сильный Али ни был, он может не пережить этого опыта. Она говорила это так, словно для нее встречи с Хозяином были обычным делом. Словно она была хорошо «в теме»… Почему Али убеждал эту девчонку помочь ему, Амир толком не понял и на середине этого разговора уединился в дальней комнате с одной из девиц, которая, кстати, и вытащила из сумочки пару доз фена, амфетамина…
Постепенно события восстанавливались в памяти, и он вспомнил почти все. Как в одном клубе, куда они поехали с другом покурить кальян, он случайно, да-да, случайно, столкнулся с девушкой и пролил на нее виски. В качестве извинения угостил ее, потом за их столиком появилась еще одна девица, а потом еще одна, и кто-то из них предложил поехать к Али, потому что сегодня у него была какая-то «тринадцатая ночь», можно сказать «angel’s party» наоборот.
Ладно, какого черта думать про то, что было, он, может, никогда и не увидит этих людей больше. Ему надо срочно собраться, привести себя в порядок и ехать к отцу. Амир смотрел в окно, прикидывая, что это за район и куда должен приехать Тимур, чтобы забрать его.
– Что, болит голова? – раздался за спиной девичий, приятно низкий, голос. Он обернулся, в дверях стояла та самая замухрышка с яркими глазами.
– Все болит, не только голова, – неожиданно для себя пожаловался Амир.
Девушка подошла, положила руки ему на голову и, глядя в глаза, быстро сказала:
– Ты совсем близко к Нему, ты очень черный внутри, и уже поздно. Тебе уже все поздно. Он скоро доберется до тебя, и твои жертвы уже назначены… – она говорила все быстрее, Амир уже не понимал ни слова, но головная боль проходила, он оживал! Класс! Теперь понятно, почему Али так вцепился в эту замухрышку! Он возбудился, энергия забурлила в нем, он был не прочь трахнуть ее, прямо сейчас, здесь.
Она поняла его мысли, резко толкнула в лоб, он чуть не вылетел в окно.
– Все, пошел отсюда, давай, убирайся! – ее голос стал визгливым и противным, как у торговки на базаре.
Амир пожал плечами и пошел к выходу.
– Хоть скажи, что это за район? – буркнул перед дверью. Ответа не было.
Выйдя во двор, ослеп от яркого солнца, оглох от детского крика и ора птиц. Зрение вернулось, и он увидел свою машину и Тимура в ней. Амир даже не удивился, Тимур всегда находил его, куда бы его ни занесло. Амир догадывался, что отец следит за ним, а Тимур – пешка отца, ищейка и доносчик. Вначале здорово бесился, но потом смирился и наплевал.
Амир плюхнулся на заднее сиденье и скомандовал:
– Быстро домой, потом к отцу.
Тимур тронул машину и посмотрел в зеркало на Амира. Тот сидел задумчивый, удивительно трезвый и серьезный. Тимур не видел его таким никогда, а ведь уже три года работает в семье Омара Рахимовича водителем. Свозить на рынок домработницу, в магазины – жену и дочерей, иногда всю семью – в гости, но основная работа Тимура – возить сына Омара Рахимовича по его так называемым «делам»: кабаки, клубы, закрытые вечеринки, чьи-то дачи и загородные особняки. И даже не это основная работа.
Основная работа Тимура – все замечать и запоминать: номера других машин на стоянке, внешность промелькнувших людей, адреса, – и все сообщать Омару Рахимовичу. За это Омар хорошо платил, но все равно Тимур за месяц зарабатывал столько, сколько этот говнюк иногда тратил за одну ночь. Тимур сжал челюсти. Понятно, что было бы странно требовать от него любви и уважения к сыну своего работодателя. Но сегодня злость и отвращение к Амиру зашкаливали. Полчаса назад он получил смс-ку от матери. Та написала, что на операцию Богданчику нужны сорок штук баксов, она уже дала согласие на размещение просьбы о помощи на благотворительных сайтах, но надежды на спонсоров мало, надо думать что делать. Тимур понял, что его личные жизненные планы отодвигаются на неопределенный срок, а сейчас главная задача – найти деньги на операцию. Долги, кредиты, с Омаром поговорить? Но сорок тысяч, господи боже мой… Он, конечно, понимал, что рано или поздно такая ситуация наступит, дела Богданчика были плохи. В последнее время он почти постоянно лежал в больнице. И было так жаль его, маленького, который и расти перестал, лежал тихо дома, когда его привозили после терапии домой, смотрел мудрыми глазами и словно старался увидеть что-то очень важное там, куда при жизни никто заглянуть не может.
Тимур смотрел на дорогу, но не видел ее. Он, такой уравновешенный всегда, такой спокойный и уверенный, что все делает правильно, сейчас чувствовал, как стремительно теряет контроль над собой. А все деньги, деньги, деньги… Тимур опять бесполезно разозлился на несправедливость жизни: сегодня он возил Анель, старшую сестру Амира, за подарком отцу, и та купила часы за какие-то абсолютно безумные, по мнению Тимура, деньги, пять тысяч долларов. А ведь кто-то носит часы за двадцать, а то и пятьдесят тысяч. Но как же так? Жизнь Богданчика стоит как какие-то часы, но попробуй скажи человеку с этими часами, чтобы он обменял их на операцию. Тимур аж зарычал от злости, зажмурился, открыл глаза и понял, что не успевает затормозить на пешеходном переходе. На дорогу уже ступил мужчина, и Тимур, давя на тормоз, мысленно заорал, чтобы тот остановился. И он остановился! И Тимур остановился! Они столкнулись взглядами, и Тимур выдохнул, и тот человек выдохнул. Тимур вопросительно поднял бровь и отстегнул ремень, но мужчина отрицательно покачал головой и спокойно перешел дорогу. Тимур смотрел ему вслед и никак не мог остановить дрожь в руках. «В чем дело? Долго мы будем здесь торчать?» – раздался недовольный голос Амира, он, казалось, и не заметил происходящего. Тимур пристегнул ремень и мягко тронул машину с места.
Я шел по аллее, размеренно дышал, но все не мог осознать того, что сейчас меня чуть не сбила машина. Меня чуть не сбила машина. То есть я так распустился, расслабился, растерялся, что очень быстро скатился на тот уровень реальности, где я – мишень, беззащитная и легкая добыча. Что со мной, как так быстро я ослабил все свои защиты? Почему это со мной происходит? Может быть, я вошел в очередной критический период, где все испытания, все сложности ведут меня к новому знанию? Я перехожу на новый уровень? А может, что-то очень важное упустил, где-то подставился, не отследил перекос? Но даже это не важно, а важно, почему я до сих пор так легкомысленно веду себя, не слежу за собой, не ловлю знаки, не обращаю внимания на тех, через кого приходит угроза. Этот парень за рулем, его лицо мне знакомо, почему я ушел, даже не попытавшись ближе взглянуть на него? А ведь я действительно откуда-то его знаю. Откуда?
Я начал вспоминать его лицо, «настроился на его волну», послал вопрос, и ответ пришел «обухом по голове». Знак был не для меня, знак был для того парня за рулем. Он тоже потерял контроль, он тоже позволил эмоциям захлестнуть его разум. Мы встретились «лоб в лоб» именно потому, что были в очень похожем состоянии. На разных уровнях мы проживаем похожие кризисы.
Я уверен, что я выплыву, а вот тот парень – не факт…
Я направился в сторону дома и вспомнил, как это было в первый раз. В первый раз, когда я потерял контроль и никак не мог совладать с собой. Что-то мощное словно схватило меня за шкирку и поволокло по темному тоннелю в неизвестность. Я думал, что схожу с ума, мир перекосился, я не понимал людей, хотя они говорили со мной на одном языке. Я видел прошлое и будущее каждого человека, проходившего мимо меня на улице. Все эти картинки, звуки, голоса непрерывно крутились вокруг меня словно торнадо, смерч. И я довольно долго находился под угрозой завертеться в этом урагане и сгинуть, исчезнуть. Спасение пришло неожиданно, оно пришло в четкой и оформленной картинке. Я сидел в компании друзей. Вокруг все болтали, пили пиво, смеялись над анекдотами и шутили надо мной, над моей отстраненностью.
– Ты влюбился, что ли? – наседала на меня Катька, подружка моей сестры.
Она была озадачена любовью, потому что совсем скоро должна была выйти замуж и уехать в Москву. Ее будущий муж работал водителем в крупной трансферной компании, возил всяких «випов» из аэропортов в отели и другие аэропорты и на уровень жизни не жаловался. Катя не то чтобы была влюблена в него, но и особенного отвращения он у нее не вызывал. Ей просто пора было замуж, ну, она так считала.
– Вот скажи, – зудела Катька у меня над ухом, – могу я ему верить? Вот он там, в Москве, хрен знает, чем занимается, с кем-то там встречается, звонит мне раз в два дня. А если я ему позвоню, то он вечно занят и говорить не может. Вот зачем я замуж за него пойду? А? Зачем?..
От ее зудения у меня сильно заболела голова, сдавило виски, меня даже затошнило. Я встал из-за стола и вышел на балкон. Закрыл дверь за собой, чиркнул спичкой, закуривая, и удивился тишине, которая обступила меня. Как будто я закрыл дверь, и за нею остался весь мир с его звуками. Тишина. Голова заболела еще сильнее, заболела нестерпимо, в ушах раздался звон, и сквозь этот звон я услышал скрипяще-шипящее: «Жаа-а-а-а-н! Жа-а-а-а-ан…» Кто-то звал меня, но не человек, точно. Я хотел уйти, вернуться к друзьям, но не мог сдвинуться с места. Онемевшие руки и ноги покрылись мурашками, сигарета словно приклеилась к пальцам, и глаза помимо моей воли поднялись вверх. Оттуда, сверху, словно огромная летучая мышь, вцепившись крюками пальцев в край балкона верхнего этажа, свесив уродливую голову вниз, на меня смотрела страшная, мерзкая старуха. Она слегка повернула голову и уставилась на меня немигающим взглядом. Я попятился, она, переступая руками, словно птичьими когтями, придвинулась ближе ко мне и прицепилась своими глазами к моим. Все, я больше не мог двигаться, я окаменел. Я мог только мысленно орать: «Кто-нибудь! Кто-нибудь, помогите!» Я беззвучно орал, а старуха понемногу, вкрадчиво, переступая когтями, придвигалась все ближе и ближе. Я уже не верил в спасение, начал сдаваться. Эта тварь могла спокойно забрать у меня всю мою силу, выпить всю мою жизненную энергию, и я не стал бы сопротивляться – страх сковал, парализовал меня.
Я много потом думал про страх, как легко он может из человека сделать червя, бессловесное «убогое», которое любой, уж не будем про демонов, любой другой червь легко может сожрать. Но это я потом думал. А тогда я стоял, онемев от ужаса, и понимал: баста, доигрался. Даже если эта хрень не сожрет меня, я тупо сойду с ума, потому что невозможно смотреть, как эта уродина приближается к тебе, и не сойти с ума. И вдруг:
– Жан?! Куда ты запропастился? Ты где? Тебя к телефону! – дверь балкона распахнулась, и сестра, моя сестра Майя, обладающая удивительным талантом появляться в нужном месте в нужный час, протянула мне телефонную трубку, откуда неслось дикое, несомненно, пьяное: «Але, Жаа-а-а-а-ан!» Все, морок улетучился, я смотрел на Майю и боялся поднять глаза. Аккуратно сделал шаг, другой, третий – и зашел в комнату. Там я выдохнул в телефон что-то вроде: «Конечно, приезжай», – и четким строевым шагом пошел на кухню. Майя как-то нервно хихикнула мне вслед, однако я даже не смог повернуться на этот смешок. Я боялся балкона!
По-прежнему аккуратно я зашел на кухню и сел на свое место, моя шея словно окаменела, я не мог повернуть голову в сторону и смотрел четко перед собой. Катька, довольно пьяненькая, бросилась меня обнимать так, словно мы не виделись десять лет. Мое напряжение достигло пика, звуки, свет, запахи, чувствительность усилились в десятки тысяч раз, я не мог этого переносить, этот вал сбивал меня с ног. Я сходил с ума, и вдруг, в невыносимом буйстве и смешении всех пяти чувств, возник островок тишины, и оттуда, именно оттуда, из центра урагана, пришла четкая и яркая картинка. Я стал разглядывать ее, и наступила тишина. Наступило спокойствие, которое нарушалось только одним – необходимостью эту картинку немедленно рассказать тому, кому она предназначалась. Это послание было адресовано Кате. Я отцепил Катины руки, развернул ее лицом к себе и, строго глядя, сказал:
– Внимание, сейчас ты звонишь своему Валерке и категорически запрещаешь ему ехать девятнадцатого мая в Шереметьево и везти того, кого он уже подписался везти, понятно? Звони!
Катька сфокусировала свой взгляд на моей переносице. Видимо, моя переносица была убедительна, потому что Катя достала телефон и набрала номер своего жениха. Который, конечно же, послал ее и меня с моими пророчествами куда подальше, сказал, что это хороший клиент и он отлично платит, и если Катерина хочет классную свадьбу, то пусть немедленно заткнется, едет домой и ведет себя как приличная невеста. Приличные невесты не пьют пиво в компании с шарлатанами и гадалками. Они вообще на пяльцах вышивают.
Пяльцы добили всех. Не только Катька укатила домой, вся компания как-то тихо рассосалась по домам, я ушел к себе и, достав особую тетрадь, записал картинку, которую получил в центре «смерча». На мой взгляд, послание было чрезвычайно убедительно. Я видел аэропорт, электронное табло с указанием даты и времени: 19.05.12 и 21:00. Видел Валеркину машину, которая подъезжала к стоянке аэропорта, самого Валеру, который вышел и открыл багажник. Я видел страшную старуху, которая сидела на переднем сиденье, рядом с водителем. Ту самую старуху, что цеплялась сегодня на балконе за мои глаза и хотела выпить мою силу. Я видел, что старуха мерзко настроена, она словно предвкушала нечто приятное, и ей не терпелось это приятное получить. И было абсолютно понятно, что «приятное» для старухи не значит «приятное» для Валеры. Я записал свое видение, принял решение не суетиться, потому что было понятно, что ничего сделать не могу. Я решил ждать. Девятнадцатое мая наступало через двенадцать дней.
Девятнадцатое мая прошло спокойно. Двадцатого, в семь утра, зазвонил телефон. Сестра влетела ко мне в комнату с телефоном и без стука, чего в этой жизни не случалось никогда. Катька минут десять ревела в трубку, а потом рассказала, что побитого и изрезанного Валеру привезли в «склиф» в четыре утра. Его клиента отвезли в морг, потому что четыре пули в живот и «контрольная» в голову. Машина в крови, и короче, это полный беспредел, и Валера, скотина, мог бы поверить, и вообще, как же дальше жить, и еще непонятно, как там его порезали, и что с ним дальше будет – тоже непонятно. И что она летит в Москву, и что я гений, а Валера – урод и тупой баран, что мне не поверил.
Я положил трубку. Мне, конечно, было жаль Катьку и Валеру, но сейчас, честно говоря, они меня совсем не интересовали. В этот момент я понял, как я могу выходить из этого сумасшедшего состояния, очень похожего на паническую атаку. Мне не надо бояться, мне нужно идти в центр напряжения, там меня ждет откровение, видение, прогноз, пока не знаю, как это назвать. Меня ждет информация, получив которую, я могу что-то изменить, кому-то помочь, что-то понять. Я понял главное: если я вижу что-то, а также знаю, кому это рассказать, значит, событие поддается корректировке, значит, адресат может избежать неприятностей и проблем. То есть эти «картинки» – своеобразное разрешение для меня. Я могу менять мир. А это очень круто! Я слегка задрал нос.
Позже я вспомнил, что самый первый раз, когда я справился с навалившимся меня напряжением, случился, когда мне было лет шесть. Я точно знал, что наш сосед, дядя Гриша из соседнего дома, умрет, умрет совсем скоро, и я никак не мог сохранить это знание в себе. Каждый раз, встречая его на улице, я кричал:
– Дядя Гриша, а ты скоро умрешь!..
Сначала дядя Гриша пытался перевести все в шутку, потом начал обходить меня стороной, потом жена дяди Гриши громко ругалась с моей матерью, а мать ругалась с отцом и наказывала меня. Но я не мог ничего с собой поделать, мне нужно было это говорить. Я и сам уже не хотел встречаться с дядей Гришей, но однажды он пришел к нам домой и сказал, что хочет узнать, почему я так настойчиво говорю ему, что он скоро умрет.
– Не знаю, – сказал я. – Но, может быть, вам надо это знать?..
Дядя Гриша ушел задумчивый, а через месяц у него случился инфаркт, «скорая» приехала, когда он был еще жив, но в реанимации он умер. То, что он правильно распорядился своим оставшимся временем, я узнал много позже. Об этом мне в один из приездов рассказала мать, вспомнив ту историю. Когда через три месяца после смерти дяди Гриши приехала его беспутная, бестолковая сестра и стала претендовать на дом, выяснилось, что за месяц до смерти дядя Гриша сделал дарственную на дом своей жене, с которой прожил сорок лет душа в душу. И жена дяди Гриши смогла спокойно доживать свой век в своем доме, а не тратить последние деньги на суды и нотариусов. Она даже приходила поблагодарить меня и моих родителей, но к тому моменту наша семья была так измучена этой историей, что ей даже не открыли дверь.
Потому что после того как мое предсказание сбылось, в нашем маленьком городке началась настоящая «охота на ведьм». Меня называли чудовищем и уродом, говорили, что мои родители мстили дяде Грише и отравили его. Говорили, что я обладаю мощным гипнозом и внушил дяде Грише, что он должен умереть. Говорили, что… Впрочем, зачем все это пересказывать? Родители ссорились, для них это испытание оказалось очень сложным, особенно для отца. Для него быть чужим в «стае» оказалось невыносимым. Он орал на мать, обвиняя в том, что она родила урода, из-за которого они стали изгоями. В конце концов, он довел мать до решения отправить меня куда подальше, и мать отвезла меня к своей сестре, в Алма-Ату. Перед расставанием она много-много раз говорила мне о том, чтобы я никому ничего не говорил про будущее, как бы мне ни хотелось. Она говорила мне, чтобы я прошептал это дереву или рассказал арыку, но только не человеку. Я обещал ей, несчастный оттого, что меня бросают. От осознания того, что я чужой и непонятный даже для родных, даже для матери, которую я очень сильно любил.
У детей, уж если они родились на этот свет, есть одна задача – выжить. Выжить любой ценой, даже ценой предательства самого себя, своей сокровенной сути. Я забыл, какой я на самом деле, я так заблокировал свой дар, что долгие годы жил почти как все. Смешно, но я не был «как все», как бы я ни старался. Я не был принят своими сверстниками, я был другим, отличным от них, особым нюхом они чуяли во мне чужого, особенного и оттого – опасного. Мои друзья были или намного старше меня, и тогда они учили меня и делились опытом жизни, или совсем малыши, доверчивые и радостные, они дарили мне свое умение играть и наслаждаться жизнью в игре. Но, по сути, я был очень одинок, и в этом одиночестве тщательно и качественно развивался мой дар, который одновременно был моим проклятьем – тогда, в детстве. Ребенку очень трудно быть одиноким и никому не нужным. Идти домой и знать, что никто не будет рад твоему приходу, ложиться спать без ласкового объятия и знать, даже нет – чувствовать, свою ненужность и равнодушие других.
С тех пор прошло четверть века, и ничего не изменилось… Я такой же… Чужой… Изменилось только то, что люди сами ищут встречи со мной и готовы платить деньги за то, чтобы я объяснил им, что происходит с ними же. Они готовы верить в чудеса, выполнять любые рекомендации, чтобы изменить ход событий, который их не устраивает. Но по-прежнему они не слышат, когда я говорю им о том, что каждое страдание и каждая болезнь важны и нужны им для жизни. Что чудес не бывает, что есть важные законы, законы, не людьми придуманные, не имеющие лазеек. Законы Бытия написаны так, что обойти их невозможно. От людей требуется только одно – познавать эти законы и помогать своим детям в их изучении. Но нет, людей это не интересует.
«Жан, а сделайте то, а сделайте так, а решите, а помогите, а измените», – только и слышу. Ну да, ну да, люди слабы, люди легкомысленны, словно дети, – они ищут удовольствий и ставят себя в центр вселенной. Я могу помочь им. И поэтому помогаю. Часто и очень часто они страдают не оттого, что злы в сердце своем, а оттого, что не знают, где их место и какова их роль.
Я сам не заметил, как дошел до дома, открыл дверь и даже засмеялся от того, как радостно рванули ко мне навстречу мои чудесные кошки. Что ж, у меня есть отличная компания на этот вечер, мои Мими и Лоло.
Я не делаю особой разницы между людьми и животными, что иногда чрезвычайно выгодно для моих оппонентов. Они начинают твердить на всех углах о моем цинизме и о моем пренебрежительном отношении к людям. Ставя людей и животных на один уровень, я якобы обесцениваю бессмертную душу, которой наделены люди. Я не вступаю в публичные дискуссии на эту тему и не пытаюсь ничего объяснить и доказать. У меня есть определенные и четкие знания об этом. Каждый человек при рождении получает в поддержку животное, именно в поддержку своей жизненной силы, той самой «животной», которая направлена на выживание и продолжение рода. Животное – как тотем, как священный знак, как символ того типа энергии, которая будет являться определяющей для жизни этого человека. Ну, например, «поддерживаемый змеей» добьется огромных успехов, если будет пластичен, гибок, будет чаще «менять свою кожу» и с помощью взгляда выстраивать основной способ контакта. Человек с тотемом кабана должен «рыть носом землю» в поисках еды, «отращивать клыки» и драться до последнего, только тогда он будет успешен. Но, к сожалению, люди не знают об этом, в жизни используют только два вида энергии: наступательную и оборонительную, энергию тирана или энергию жертвы, энергию «волка» или энергию «овцы». Люди не чувствуют, не понимают нюансов, не видят и не используют свои огромные возможности, так и умирают, не потратив ни грамма из своего «животного» потенциала, прожив жизнь на человеческой «разумной» энергии, очень слабой и примитивной для нашего сложного мира. Именно поэтому так много страхов в человеке, именно поэтому он строит техногенную цивилизацию, все дальше уходя от природы, от живого и животного. В этом есть великая трагедия человека. Я вижу животное каждого, кто приходит ко мне, и в животных я вижу людей, тех, кто по тем или иным причинам переродился в свое животное в этой жизни.
Да-да, об этом у меня тоже есть знание. Не справившись с задачами в человеческом теле, душа воплощается в тотемном животном человека и старается нарастить ту энергию, которой так не хватает в человеческом мире. И тут есть немного меркантильный момент. Качество жизни животного напрямую зависит от того, какую жизнь вел человек. Тут тоже тонкий расчет, работающий на баланс. Не слишком грешил, чтобы списать себя окончательно, но и не реализовал себя по максимуму? Добро пожаловать в комфортные и уютные домашние условия, будь кошечкой или собачкой редкой породы, подчеркивай на выставках свои достоинства, будь первым и лучшим и, главное, тренируй своих «хозяев» на то, чтобы они видели в тебе практически человека. Был агрессивен и активен в человеческой жизни, а другие качества не использовал? При этом ничего дурного не совершил? Тогда посиди в зоопарке, за решеткой, контактируй с людьми и наблюдай, как бессмысленно и тупо они проводят свою жизнь без «животной» энергии, ну точно как ты без человеческой души. На эти темы я часто беседую со своими кошками, они много рассказывают мне о своем взгляде на реинкарнацию и принципы цикла перерождений. Я не шучу. Каждый, у кого дома есть животное – кошка, собака, рыбки, каждый, кто знаком с уличной кошкой или собакой, с птицей или лошадью, – может вести с ними такие беседы. Стоит только начать, потом не оторвешься, настолько это интересно. Мои Мими и Лоло рассказывают мне много чудесных историй, понимают меня с полуслова, лечат меня, когда я болею или тоскую, поют мне свои чудесные песни и любят меня просто так. Я тоже люблю их, но понимаю, что не просто так они попали ко мне. Я уважаю их поступки и решения в прошлой жизни, хотя и не знаю ничего о них, я ухаживаю за ними почтительно и тщательно, и очень надеюсь, что в следующей жизни…
Тут я понял, что очень проголодался, и отправился на кухню исследовать недра холодильника. Мими и Лоло, симпатяги и кокетки, побежали за мной, зная, что самые лакомые кусочки, конечно же, достанутся им.
Марьям поставила овощную лазанью в духовку, завела таймер и подошла к окну. Из гостиной доносился голос Венеры Булатовны, она болтала по телефону со своей лучшей подругой, Зариной. Женщины договаривались о встрече в клубе аргентинского танго, куда ходили два раза в неделю, обсуждали последнюю милонгу, сплетничали о какой-то Марине, которая совсем не умеет одеваться, да и страсти в ней для танго ну совершенно нет никакой. Марьям не то чтобы подслушивала, но невольно прислушивалась. У них с Венерой была совсем небольшая разница, каких-то пять лет, но иногда, разговаривая с Венерой или вот так невольно становясь свидетельницей ее жизни, каких-то необычных и интересных событий, Марьям чувствовала себя совсем древней старухой. Старухой, чьи жизненные соки уже давно перебродили, и в жилах не горячая кровь течет, а уксус. Почему так? Что так состарило ее? Неужто дети? Неужто дети, выносить и родить которых для женщины ничего важнее нет, могут быть причиной преждевременной старости, тоски и равнодушия к жизни? Нет-нет, подумала Марьям, это у нее так, потому что Богданчик болен и Янка на глазах гибнет. А вообще, дети – это счастье, и жалко Венеру Булатовну – и красивая, и богатая, и здоровая, а не родила.
– Так слушай, Заринка, он мне говорит, что и родить могу, и усыновить могу, нет разницы, все хорошо будет, – донесся до Марьям голос Венеры, и Марьям удивилась, что они об одном и том же.
– Слушай, ну я понимаю, ты не веришь, но вот посмотрим, я и сама скептик, однако тут… Я поверила, и не от отчаяния, а оттого, что совсем по-другому стала чувствовать себя… И знаешь, – Венера чуть понизила голос, – я теперь молюсь и утром, и вечером, перед сном.
Марьям, уже не стесняясь, прислушивалась, это совпадение ее мыслей и откровений Венеры ее заинтриговало. Почему-то ей стало очень важно узнать, о ком же говорит Венера.
– Так вот, я бы рекомендовала тебе сходить к нему. Ведь ты мучаешься и страдаешь, и ответов на свои вопросы найти не можешь. Поговори с ним, у него точно дар, тут не поспоришь, он уже стольким помог, – Венера, горячо убеждая подругу, заговорила уже во весь голос и вдруг, подняв глаза, увидела в дверном проеме Марьям. Та пристально смотрела на нее. Венера подумала, что что-то случилось, и распрощалась с Зариной, пообещав перезвонить позже.
– Маша, дорогая, что стряслось? – обеспокоенно спросила Венера. – На вас лица нет. Проходите, садитесь, что такое?
Марьям не сдвинулась с места и глухим голосом, не глядя в глаза Венере, спросила:
– А вы о ком сейчас говорили? Кто может помочь? Кто уже помог многим?
Венера даже растерялась, она вдруг поняла, что Марьям уже давно ходит сама не своя, что не поет больше на кухне, когда готовит большой ужин для гостей Венеры, что почти не улыбается по утрам, когда Венера встречает ее у дверей.
– Марьям, да что с вами такое? Что происходит, рассказывайте, рассказывайте немедленно! – Венера усадила Марьям на диван и присела рядом.
И опять Марьям не смогла рассказать о Богданчике, не смогла – и все тут.
А рассказала – про Янку, про то, как дочь, по всей видимости, связалась с дурной компанией, и что пропадет девка почем зря. На Марьям она вообще внимания не обращает, словно и не мать она ей, а так, невесть кто. А Марьям не может спокойно смотреть на то, как пропадает ее дочь, только не знает, что делать и к кому пойти. И она случайно услышала разговор Венеры, и как зацепило ее: а вдруг этот человек и ей поможет?
– Дайте телефон, прошу вас, – она чуть не заплакала.
– Конечно, Марьям, конечно, – Венера вдруг поняла, что Марьям для нее не просто домработница и кондитер в ее кафе, Марьям для нее очень родной человек. Только вот не знает Венера, как Марьям к ней относится. «Господи, о чем я думаю», – спохватилась Венера, нашла визитку в сумке и дала Марьям.
