Так что, аллилуйя, и привет твоим персональным демонам, безумная.
Женщина продолжала сидеть. Она недоуменно смотрела на меня и не шевелилась, словно ждала чего-то.
– Чё сидим? – я откровенно демонстрировал свое отвращение. – Пошла отсюда, давай, шевели своей жирной задницей.
Я плюнул ей вслед, еще и книжкой запустил в закрывающуюся дверь. Мне надо было выпустить пар, я беспокоился о том, чтобы в порыве ярости не проклясть ее. Какой бы мерзкой она ни была, она остается матерью Жанны, их связь сакральна, как любая родовая связь. Мое проклятие распространилось бы и на Жанну. Поэтому здесь нужно быть очень осторожным.
Я вышел на балкон и начал восстанавливать дыхание, «заземляться» и возвращаться в «здесь и сейчас». Есть очень простой способ выйти из стресса, из любого негативного состояния, вернуться к себе, вернуться в реальность. Нужно поочередно проверить все пять органов чувств: услышать окружающий мир, выбрать один звук и вслушаться в него. Увидеть окружающий мир, найти один объект и всмотреться в него. Понюхать окружающий мир, найти один запах и «внюхаться» в него. Потрогать окружающий мир и оставить след своей руки на каком-нибудь одном объекте. И наконец, попробовать окружающий мир на вкус, что-то лизнуть, откусить, пожевать. Это одна из рекомендаций далай-ламы по «возвращению в осознанность», а уж далай-ламе можно доверять. Именно эти процедуры я проделал на балконе, пришел в себя и услышал, как звонит телефон, оставленный на столе. Звонила Жанна. Ассистентка дала ей мой прямой номер, и я подумал, что непременно выпишу ей премию. За чувствительность и точное реагирование. Ведь мой прямой телефон знают несколько самых близких людей, давать его посторонним запрещено.
– Жан… Я звоню сказать спасибо, деньги за прием вам завезут сегодня, – голос Жанны был тихим, но очень сильным. Я понял: она в порядке. Она выживет. Я все сделал правильно.
– Жанна, бог с ними, с деньгами, скажите, как вы сейчас? Нам было бы хорошо встретиться еще два раза, чтобы завершить обряд, «собрать» вас, что вы думаете?
– Жан, спасибо, но сейчас – нет, я оставлю эти две встречи с вами в резерве, сейчас я словно родилась заново, и все в этом мире мне «чересчур». Слишком много звуков, света, красок, чувств. Я хочу сама настроиться на жизнь в новом, и таком ярком, мире. Я буду держать вас в курсе своей жизни и буду всегда рада вас видеть. Видимо, скоро уеду с мужем в Европу, подальше отсюда. Очень хочу ребенка, дочку. Получится? – я услышал, как она улыбнулась.
– Жанна, конечно, у вас получится, и самое главное – ваши потомки будут счастливыми. Вы вскрыли страшную тайну, которая могла бы поколениями висеть над всеми девочками вашего рода. Каждая несла бы на себе крест «безропотной» жертвы. Вы изменили это, и жизнь ответила вам благодарностью. Поэтому мир стал ярким!
Жанна помолчала в трубку, потом тихо сказала:
– До свидания, Жан.
Я не успел ответить, она отключилась.
…И вот теперь я смотрел на Аиду и понимал, что не могу, не имею права рассказывать ей эту историю. Но что-то объяснить надо.
– Послушайте, Аида, – начал я. – Тайну Жанны вы не узнаете, разве что она сама вам расскажет ее. Я хочу уверить вас в том, что вы с ней еще увидитесь. Ваша связь с ней сложная, но долгая, это я вижу точно. Я могу вам объяснить, почему она стала такой «ледяной». Объясню именно для того, чтобы, когда Жанна вновь появится в вашей жизни, вы из-за своей обиды не отказали ей в дружбе, понимаете?
Аида заинтересованно кивнула.
– У Жанны действительно была большая трагедия в раннем детстве, она пережила страшные и ужасные события. Для того чтобы выжить, ей пришлось «закаменеть» внутри, заморозить чувствительность. При этом у нее сформировалась внутренняя убежденность в том, что она ничего не может изменить, ее возможности заключаются только в том, чтобы терпеть, а чтобы все терпеть, нужно постоянно и непрерывно все чувства, особенно гнев, ярость, ненависть, злость, держать под контролем, понимаете? Это очень сильное напряжение, с годами оно росло, ее организм, ее тело уже не могло справляться с таким напряжением, поэтому появились ее странные припадки. Она как бы «замораживалась» окончательно, замирала, отключались все функции тела и контроль, организм отдыхал. Набирался сил. Если бы Жанна не разобралась со своей драмой, она в один день просто не вышла бы из этого состояния. Она стала бы «еще одним удивительным случаем» в чьей-то медицинской практике, кто-нибудь написал бы диссертацию на эту тему. Пока писалась бы диссертация, она лежала бы в клинике с висящими на ней датчиками и системами. Потом главврач принял бы решение отключить ее от жизнеобеспечивающих приборов, и Жанна умерла бы, не приходя в сознание.
Но ее желание жить оказалось высоким и сильным, и она начала разбираться, понимаете? И нашла причину и приняла ее, осознала, пережила. И тогда случилось интересное, но правильное. Ее чувства взорвались, мир и жизнь набросились на нее, и, чтобы не взорвать всех вокруг силой своих чувств, Жанна теперь уже сознательно «заморозила» сама себя. Ей нужно было время, чтобы научиться жить с чувствами, научиться их принимать и проявлять, понимаете? Она была как трехлетний ребенок, которого обычно учат родители, объясняя, какие чувства он сейчас испытывает и как нужно их проявить. Например, ты зол? Стукни кулаком по кровати, закричи, заплачь, топни ногой, подыши – вариантов много. Но Жанну никто не учил. И поэтому она отстранилась от всех, кого она любила и кем дорожила, именно потому, что боялась обидеть неправильной реакцией, неверным проявлением чувств. Вы понимаете, о чем я? Она беспокоилась о вас, потому что очень любит вас. Я думаю, что трех лет достаточно для постепенного «оттаивания», так что, не удивлюсь, если совсем скоро Жанна выйдет на связь с нами.
Аида плакала, она вытирала покрасневший нос салфеткой, сморкалась в нее, снова комкала ее, и опять терла нос.
– Аида, чудесно, что вы расплакались, значит, Жанна не потеряла вас как подругу. Хотите еще кофе? И чего-нибудь сладкого, а? Шоколадный торт, да? – я был доволен тем, что удовлетворил Аидино любопытство, сохранив тайну Жанны.
– Да, хорошо, мне многое стало понятно… – Аида постепенно успокаивалась. И дождавшись, когда официант, записав заказ, отошел, продолжила: – А теперь давайте все-таки небольшой эксперимент, а?
Аида стала гораздо мягче, она расслабилась, ее природное живое любопытство взяло верх над ее грустью. Все-таки она очень славная. Я подарил бы ей конную ферму.
– Давайте, Аида, давайте эксперимент, – смирился я, мне и самому стало любопытно, что она предложит в качестве эксперимента, тем более про себя она ничего узнавать не собиралась.
– Смотрите, Жан, я сейчас выйду на улице и одному из прохожих предложу короткое интервью, участие в опросе «Верите ли вы в экстрасенсов?». Разумеется, возьму контакты. Разговор будет идти минут десять. Обзор из окна хороший, но вы можете выйти на улицу и понаблюдать за человеком. Потом Вы мне расскажете все, что вы увидели. А я, под предлогом продолжения беседы или уточнения данных, позже позвоню этому человеку и между делом задам несколько вопросов о том, что вы скажете. Идет? Конечно, об этом эксперименте честно расскажу в статье. Я даже думаю, что это будет серия статей. Потому что после нашей беседы мне кажется, мое отношение к экстрасенсам несколько изменилось. Появилось любопытство и желание разобраться… Вы смотрели «Красные огни» с Де Ниро?
– Да, смотрел, и знаете, я не очень люблю фильмы с подобными сюжетами, и про людей с особенными возможностями. Уж очень все просто.
– А на самом деле? Не просто? – Аида выжигала во мне дыру своим пристальным взглядом.
– Нет, конечно, ни один экстрасенс не сделает ничего в одиночку. На сцене действительно большей частью выступают шарлатаны, есть действительно талантливые люди, которые устали жить в тени, им захотелось славы и денег. Или идеалисты, те, кто хочет помочь этому миру и думает, что вот таким массовым воздействием он это сделает. Когда ко мне приходит человек со сложной ситуацией в жизни, с трагедией, с болезнью – мы работаем в паре. Без его желания дать мне информацию, реальную, о состоянии его дел, здоровья, я не смогу многое узнать, не смогу увидеть. Поэтому подготовительные процедуры, типа рассказов тех, кто у меня побывал, рекомендаций лучших подруг или статей и фильмов про реальную помощь экстрасенса в сложной ситуации – нужны и важны. Человек должен придти подготовленным. В таком случае контакт есть, и я действительно могу помочь.
Аида задумчиво ковыряла ложкой шоколадный торт.
– Пожалуй, я не буду спрашивать, к какой категории вы себя относите. Получается, наш эксперимент не удастся? Человек же не будет знать о нем и не сможет сотрудничать с вами?
– Ну, что-то я могу узнать и без предварительного согласия на контакт, – успокоил я ее.
– Давайте, если вы готовы – начнем.
Аида допила кофе, проверила диктофон и пошла на улицу. Я развернул кресло и стал наблюдать за ней. Мне давно не было так интересно наблюдать за человеком. Я редко встречаю таких азартных и любопытных людей. Ведь ко мне в основном приходят люди уже достаточно измотанные выживанием, сопротивлением, игнорированием собственных желаний и необходимостью исполнять желания других. Запущенные случаи, одним словом. А здесь пока все хорошо, искривления, правда, есть, но незначительные, и если мне удастся убедить эту славную девушку прислушаться к себе и пойти по своему пути, то она проживет долгую, насыщенную и интересную жизнь. В противном случае сопьется, да, точно сопьется к сорока пяти годам. Я задумался о том, как же убедить Аиду поверить мне, и пропустил момент, когда она успела разговорить маленькую, худенькую девушку в черных джинсах и майке. Я собрался, посмотрел на девушку, которую Аида развернула так, что она оказалась лицом ко мне, и сразу ее вспомнил. Это была та самая девушка, которую несколько дней назад я увидел во дворе дома, куда случайно забрел, прогуливаясь после бессонной ночи. Она зацепила меня тогда, но слишком быстро убежала. Я не успел всмотреться в нее, хотя очень хотел. В ней было что-то, да, что-то особенное. И сейчас я опять это понял. Я это почувствовал. Она почувствовала меня и стала смотреть поверх плеча Аиды в мою сторону. Мне захотелось отодвинуться и надеть темные очки. Не она смотрела на меня, а что-то мрачное и очень одинокое, что использует ее для реализации.
Что «ему» нужно? Не могу уловить, нет, так не получится, мне бы за руку девушку подержать и послушать внимательно. Хорошо бы у себя, в тишине приемного кабинета. Послушать, что будет у меня внутри, какие голоса, какие звуки. Посмотреть, что начнется вокруг, когда я возьму ее за руку. Впрочем, что я так уцепился за нее, мало ли вокруг ходит «контейнеров для перевозки темных сил»? У нас эксперимент, и то, что я почувствовал сейчас, вполне Аиду удовлетворит. Она уже записывала телефон девушки, отдавала ей свою визитку, улыбалась, прощалась, что-то говорила вслед. Девушка, не оглядываясь, уходила, а Аида смотрела ей вслед и не спешила возвращаться к столику.
Когда она вернулась и уселась в свое кресло, лицо ее было мрачным, и на меня она не смотрела.
– Аида? Что случилось? – я постарался, чтобы мой голос был спокойным, хотя я странным образом разволновался.
– Что-то у меня пропала всякая охота изучать и проверять ваши способности. Эта девушка, она очень странная, такая молодая, но говорит словно древняя старуха. Сказала, что ей жаль экстрасенсов, они словно маленькие дети, не понимают, куда влезают своими любопытными носами и, точно как дети, верят, что могут что-то изменить. А изменить ничего нельзя. На вопросы мои ответила односложно, у меня было такое чувство, что она все знает про меня, про вас, и вообще – про все. Я катастрофически устала за эти десять минут. Послушайте, у меня сейчас мозг разорвется, вот есть мир, обычный, типа понятный, разложенный до атома, нет, уже кварка, или чего там еще. И все равно, постоянно натыкаешься на что-то, что не укладывается в этот расклад. Я поняла, почему существует этот призыв от всяких гуру и мессий: «Проснись!». Невозможно мозгу человеческому, который с детства настраивают на обычный, очень примитивный режим выживания, осознать и принять все эти странные, необычные явления, мозг впадает в стресс и от стресса засыпает. И спит себе спокойно до смерти. А если сквозь сон услышит призыв, совершит усилие, проснется, то потом еще столько времени напрягаться будет, чтобы снова не уснуть от всего непонятного, страшного, мистического и вообще, просто нечеловеческого! Господи, надо было соглашаться про завод металлоконструкций статью писать, нет же, захотелось чудес, даешь статью про экстрасенсов!
Ничего себе, какая девочка, как она Аиду встряхнула! Хотя и моя заслуга в этом тоже есть. Историей о Жанне я ее здорово растормошил.
– Теперь вы меня, Аида, послушайте, на самом деле все не так страшно, тысячи лет тысячи людей жили без всякого просветления, кто-то лучше, кто-то хуже. Выполняли свои примитивные задачи выживания, как вы говорите, продолжали род человеческий, даже не задумываясь, есть ли смысл в этом продолжении. И так может быть еще тысячи лет. Мы не знаем, какова задача человечества, у нас есть только предположения. С этим надо смириться. Но есть нечто, что зависит от каждого человека в отдельности. Есть одна задача, которая, может быть, не решает задачи всего человечества, хотя, бог его знает, может, и решает… Задача эта в том, чтобы реализовать себя.
Каждому человеку, такому, каков он есть, со всем своим набором личностных качеств, необходимо посвятить свою жизнь тому, чтобы реализовать все эти качества, все свои способности и дарования. По крайней мере попробовать это сделать. Не бояться, не прятаться, а делать! Искать, страдать, учиться, обламываться и снова искать. Да, можно не заморачиваться, можно реально проспать всю жизнь, можно писать статьи о заводах и металлоконструкциях, получать за это деньги, пропивать их и снова писать какую-нибудь лабуду. К концу жизни окончательно одеревенеть, потерять чувства и разум, скончаться от тяжелой и продолжительной болезни… Этот выбор делают тысячи людей. И пусть. Наверное, невозможно требовать от каждого человека, чтобы он все бросил и начал искать себя, свое место, и стал счастливым оттого, что может всего себя раскрыть и существовать в этом мире гармонично. Потому что поиск дело долгое, трудное, особенно если ты от своего пути ушел очень далеко, понимаете?
– Да, – Аида вздохнула. – Понимаю. И получается, что среди тысяч людей находятся люди, которые вдруг в момент несчастья просыпаются и начинают поиск? И, например, приходят к вам, и вы можете их направить дальше? Так?
– Да, ко мне, или к священнику, или еще куда, главное, пусть идут и пусть ищут. Другое дело, что к экстрасенсам люди чаще всего приходят для того, чтобы он помог, вот так, сиюминутно, развел проблему, заговорил, пошептал, поколдовал – терминов много. И в этом есть большая опасность и для людей, и для самих экстрасенсов. Потому что всякая беда, как и болезнь, начинается задолго до того, как проявится во всей красе, понимаете? Не в один момент что-то случается, даже автокатастрофа. Вернее, сама автокатастрофа случается в один момент, а участники ее свой маршрут в точку столкновения задолго до катастрофы начинают прокладывать.
– Получается, каждый шаг важен, каждое слово? – Аида была воплощение внимания.
– По идее, да.
– Но ведь это невозможно, Жан, чего вы хотите от людей? Как это может быть? Отдавать себе отчет в каждой мысли, может быть?!
– А вот это, Аида, в самую точку! Именно, каждой мысли, – я недоверчиво посмотрел на нее. – Аида, ведь об этом пишут столько книг, и все об этом говорят, и столько тренингов и направлений психологических про это. Разве не привычным стало за чашкой кофе об осознанности поговорить? Вы же так возмущаетесь, словно слышите об этом в первый раз.
Аида пожала плечами:
– Я не хожу на тренинги и к психологам, у меня есть один приятель, который медитирует и хочет просветлиться, но как-то его путь у меня доверия не вызывает, да и он особо счастливым человеком не выглядит. Более того, мне кажется, он сейчас гораздо дальше от себя настоящего, чем десять лет назад, когда пытался понять смысл жизнь.
Я ведь на самом деле та самая примитивная самка, которой надо плодиться и размножаться, а для этого найти подходящего партнера. Хочу быть успешной, известной и обеспеченной. За статью о вас взялась по заказу редакции и еще потому, что была та история с Жанной, мне важно было разобраться. Но теперь, после разговора с вами, и еще с этой девушкой, а она ведь младше меня, во мне что-то изменилось. Словно я заглянула куда-то и теперь не могу остановиться, надо не просто смотреть, надо идти…
– Вы, наверное, бросите в меня сейчас тарелкой, но я скажу вам, Аида, что вы неслучайно променяли свои металлоконструкции на меня и мои способности.
Аида посмотрела на меня, и вдруг улыбнулась:
– Вполне может быть. Да, давайте вашу версию про девушку, все-таки эксперимент я доведу до конца, я должна сдать статью.
– С девушкой все просто и все очень сложно одновременно. Она не по своей воле стала своеобразной шкатулкой, хранилищем для сущности, которой непременно нужно в этом мире воплощаться и действовать… М-м-м, не знаю, как вам сказать, боюсь, что вы точно бросите в меня тарелкой. Ну, это что-то из серии ведьм, бабок с дурным глазом, понимаете, о чем я?
Смотрите, она себе не хозяйка, и помочь ей уже нельзя. Тем или иным способом, но она уйдет из этого мира совсем скоро, или умрет трагически, или сойдет с ума, или заболеет тяжелой неизлечимой болезнью. Дар, который в ней, он ее личность подавляет, будете с ней говорить, расспросите о настроении, про желания, про цели. В ответ услышите такие слова, как равнодушие, бесцельность, бессмысленность и пустота. И это будет говорить очень молодая девушка. Точно на сто процентов в ее семье есть большие проблемы, не поддающиеся объяснению болезни, расставания, разрушенные надежды. Прежде чем она умрет, та сущность, что командует ею, хорошенько напитается страданиями этой девушки и окружающих ее людей, поэтому не становитесь ее подругой, чтобы не попасть под раздачу. В момент смерти этой девушки, так как она неосознанно носит в себе этот дар и передать его по согласию она не сможет, сущность перейдет в того, кого уже присмотрела, с кем у девушки есть тесная связь. Наверняка, интуитивно девушка почти перестала общаться со своими родными, от подруг тоже отдалилась, но в ее жизни точно есть кто-то, кто ей дорог. Вот этот человек под угрозой.
Мы расстались вполне дружелюбно и договорились о следующей встрече, на которую Аида должна была принести статью на проверку.
Яна открыла дверь квартиры, тихо зашла в прихожую и прислушалась. Тишина, кажется, дома никого нет. Она собиралась прошмыгнуть в их с матерью комнату, но в дверях кухни появилась Марьям. Она пусто посмотрела на Яну, и это было в первый раз, когда она так отреагировала на ее возвращение. Янка насторожилась, пусть ее уже давно не интересовали семейные дела, ее любовь к родным атрофировалась так же, как и интерес к их жизни, но беспокойство матери о ней было ей важно. Это была единственная веревочка, которая привязывала Янку к этой реальности и не давала ей упорхнуть, улететь, раствориться, растаять во мраке. И вот мать стоит, словно снежная баба, на лице ноль эмоций, и она смотрит на Янку как на кошку, которая пришла, но с тем же успехом могла и не приходить, невелика потеря.
– Мам, ты в порядке? – Янка даже не успела сообразить, что первая начала диалог с матерью. Марьям посмотрела на Янку равнодушно и спросила:
– Есть хочешь?
Они зашли на кухню, мать поставила перед дочерью тарелку с пловом и села напротив.
– Мам, что случилось? Богданчику хуже стало? Или на работе что? – Яна сама себя не узнавала.
– Устала я очень, Яна, все думаю, зачем я живу, зачем я жила, и что будет дальше. Сорок тысяч надо найти Богдану на операцию, Тимур сам не свой ходит, он же в лепешку разобьется, чтобы деньги найти, а врачи пятьдесят процентов дают на успех операции. А потом тащить эти долги и кредиты сколько лет придется? Мне надо решение принять, выбор сделать, а я не могу, страшно. Откажусь от операции, а вдруг она помогла бы Богданчику? И ты вот, сердце о тебе болит, куда ты идешь, как ты живешь, я не знаю, но о тебе даже больше чем о Богдане беспокоюсь, – Марьям заплакала.
Янка положила вилку:
– Мам, ты обо мне не думай, ты обо мне вообще забудь, я уйду от вас. За все, что происходит, бабке надо спасибо сказать, да и тебе тоже. Ты прости, но не может человек всегда жертвой быть, иногда и подраться надо.
Янка вышла из кухни, даже не взглянув на мать. Все, пора, надо уходить навсегда: «А бабка, черт бы с ней, оптимисткой была, до седьмого колена прокляла. Какое тут седьмое, на первом все кончится». Она зашла в комнату Богданчика и Тимура, погладила подушку на кровати Богдана, Тимуру положила на стол брелок с ключами от дома. Брелок ей привезла из Лондона мать Алинки, когда-то лучшей подружки, и Тиме очень он нравился. Это был кельтский крест, довольно крупный, тяжелый и Янка подумала про то, что «каждому свой крест нести».
В свою комнату и заходить не стала, подхватила рюкзак и вышла.
Марьям услышала, как хлопнула дверь, загудел лифт, утерла слезы и набрала номер, который в визитке был подчеркнут синими чернилами.
Я смотрел на женщину напротив меня. Странное чувство. Она словно не живая, а ведь живая.
– Вы знаете, у меня последние пять лет просто черные. И главное, с детьми какой-то кошмар происходит, а я словно во сне живу, как будто у меня тело ватой набито и сверху еще ватой обернуто. Как-то все мне вяло, трудно, скучно, сонно. Я все время жаловаться хочу и плакать. А на то, чтобы действовать, сил нет. Сын младший больной совсем, нужны деньги на операцию, много денег, дочь – наркоманка, связалась с дурной компанией, вот, совсем из дома ушла. Старший мой, с ним-то все в порядке, но ему приходится все решать, обо всем думать. А я что-то совсем разваливаюсь. Думаю, может, я больна? Сорок шесть лет опять же, не шутка, может, климакс. Сил нет у меня, не могу ни за что отвечать. Но самое что плохое – дочь мне покоя не дает, как будто в ней все дело, понимаете? Я к вам пришла про нее спросить. Как мне ее вернуть, что мне сделать? Мне сны снятся про нее, все страшные…
Я смотрел на Марьям, слушал ее внимательно и так же внимательно разглядывал нечто похожее на серую паутину, которая окутала ее по рукам и ногам. Плотно и вязко. Я видел, что любой жест, даже самый незначительный, давался Марьям с трудом, ей приходилось преодолевать сопротивление паутины, и она тратила на это много сил. Понятно, куда ее энергия уходит. Еще удивительно, как она продержалась столько лет. Паутина-то явно не первый год на ней висит. Судя по тому, как плотно были закутаны ноги, процесс шел годами. Сколько она сказала? Пять лет? Да, точно не меньше. И примерно столько же ей осталось, если не остановить процесс. Интересно, как он начался, что это было? Кто ее так? Впрочем, судя по ее рассказу, это не ее одной касается, а всей семьи. Значит, по логике, родовое проклятье. Поэтому детей надо смотреть, тетку эту вытащить можно, вопрос только зачем, если с детьми проблемы большие, ей какой смысл жить…
Мои мысли уже скакали резво в разные стороны, я стремительно погружался в голос Марьям, в ее запах, в ее воспоминания… Дети… Так. Младший, да, дело плохо, но шанс есть, и деньги… С деньгами вопрос тоже больной… Старший сын – самый чистый и защищенный, однако ему придется хуже всех, именно потому, что самый защищенный. Он меньше всех подготовлен, и значит, открыт, доступен, и значит, может сломаться… Ему надо дополнительную защиту ставить… Дочь – ой, так она ж ведьма, чистопородная. Не, я в этой лиге не играю, это без меня. У нее свой путь, сама выбрала, нет – однозначно. Она без меня разберется…
– Слушайте, Марьям, вы дочь свою оставьте, все, поздно, там ничего не исправить, вы ее уже и не увидите никогда, младший сын, как и врачи, скажу – пятьдесят на пятьдесят. Много от него самого зависит, куда дольше глядит, в какую сторону его потянет. Деньги вы найдете, только придут они к вам очень непросто. И самое сложное время у вашего старшего сына. У него большие проблемы. Ему защиту ставить надо.
Марьям фыркнула:
– Какие у Тимы могут быть проблемы, от чего защищать, только от семьи нашей, от наших проблем. Так он нас не бросит. Что-то не знаю, не верится мне. А мне что делать, скажете?
– Вам сейчас и делать-то ничего не надо, сейчас у вас время такое, что вы не сможете ничего, у вас ни сил, ни возможностей. Вам надо о сыне своем позаботиться, о старшем. Защиту будем ставить?
У Марьям на лице отразилась вся гамма чувств, которые она испытала по отношению ко мне за последние три минуты: интерес, страх, недоверие, раздражение и, в конце концов, злость и разочарование.
– Послушайте, я пришла к вам с такой надеждой на помощь, а вы мне ни слова о том, что мне делать, и только про Тиму моего говорите. А он у меня самый нормальный и правильный из всех. Получается, мне, хоть гори все синим пламенем, надо сидеть сложа руки и не дергаться. Дочь пусть совсем пропадает. Младший пусть потихоньку умирает. Так получается?
– Марьям, уж простите за резкость, но дергаться раньше надо было, а сейчас время сидеть тихо и ждать. Вам такое время пришло. Вы упустили свой момент. В жизни каждого человека есть такое время, когда он – хозяин своей судьбы, это может миг такой, когда важно понимать, что от твоего «да» или «нет» зависит и твое будущее, и будущее детей твоих. Если человек неправильный ответ выберет, то станет игрушкой в руках судьбы, и сам уже даже пальцем не пошевелит, все за него будут делать. А он будет ватой закутанный сидеть и беспомощно наблюдать, как все рушится, понимаете? Так вот это все про вас. Вы дали неправильный ответ. И теперь, сидите, Марьям, и смотрите, вы теперь зритель. Еще раз спрашиваю, старшему сыну защиту будем ставить?
Марьям вспыхнула, вскочила и вышла, хлопнув дверью.
Тимур сидел в машине и ждал. Он ждал уже три часа, хотя Амир сказал, что выйдет через десять минут, и они поедут за город, в казино. Впрочем, такое случается не в первый раз. А значит, завис этот придурок здесь надолго. Тимур и не знал, что в нем живет столько ярости и ненависти. Всегда спокойный и уверенный в себе, всегда знающий, чего хочет от этой жизни, он сильно изменился в последнее время. После того как мать сказала ему о стоимости операции, они ни разу не говорили больше об этом. И Тимур решил, что мать хочет, чтобы он сам все продумал, решил и сделал. И вроде бы понятно, он главный в доме, он мужчина, но что-то сопротивлялось внутри. Все чаще он говорил себе: «Ты не обязан это решать, решение об операции – быть ей или не быть, должна принимать мать, ты не можешь, не имеешь права. Богдан – брат тебе, не сын». Но потом Тимур вспоминал мать, ее неуверенное выражение лица, ее вопросы по любому поводу. Ведь она без Тимура ничего сама решить не может, а уж тут она вообще растерялась, в кому впала, по-другому и не скажешь. И всем своим видом, всем своим поведением она словно говорит Тимуру: «Я знаю, ты все решишь». А Тимур очень хотел бы жить своей жизнью.
Ему уже двадцать пять, и ему очень нравится одна девушка. Он хотел бы жениться на Сабине. И если сейчас он начнет искать деньги на операцию, если влезет в долги, заложит машину, квартиру, то все, он в кабале лет на десять. Понятно, что Сабине ждать его десять лет – смысла нет никакого. Да, хоть они и не говорили пока о женитьбе, главное между ними было понятно: они любят друг друга, они хотели бы быть вместе. Но Тимур не имеет права впрягать в эту историю Сабину. Даже если они поженятся, пусть скромно, без всяких банкетов-лимузинов, семья – это дети, а какие дети, если глава семьи по рукам и ногам будет связан долговыми обязательствами и процентами по кредитам. Сколько Сабина выдержит? Ей-то с чего свою жизнь ломать? Как трудно, как сложно принимать решение. Хотя чего там принимать, уже с первой минуты было ясно, что решение принято, и он пойдет к Омару, и будет просить у него денег. И прощайте мечты о собственной, своей жизни, мечты о любимой женщине и детях, об учебе и собственном деле. «Все. Баста! Буду действовать, а там посмотрим», – Тимур опустил сиденье, заблокировал двери и решил подремать. В половине пятого его разбудил стук по стеклу. Пьяный в стельку Амир тарабанил что есть мочи в стекло и орал:
– Рота, подъем! Становись!..
Рядом с ним вилась не менее пьяная девица, ее длиннющие ногти ярко-лилового цвета царапали по стеклу, и Тимуру от вида этих ногтей стало немного не по себе. Он вышел из машины и открыл заднюю дверь.
– Нет, я сам поведу машину! – еще громче заорал Амир. – Мы едем к Софе, она пригласила меня на кофе, – тут Амир дико заржал и стал моститься на кресло водителя. Тимур спокойно, но достаточно крепко взял его за локоть:
– Амир Омарович, к сожалению, вы не можете вести машину. А я не могу допустить, чтобы у вас отобрали права, позвольте я довезу вас и вашу даму.
– Да пошел ты! Я поведу! – Амир нажал на газ, машина громко взвизгнула и сорвалась с места. Еще громче взвизгнула пьяная девица на заднем сиденье. Амир нажал на тормоз, крутанул руль, машину повело, и она с размаху въехала в бордюр. Лицо Тимура перекосила гримаса отвращения. Он подошел к машине, открыл переднюю дверь. Амир вывалился из салона и как ни в чем не бывало полез на заднее сиденье, к этой, с лиловыми ногтями. Тимур с перекошенным лицом сел за руль, сдал назад, вышел, присел посмотреть и увидел, что картер пробит и течет масло.
«Вот скотина! Пристрелил бы гада!» – Тимур раздраженно вызвал такси и эвакуатор. Потом отправил сообщение второму водителю Омара, в котором предупредил, что в ближайшие несколько дней он, Тимур, будет занят ремонтом и тому, скорее всего, придется справляться самому. И посмотрел на часы. Половина шестого. Омару звонить рано, хотя тот и говорил, что звонить ему можно в любой момент, но понятно, что это касалось каких-то экстраординарных случаев. Тимур решил позвонить позже, даже нет, лучше он сдаст машину, поедет к Омару и поговорит с ним. Расскажет о случившемся и попросит совета насчет денег на операцию. Не будет сразу просить в долг. «Посмотрю на его реакцию, а там решу, что дальше», – думал Тимур, загружая Амира и его подружку в такси. Хлопнул дверью, уточнил адрес, посмотрел вслед отъезжающему такси и обреченно повернулся к подъезжающему эвакуатору.
Омар Рахимович проснулся от сильной головной боли. Да, что-то они вчера перебрали на дне рождения у Исы Абдрашитовича. Веселый был банкет, и плясали, и пели, и еда хорошая была, и одна бабочка там была, ах, как хороша. Визитку дала, пиар-директор фармацевтической компании, не шутки. Омар рассмеялся довольно и закряхтел, поднимаясь с кровати. Живот отрастил, да, ничего не скажешь. Иса Абдрашитович на пять лет старше, а подтянут, живота нет, в хорошей форме. Надо тоже заняться собой, что там про тестостерон Малышева говорила? Если у мужчины талия больше девяноста сантиметров, тестостерон падает, а там и до импотенции недалеко. А у Омара Рахимовича талия толще гораздо, за сто перевалила точно. Жене надо сказать, чтобы поменьше жирного готовила, а то сама толстая, и его раскармливает. Омар прошел через гостиную в кухню, включил телевизор, потом чайник, и сел на диван. На кухне материализовалась домработница, Нина:
– Омар Рахимович, доброе утро, завтракать будете сейчас или позже? Сок апельсиновый? Что-то вы сегодня рано?
– Да, Ниночка, что-то не спится, видно, старею, – пококетничал Омар. Ему нравилась Нина, он не раз пытался затащить ее в постель, когда жена с дочерьми уезжала в отпуск, но Нина очень мягко, но так решительно и технично отшила его, что Омар не разозлился, а наоборот, стал еще больше симпатизировать Нине. Отношения их застряли в фазе милого легкого флирта, что вполне устраивало и Нину, и Омара, и жену Омара тоже.
– Боже мой, Омар Рахимович, вы такой гусар, одни усы чего стоят, о какой старости говорите? – улыбнулась ободряюще Нина.
– Нина, не вводите в искушение, смотрите, не удержусь. Мы, гусары, народ горячий, – Омар довольно покручивал-поглаживал свои действительно густые усы. Нина звонко рассмеялась и поставила перед Омаром высокий стакан с апельсиновым соком и чашку зеленого чая. Раздался сигнал домофона, и Нина взяла трубку:
– Да, Тима, доброе утро, да, проснулся, здесь уже.
Нина повернулась к Омару и сказала:
– Тимур хочет поговорить с вами, там какие-то проблемы с машиной Амира, и он спрашивает: поговорите ли вы с ним сейчас, или ему позже зайти?
Омар недовольно посмотрел на часы на стене:
– Ладно, пусть зайдет, что там еще с машиной?
Тимур зашел на кухню и встал около двери, ожидая приглашения, но Омар сам поднялся, стоя допил сок и поманил Тимура за собой, в кабинет. Зачем Омару Рахимовичу был нужен кабинет, никто не знал, все свои дела по работе он решал за пределами дома, с домашними и обслуживающим персоналом особо не церемонился, где получалось, там и давал нагоняй, книг он не читал, в уединении не размышлял о судьбах родины и человечества в целом. Но кабинет у него был. И там был стол, полки с книгами, которые подобрал дизайнер по интерьеру, был большой телевизор и компьютер. Кресло, в которое уселся Омар Рахимович, было обито кожей и специально доставлено из Италии, ну по крайней мере, так было заявлено в престижном салоне мебели, откуда это кресло привезли. Омар взмахом руки приказал Тимуру сесть и взглядом показал, что готов выслушать его. Тимур кашлянул, не зная с чего начать:
– Омар Рахимович, сегодня опять были проблемы с Амиром Омаровичем. Он хотел сесть, вернее сел, за руль, а сам был в очень… Э-э-э-э… Ну, понимаете, он был сильно пьян, это то, о чем мы говорили с вами, в общем, недопустимое состояние. Я пытался остановить его, но вы же понимаете, я не могу применять силу. Что потом будет, даже представить невозможно. Сегодня обошлось малой кровью, картер пробит, сдал машину в сервис, после обеда поеду туда. Ваш сын с девушкой на такси уехал, вот адрес. Что дальше будем делать? – Тимур положил бумажку с адресом на стол.
Омар даже не посмотрел на нее. Он и на Тимура не посмотрел. Он смотрел в окно, постукивал по столу, и только слегка поддергивающийся ус говорил о том, что он очень напряжен. Даже нет, не напряжен, Омар был испуган, он, и в самом деле не знал, что ему делать со своим сыном. Он, его отец, не мог применить силу, что говорить о Тимуре. А как запретить ему лезть за руль в пьяном состоянии? А как запретить ему пить? А как запретить ему шляться неизвестно где по ночам и спать днями? Интуитивно – ведь даже у самых плохих и неумелых родителей, когда дело касается их любимых детей, работает интуиция – интуитивно Омар чувствовал, что дело плохо. Рано или поздно его сын вляпается в такое дерьмо, что деньги и связи не помогут. И любовь его отцовская не поможет. И что сказать Тимуру сейчас, что ответить, и какие дать инструкции на будущее – он тоже не знал. И от этого разозлился, разозлился на Тимура. Какого черта он портит ему настроение с утра, не тупой же, сам видит, что не знает Омар, что делать ему с сыном, зачем еще уточняет и переспрашивает? Омар поглядел исподлобья на Тимура и холодно сказал:
– Я подумаю, что делать. В сервисе скажи, пусть не торопятся машину ремонтировать, пока на такси…
Он не договорил, потому что знал, и Тимур знал, что сложно будет найти таксиста, который согласится возить Амира. Вернее, желающие найдутся, деньги-то хорошие, но после первой же его выходки развернутся и уедут. Такое уже было. И не раз. Только Тимур худо-бедно справлялся с Амиром. И именно поэтому Омар сдержался и не стал орать на него, сливая всю свою злость и раздражение, все то, что он не мог вылить на сына.
– Ладно, Тимур, иди, я понял, я подумаю. Деньги получишь сегодня, вечером заезжай, после сервиса, я распоряжусь.
