ISBN :
Возрастное ограничение : 18
Дата обновления : 12.05.2024
Женщины стали плакать.
– Что ты делаешь, придурок, – сказал Демьян и потянул ствол на себя. – Ты щас тут…
– Деньги! – закричал боров и толкнул Демьяна, тот ударился в стекло кабины и чуть не вылетел наружу. – Все свои кошельки положили вот на это сиденье! Быстро!
– Вот! – женщина положила кошелёк и потянула на выход с собой маленькую совсем девочку, лет, может, пять-шесть. – Можно, мы выйдем?
– Стоять! – направил на них карабин боров. – Никто никуда не пойдёт. Все останутся тут.
Мужской голос из-за скучившихся спин утробно завыл, запричитал, а потом захлебнулся и утих.
– Давайте! – обернулась ко всем женщина. – Дайте ему деньги.
– С чего это? – капризно сказал из-за спин мужчина. – Я их заработал. Не отдам.
– Вот, – подошли к сиденью и положили несколько бумажек подростки; одна из девочек, как видел Демьян, втихушку снимала происходящее на телефон. – Больше нет.
– Назад! – крикнул на них боров. – Стойте там!
Задняя дверь вдруг со стонущим скрипом распахнулась.
Боров метнулся к водительской кабине, вынес прикладом стекло и ткнул стволом в водителя. Тот поднял руки. Ткнулся головой в рулевое колесо.
– Быстро закрыл! – крикнул боров. – Быстро!
Через долгие секунды парень вжал кнопку, двери печально вздохнули и прикрылись; на площадке остались девочки-подростки, два потрёпанных старичка, тётка с дочкой, и непонятно отчего зазевавшийся мужчина с недовольным лицом.
Боров подошёл к каждому и, угрожая стволом, собрал кошельки. Сложил всё на одном сиденье. Вытащил купюры и монеты, на удивление быстро рассортировал их по номиналам, а потом разложил в несколько кучек.
Демьян видел, что водитель что-то тихо наговаривает в телефон: видимо, звонит в полицию.
Первый ужас от случившегося уже прошёл, и Демьян лихорадочно думал, что теперь делать: боров, очевидно, был неуправляем. И теперь, конечно, все будут показывать на него как на соучастника.
– Пошли отсюда, – попробовал он потянуть борова за руку. – Бери эти свои деньги, и пошли.
Тот снова отмахнулся, а потом сгрёб одну из денежных кучек.
Подошёл к старичку, сунул ему деньги в руки.
Потом – подросткам.
Женщине, её дочери; та, перестав плакать, изумлённо посмотрела на борова.
– Тут не ровное количество, – сказал боров, протягивая бумажки мужчине. – У тебя больше получилось. Перечисли сто восемь рублей вот ей.
– Что? – спросил мужчина.
– Деньги перечисли, – сказал боров, указывая стволом на женщину. – У всех должно быть поровну.
– Мне не нужно, – сказала женщина. – Пусть так. Неважно.
– Нет! – заорал боров, и девочка снова начала плакать. – Нет! Все должны быть равны! Равны! Перечисляй! Быстро!
Мужик достал телефон и тут же уронил его; руки его крупно тряслись. Старичок, взирающий на происходящее с неестественным любопытством и азартом, нагнулся, поднял его, вернул.
– Да это какая-то ерунда, – сказал мужчина. – Зачем?
– Переводи!
Мужчина снова выпустил телефон. Он словно бы окаменел, лишился сил. Стоял, моргал, – Демьяну показалось, что глаза закрываются у него несинхронно – гримасничал.
Издали донеслись звуки сирены.
Боров вскинул вдруг карабин, уставил его на мужчину.
Демьян бросился вперёд. Толкнул ствол.
В это мгновение ахнул выстрел.
Огромная гильза, вся в сизом пороховом дыму, вылетела, а потом, крутясь, ударила о поручень.
Стекло лопнуло: с вакуумным каким-то, глухим и одновременно хлёстким лязгом. Разлетелось в сверкающие клочья.
Боров снова двинул Демьяна в сторону, направил оружие на мужчину.
Несколько раз нажал курок; мужчина зажмурился, отвернулся, выставил ладонь, но вместо выстрела все услышали только слабое цоканье: патронов больше не было.
Дверь снова распахнулась.
– Бегите! – закричал водитель, и сам выпрыгнул наружу.
Все устремились в раскрывшийся проём. Боров стоял неподвижно. Опустил карабин вниз.
– Ни у кого не должно быть преимуществ или недостатков, – сказал он. – У всех должны быть равные возможности и права. Одинаковый доступ ко всему. К ресурсам. К счастью.
– Идиот, – сказал Демьян, и толкнул его в дверь.
***
Я спускаюсь по длинной, в несколько пролётов, лестнице, листаю телефон, выбираю между Жаклин, двадцать три, и Cutelilkitty, двадцать два: пока это промежуточные фаворитки; а может, взять их обоих? Не размениваться на несовершенство, не довольствоваться посредственным? Вроде чистенькие. Видно, что держат себя в порядке.
Сердце немного поддавливает. Нужно будет показаться, поговорить, как будет время – вот только когда оно будет? Нет его. Дела, дела…
На Артёма тут кураторша пожаловалась. Недостаточный, говорит, эмпатический интеллект. Нужно, говорит, усилить подготовку по этому стриму. Взять дополнительный курс. Дура. Интеллект у Артёмки в десять раз лучше, чем у неё. Вобла сушёная. Как были нацией плантаторов и рабовладельцев, так и остались. Раздутые индюки. Ничего у них не осталось, кроме вывески и гонора. Нееет. Надо сына в Гонконг переводить. Или в Сингапур. Там хотя бы реальным вещам учат. А не этим эмпатиям. Дааа… Вся Европа сейчас – провинция. Советский колхоз с трудоднями и уравниловкой. Все, кто мог, вырвался уже оттуда.
В комитете тоже… Любимова, сучка эта крашеная с надутыми губами… Интригует. Подговорила уже троих заблокировать поправки. Вот что с ней делать? Недотрах, может, у неё? Подослать к ней кого-нибудь, разве что. Это ведь сколько в бюджет не попадёт, если постановление без поправок пройдёт? Миллиарды ведь. А это не просто цифры. Рабочие места это. А значит – снижение социальной напряжённости. И, как следствие – шанс переизбраться. Сейчас всё больше на объективные показатели смотрят, не на знакомства… А эта губастая… Только о себе и думает. О пиаре своём. Да… Надо решать по ней. И как можно скорее.
Неблагодарная у него работа, конечно. Не нервная даже, не в этом дело. Именно что неблагодарная. Вкалываешь ради страны. А со всех сторон – улюлюканье.
Вот, попробуй только в народ выйти. Сразу найдутся умники. Отчитывайся перед ними. По полной форме. Одному вот это требуется, и немедленно. Другому – противоположное.
Типичный синдром вахтёра и моськи в одном флаконе: не представляющие ничего из себя посредственности, привыкшие, что за них всё решают, что приносят им всё на блюдечке, тупые, не умеющие планировать, боящиеся всего нового, сдающиеся при малейшем на них давлении, и тут раз – оказались неожиданным образом в ситуации, когда можно что-то потребовать. Избиратели долбаные. Потребительские экстремисты.
Гопота.
Чем больше делаешь им хорошего, тем больше плевков в спину.
Я уже собираюсь открыть тропическую переговорку, как слышу из-за соседней двери характерные звуки: звонкий, частый, почти гитарный перебор; но это не гитара. Захожу в комнату отдыха.
Так. Андрей, музыкант этот долбаный, всё-таки здесь. А не на рабочем своём месте.
Отдыхает.
Лежит на диванчике, дёргает струны на доске. Видит меня, откладывает всё в сторону. Поднимается.
Я подхожу к зеркалу. Не торопясь восстанавливаю фирменный свой завиток. Может, и правда подкраситься? Жанна намекала уже несколько раз…
– Привет, Садко, – говорю я. – Как оно? Долетел уже до третьего неба? На гуслях на своих?
Андрей вытаскивает два стакана, тянется к полке, ставит Макаллан в пузатой бутылке. Чувствую: корёжит ведь его. Опять его корёжит. Но вот лицо… хоть бы что дёрнулось. Как робот. Что там у него в голове?
– Нет, – показываю я классический жест ладонью. – Мы за зож.
Андрей едва заметно пожимает плечами.
Чурбан безэмоциональный.
Сколько работаю с ним, – а сколько, на самом деле? а ведь лет девять уже, пожалуй… юбилей скоро – но так и не привыкну к этой его тупости. Посмотрит водянистыми глазами своими, максимум качнёт головой.
Но что делать. Приходится работать и с такими.
Вот у кого как раз ни эмпатии, ни интеллекта. Не ходил он в колледж в своё время. Не ходил…
Нет поэтому у нас Бондов. Вот и получается, что у сраных этих европейцев, у которых история их уже закончилась – есть Бонд, а у нас только такие вот… Андреи.
И ведь всё время закидываю ему удочки на поговорить, установить не такие формальные отношения… нет. Не идёт навстречу. Делает, надо признать, всё. Но как-то без огонька. Без вовлечённости. Сделает, отчитается, и идёт струны свои дёргать.
– Идём мы, значит, с этим зожем в паб… – говорит Андрей, и я изображаю улыбку: ну нааадо же, мы изволили пошутить в кои-то веки; он ставит бутыль на место. – В общем, они выкачивают ликвидность. Ничего под ними нет. Пустышка. Для вида отсматривают разные стартапы. Всяких чудил. На прошлой неделе один из таких шизиков на Аркадия напал. Статую на него уронили.
– Это голая баба? В переговорке?
Я живо представляю себе, как Аркаша – лысый, короткий, с вялым и одновременно порочным лицом – лежит на полу, а поверх него та гипсовая девка.
– Да. Из их переговорки. В общем, по бухгалтерии у них всё нормально, но это только на бумаге. Изображают бурную деятельность. Скоро за офис платить нечем будет.
– Понятно. С этим долго пришлось?
– Да прилично. Около трёх часов.
Откуда они такие берутся? Терпеть работу этого вурдалака целых три часа. Мда. Серьёзные у Аркаши кадры. Уважаю. Мало того, что грамотно построил вывод денег, так ещё и людей правильных подобрал. Преданных. На которых можно положиться. Хотя, что там. И этот сломался. А кто не сломается? Нет таких.
– Ладно. Зайдём, посмотрю. Зря спускался, что ли.
В тропиках сегодня Костя. Сразу встаёт, как только мы заходим внутрь, но я не отвечаю на его «Добрый вечер», потому что вижу: дверь нашего рефконтейнера – с картинкой, на которой семейство голожопых туземцев дружно восседает под весёленькой пальмой – не заблокирована. Ручка расположена горизонтально, а не как ей положено быть. Киваю на это Косте.
– Не уследил, Анатолий Дмитриевич, – говорит он. – Извините.
Какого хрена. «Извините»! Да это чуть ли не единственная его функция на этом посту. Мы тут на одном электричестве разоримся из-за таких разгильдяев. Плюс отдельные работы по разморозке. Ну и вообще. Неаккуратно.
Я захожу внутрь, и сразу отворачиваюсь.
– Почему лицом сюда? – спрашиваю я шёпотом Андрея.
– Да уже без разницы, – нормальным голосом говорит он, и я понимаю, что да, можно не шифроваться.
Стены рефрижератора – в многослойном инее, от дыхания идёт пар. На офисном стуле передо мной, примотанный к спинке, сидит человек с опущенной вниз головой. Всё вокруг него замусорено окровавленными салфетками.
Человек слышит нас, с трудом поднимает голову. Лицо его измазано чёрным. Пробует что-то сказать. Хрипит.
– Что-что? – переспрашиваю я. – Ничего не понятно. Говори громче. Фефект фикции?
Этого трясёт. Он что-то неразборчиво бормочет. Голова у него не держится, валится набок.
Я показываю Андрею на салфетки.
Загадил тут всё.
Андрей колеблется на целую секунду дольше, чем должен, но потом отодвигает мусор в стороны. Ногой. Без уважения.
Ладно.
Подхожу ближе.
Присаживаюсь. Чтобы смотреть в лицо.
– Прохладно тут у тебя, – говорю я. Глаза у него пустые. Бессмысленные. – Но ничего. Когда холодно, то надо двигаться. Как Суворов в Альпах. Слышишь? Не сиди сиднем. Двигайся. Давай. Мув ю бади. Мэнс сана ин корпорэ сано.
Снизу мне видно лицо Андрея. Совершенно непонятно, понял он уровень иронии, или нет. В покер ему играть нужно. А лучше – книжки читать. Невозмутимый идиот. Стоит себе, разминает пальцы, делает специальные упражнения для их подвижности. Имбецил.
Человек елозит на стуле, скрежещет ножками по полу. Говорить у него не получается. Зубы стучат, они у него красные. Его трясёт. Похоже на то, что он или рыдает, или смеётся.
– Смейся, паяц! – говорю я. – Если нет желания общаться, то ариведерчи. Не переживай, что холодно. В аду согреешься.
Этот гадёныш вдруг плюёт. Тёмные брызги попадают мне на щёку и на пиджак.
Я встаю. Достаю платок, протираю лицо. Гадёныш. Да у меня за меньшее… Ладно. Ладно. Надо дышать. Дышать. Рационально. Без эмоций. Раааз. Двааа. Фууух.
Андрей шагает вперёд, но я ставлю ему руку.
Все книги на сайте предоставены для ознакомления и защищены авторским правом