Через пелену мыслей достигли моего слуха слова учительницы.
«Вот и биологичка говорит, что доминантный ген побеждает… Это чертово «доминантное большинство», которое всегда «право»! И в жизни, и в биологии!»
Мать всю жизнь учит меня быть частью этого большинства. У нее самой это прекрасно получается. Но тогда почему я не такая? Как сумма генов моей матери, которые также и во мне, и как результат ее воспитания, почему я ДРУГАЯ? Я получилась совсем не такой, как она сама, какой она меня воспитывала и какой хотела видеть.
– … но бывает и такое, что кто-то из черных родителей может являться носителем рецессивного признака белого окраса шерсти, и тогда… – вдруг услышала я.
Мы снова вернулись к котятам. Я запустила пальцы в волосы, сжала голову и попыталась сосредоточиться.
– Решим другую задачку.
«Да, вся жизнь таких отщепенцев, как я, – бесполезных борцов за справедливость, – это решение непростой «задачки»: как выстоять в противостоянии со злым «доминантным большинством» – тем, которое с черной шерстью».
Снова вспомнив то «голосование», а, по сути, травлю невиновного человека, я сломала пальцами карандаш. Один его конец отлетел на несколько шагов от парты. Весть о том, что целый класс отказался от своего педагога, быстро вышла за пределы школы и даже всего нашего городка. Таких случаев раньше не было. Учительница по литературе зашла к нам в класс перед уходом. Словно для того, чтобы напоследок посмотреть нам в глаза. Я никогда не забуду ее печальный взгляд, которым она в последний раз обвела нас. Она словно не верила, не могла себе уяснить, что несправедливое решение выгнать ее, принятое «на верхах» злыми взрослыми, которых уже поздно воспитывать, это циничное решение поддержали мы, ее дети, в которых она столько всего вложила. Но было что-то еще в ее взгляде: сочувствие. Она словно сострадала нам в том, что мы такие. А я сидела, опустив глаза, и сгорала, сгорала от стыда: ведь я ничего не смогла сделать, не смогла заступиться за нее.
– … в таком случае котенок может родиться белым.
Прозвеневший звонок вывел меня из состояния задумчивости. Я услышала только окончание фразы.
«Почему котенок родился белым? Ведь ген, отвечающий за черный окрас, – доминантный?» – погруженная в свои мысли, я отвлеклась и пропустила решение задачи. – Классная права! Я ничего не слышу и ничего не соображаю. Я невнимательная. Я думаю не о том».
Быстро запихнув в рюкзаки учебники и тетрадки, класс стал прорываться к дверям, к долгожданной свободе. Урок биологии в тот день был последним.
***
Всю дорогу домой белый котенок не давал мне покоя.
«Почему этот чертов котенок родился белым?»
Я зашла в квартиру и швырнула на пол свой рюкзак. Наспех перекусив бутербродом и достав учебник по биологии, я перечитала параграф и нашла ответ.
«А, теперь понятно, откуда взялся этот белый котенок. Потому что у его черного отца был в роду белошерстный предок и этот спящий рецессивный ген, отвечающий за белый окрас, проявился через поколение».
Мои губы невольно растянулись в улыбку. Я думала о белом котенке. Я всей душой полюбила этого котенка. За то, что он родился именно таким, и рецессивный ген победил вопреки всем обстоятельствам. Ген этот, слабый и подавляемый, пробился к жизни, отодвинув всех доминантов.
Я погрузилась в учебник, пытаясь найти в параграфе, за что еще, кроме внешности и состояния здоровья отвечают наши гены. Но, конечно, информация в нем содержалась самая общая, и для ответа на мои вопросы ее было недостаточно.
«Надо завтра после школы пойти в библиотеку и изучить эту тему досконально».
Для закрепления материала на дом нам задали еще несколько типовых задачек. Я пыталась к ним приступить, но что-то не давало мне сосредоточиться. Какой-то неясный образ крутился в голове. Я была близка к пониманию чего-то важного, что было совсем близко, но все же упрямо ускользало от меня. В раздраженном нетерпении я встала и подошла к зеркалу. Какое-то время я стояла и смотрела в глаза своему отражению.
«КТО Я?» – задала я с детства не дающий мне покоя вопрос, ответ на который каждый раз был разным. Он менялся по мере того, как взрослела и менялась я сама.
Перед собой я видела высокую девушку. С прямыми волосами, которые снова отросли и посветлели. С бледным лицом и серо-зелеными глазами. Я совсем не похожа на моих ровесниц. Большинство из них совсем не такие, как я, – и дело не только во внешности. Я внимательно вглядывалась в себя. На этот раз я пыталась разглядеть в себе что-то помимо своих внешних черт. Со времен розовых щечек в моем облике появилось что-то новое: какая-то одухотворенность. Как у человека, который живет не только жизнью внешней, но и жизнью внутренней: с ее борьбой, страхами, сомнениями и озарениями. Это проявлялось в линии моих бровей, в затаенном блеске глаз. Кто я теперь? Ведь я прожила эти трудные годы. Какой отпечаток они на меня наложили? Я все еще я? Или я теперь кто-то другой?
Я думала о смерти отца, о вынужденной разлуке с Димом, о том, что живу, погрузившись в беспросветное одиночество; о своем больном сердце, о том, что теперь у меня шрам на бедре, о том, что после всех переживаний легкой дрожью трясутся мои руки, постоянно, не переставая. Нет, я определенно больше не тот человек. И я не хотела становиться такой, какой я стала. Но могла ли я остаться прежней – пережив то, что я пережила? И главное – почему я все это пережила? Мой опыт – почему он был именно таким?
Вернувшись за стол, я достала из выдвижного ящика свой дневник. Я открыла его на чистой странице и записала:
«Все то плохое, что со мной случилось за мою короткую жизнь, можно ли было поступить с этим опытом как-то иначе? Если бы это случилось не со мной, а с каким-то другим человеком, на моем месте он чувствовал бы то же самое? Или забыл бы обо всем уже через неделю? Наверно, никто не застревал бы на этом так, как застряла я. Но могла ли я воспринять эти события по-другому: с меньшими эмоциями, а значит, с меньшими потерями для себя? Что определяет мои реакции, эмоции и поступки? Насколько я в них вольна? Существует ли такое понятие, как свобода воли решать, как нам действовать и как реагировать? Есть ли она у нас или это лишь иллюзия, и каждый наш поступок и решение, то или иное, и все наши реакции запрограммированы чем-то, что есть в нас? Но что это? Наши гены? Может, наши реакции и наши поступки, и мои тоже, определяются ничем иным, как этой врожденной программой, и я, как сумма своих генов, просто не могла отреагировать иначе? Но что тогда выходит: наша «злая» судьба – это всего лишь наш персональный генотип? И нет никакого злого рока, а есть всего лишь цепочка неудачных генов, дающих обостренные реакции и как следствие неправильные решения и поступки? Получается, мои гены – это мой приговор?»
Информации из учебника по биологии мне было крайне мало, чтобы ответить себе на эти вопросы. Я не знала, виной ли тому мой генотип, мой психотип или что-то еще, но я как будто действительно отношусь к какому-то очень редкому типу людей. Я ясно понимала одно: это поставило меня не в самую простую ситуацию. Я встала из-за стола и снова подошла к зеркалу. Все-таки мне было необходимо нащупать тонкую ниточку спасительной надежды. Мне было важно узнать, как выживают другие «белые котята».
«Кто еще из тех, кого я знаю, похож на меня? Кто такой же? Еще один «белый котенок»? Ну хотя бы один!»
В серо-зеленых глазах, которые строго смотрели на меня из зеркала, на миг промелькнула забытая нежность.
– Никто, кроме Дима.
Их нет. Таких больше нет. Похожие на меня люди быстро уходят из моей жизни, так быстро уходят, а вместо них остаются… другие, которые совсем не такие, как я. Почему мне встречаются именно они? Почему их так много? Странные люди. Они словно преследуют меня. А я так уязвима по сравнению с ними…
– Ну почему я такая слабая? Почему я такая… РЕЦЕССИВНАЯ?
Это слово заставило меня вспомнить о домашнем задании. Я попыталась вернуться к задачкам, но вскоре снова отвлеклась. Я подумала о том, что если представить все человечество в виде живого организма, а людей в виде отдельных генов, то я – определенно рецессивный ген. Я вся – один сплошной рецессивный ген, который чудом пробился к жизни.
«Я – рецессивный человек! Я – рецессивный ген человечества! Я назову этот ген АЕК».
АЕК – это то, что мама писала ручкой на стельках моих кедов, чтобы их не перепутали в школьной раздевалке. Это мои инициалы.
– Я – РЕЦЕССИВНЫЙ ГЕН АЕК!
Я упала на кровать, накрывшись учебником. Кажется, я сошла с ума. Вот до чего доводят школьников неимоверные нагрузки и горы домашнего задания! Я вскочила с кровати, снова подлетела к зеркалу и как-то по-новому посмотрела себе в глаза. И вспомнила про белого котенка. Не знаю, почему, но вслух я сказала:
– И – да! – рецессивные гены иногда побеждают!
II. НА ОБОЧИНЕ
– Мой двадцатидвухлетний опыт –
Сплошная грусть!
М. Цветаева. Безумье – и благоразумье
А я иду – за мной беда,
Не прямо и не косо,
А в никуда и в никогда,
Как поезда с откоса.
А. Ахматова. Один идет прямым путем
Не знаю, любит ли меня этот город.
Гр. Мумий Тролль. Вечер
Чем он раздражал этих деятелей от рекламы? Впрочем, он был бы наивен, думая, что только они сочли его нежелательным. Нежелательным, вероятно, признали его и другие. Что-то наверняка произошло с его образом, хотя сам-то он этого не осознавал. Что-то произошло, а он и не знает что и никогда того не узнает. Уж так повелось, и это касается всех: мы никогда не узнаем, почему и чем мы раздражаем людей, чем мы милы им и чем смешны; наш собственный образ остается для нас величайшей тайной.
М. Кундера. Бессмертие
Однажды в городе …sk
Уже и не вспомню, зачем я вышла на улицу в то хмурое, промозглое ноябрьское утро. Шквалистый ветер пробирал до костей. Я повыше подняла воротник своего старенького пальто, но это, конечно, не могло спасти меня от пронизывающих ледяных порывов.
Пройдя несколько шагов, я заметила, что впереди, вдоль забора, огораживающего стройку, странной неустойчивой походкой, шатаясь, плетется высокий мужчина в длинном сером плаще. Сделав еще несколько шагов, он упал. Я подбежала к нему и с трудом перевернула его на спину. Красная рана зияла у него в боку. Незнакомец зажимал ее рукой. Я в ужасе отпрянула.
– В вас что, стреляли?
Раненый не отвечал. Только слабо водил глазными яблоками из стороны в сторону, избегая зрительного контакта. Я осмотрелась в поисках ближайшей телефонной будки.
– Держитесь! Я сейчас позвоню в скорую.
Несчастный, наконец, остановил на мне взгляд и слабо прохрипел:
– Не звоните… Они не приедут…
– Почему?
Он долго молчал, прежде чем ответить. Я пыталась зажать ему рану краем его плаща.
– Я им… не нравлюсь… – наконец с трудом выдохнул раненый.
Я опешила и замерла. А потом, вспыхнув от ярости, вскочила и попыталась поднять его, поставить на ноги. Я не смогла этого сделать – слишком тяжелый. Но я упрямо тянула его за руку, и, должно быть, причиняла ему невыносимую боль, потому что раненый морщился и стонал.
– Идемте, я сама отведу вас в больницу! Только вы помогайте мне – я вас не дотащу.
Раненый застонал еще громче и, казалось, внезапно стал еще тяжелее. Он тянул меня вниз, словно огромный камень, привязанный к моей шее.
– Оставьте меня здесь. Это все… все… бесполезно…
Я все-таки смогла кое-как поставить его на ноги. Раненый обхватил меня сзади за плечи. Мы с трудом сделали несколько шагов. Точнее, я сделала несколько шагов. Последние силы покидали несчастного: он просто повис на мне и тащился за мной, волоча ноги по асфальту. Я шла, до предела напрягая каждый мускул. От неимоверных усилий, казалось, вот-вот треснет мой позвоночник. Раненый висел на моих плечах, как тяжелый-тяжелый мешок, больно придавив собой мои длинные распущенные волосы. Он сползал вниз и тянул их за собой, и я думала, что сейчас он выдернет их из моей головы! Я подняла подбородок вверх, чтобы хоть немного уменьшить это болезненное натяжение. С каждым моим шагом раненый как будто становился все тяжелее и тяжелее. Повернув голову, я крикнула ему:
– Эй, вы! Не отключайтесь там! Помогайте мне вас нести!
Легче мне не стало. Может, раненый меня не слышал, может, действительно отключился. Не знаю. Но каждый шаг давался мне неимоверным трудом. Несколько раз мы падали и поднимались снова. Шапка моя сбилась на бок и держалась каким-то чудом – казалось, она вот-вот спадет с головы. Злой холодный ветер дул мне в лицо – от боли ломило скулы.
Путь показался мне бесконечным. Наверно, прошло несколько часов, прежде чем мы дошли до приемного покоя. С трудом взобравшись со своей ношей на крыльцо, я открыла дверь. Мы ввалились внутрь, упав на пол оба: я от потери сил, раненый – от потери сознания. Люди в белом не спеша вышли нам навстречу. С пренебрежением осмотрев раненого, они сказали мне, лежащей у их ног:
– Зачем вы принесли нам это?
И, взглянув на меня, добавили:
– А у вас тушь потекла!
Нахмурившись, я смотрела на их ничего не выражающие лица. Они поняли, что надо пояснить:
– Нет, лечить мы его не возьмем. Но, если хотите, мы можем его похоронить.
И начали переодеваться в черные халаты.
Все еще сидя на полу, я обхватила руками голову и сжала ее, до боли, до треска.
«ОНИ ТУТ ЧТО, С УМА ВСЕ СОШЛИ ЧТО ЛИ?»
С ужасом смотрела я вокруг, переводя взгляд с одного равнодушного лица на другое. Я уже привыкла к тому, что в этом городе любят разыгрывать жестокий, циничный, бредовый фарс. Но то, что я видела сейчас, переходило всякие границы.
– Пойдите прочь от нас! – крикнула я из последних сил, кинув в них свою шапку.
Черные люди, равнодушно пожав плечами, удалились. Я поняла, что нам никто не поможет. Тяжело дыша, я сидела на полу, глядя на подстреленного. Он был в отключке и ничего не слышал.
.……………………………………………………………………………………………………………
Когда человек пришел в себя, я помогла ему подняться и вывела его на улицу. Мы с трудом доковыляли до лавочки и тяжело опустились на нее. Не помню, сколько мы там просидели, глядя на слепые, тусклые больничные окна, безразличные ко всему. Наверно, в одной из таких больниц умер когда-то мой отец. Раненый дышал хрипло, прерывисто, с каким-то свистом, и все больше клонился на бок. Я понятия не имела, что с ним делать. Я напрасно пыталась собраться с мыслями.
– Так, слушайте. Мы сейчас пойдем в другую больницу…
Он долго копил силы, чтобы ответить.
– Нет, больше никуда меня не носите… Я… больше не могу.
Рукой он зажимал свою рану. От злобы и отчаяния я закричала на весь больничный двор:
– Значит, мы не уйдем отсюда, пока в них не проснется совесть, и они не выйдут, чтобы нам помочь!!!
Мой голос пронзительно прозвенел в окружавшей нас тишине.
Ответом было равнодушное молчание. Я закрыла ладонью рот и разрыдалась. Меня трясло. Раненый положил руку мне на плечо. Я бросила на него виноватый взгляд поражения. Он слабо улыбнулся в ответ. Он смотрел на меня с сочувствием и успокаивающе похлопывал по спине.
.……………………………………………………………………………………………………………
От усталости и отчаяния я забылась. Когда я вновь осознала себя, было уже совсем темно. Я по-прежнему сидела на той самой лавочке, во дворе больницы. Раненого рядом не было. Я жутко замерзла. Нужно было куда-то идти. Не сразу я вспомнила, что в этом чужом городе у меня есть мой чужой дом, куда мне совсем не хотелось возвращаться.
Не разбирая дороги, брела я по улицам. Пуговицы пальто оторвались – наверно, когда я тащила на себе раненого, и он судорожно хватался за мой ворот. На моих руках до сих пор была его кровь. Редкие прохожие с опаской поглядывали на меня. Студеный ветер трепал мои спутанные волосы и распахнутые полы пальто, продувая меня насквозь – до самой души – но мне было на это плевать. Я не чувствовала ничего. Я подошла к какому-то рубежу, за которым ничего нет – ни чувств, ни мыслей, ни ощущений.
Мегащиты (хотя и некому было слушать их ночью) орали что есть мочи, рассказывая пустой улице о каком-то предстоящем грандиозном карнавале. Пестрые яркие перья и стразы, мелькающие на экране, отражались в темных стеклянных фасадах небоскребов, отчего казалось, что все вокруг лихорадочно мигает разноцветными квадратиками. Я попыталась воскресить в памяти лица всех родных и близких людей, которые у меня есть и когда-либо были. Дим, отец, мать, бабушка Фрида, Неля… Я поняла, что забыла, как они выглядят. Имена, события, лица – все стирается на расстоянии… Меня словно придавило плитой невыносимого одиночества и отчаяния.
В глаза мне смотрел большой город, равнодушный к чужой боли. Огромный город, который не прощает сентиментальности. Этот город уродлив и люди его жестоки. Им нет никакого дела до того, что кому-то сейчас так плохо среди этих бездушных, давящих, нависающих сверху массивов бетона и стекла. Я чувствовала себя оторванным куском от себя же самой, брошенным на потраву его день и ночь лающим собакам.
«Как ты до этого докатилась, АЕК?»
Я подняла глаза к равнодушному черному небу, которое как всегда молчало в ответ. Я устало опустилась на бордюр, вытянув перед собой ноги. Чулок порвался на коленке – наверно, когда мы падали. Пальцем я машинально ковыряла эту дырку. Я безвольно опустила голову, и мои спутанные волосы почти касались земли. Новый спазм рыдания тряс мое тело, судорожно вздрагивали мои плечи.
«Я не могу больше жить в этом городе! Мне нужно уехать отсюда! И как можно быстрее! Но куда? Мне некуда бежать».
С ненавистью смотрела я на окружавшие меня темные силуэты небоскребов.
1
