На следующий день, в свой выходной, в поисках вдохновения я вышла на улицы весеннего города… sk. В аптеке я купила кислородный коктейль. Я подсела на него. Я все время его здесь покупала. Мне как будто хотелось восполнить нехватку воздуха в этом душном городе. В этом душном городе мне нечем дышать. Он и не рассчитан на то, что здесь у тебя будет легкое дыхание. Дойдя до газетного киоска, я купила парочку глянцевых журналов. В парке, сидя на лавочке, я быстро пролистала их и поняла, что ничего не изменилось за прошедшие пару лет. К счастью, ушли эти ужасные толстые губы и нарисованные маркером брови – наконец-то они вышли из моды. Но лица тех, кто взирал на нас с экранов и глянцевых страниц, не стали более приятными: из всех журналов, со всех мегащитов на нас смотрела, казалось, одна и та же бледная девица, с волосами невнятного оттенка, веснушчатым, словно испорченное яблоко лицом, и бесцветными, ничего не выражающими глазами. На страницы журналов, на экраны мегащитов по-прежнему не допускали ярких, прекрасных, обаятельных и вдохновляющих людей. Чьи лица и образы оставались бы в памяти. Людей, на которых хотелось бы смотреть. Которых хотелось бы нарисовать… Оставив на скамейке всю эту бесполезную макулатуру, я вышла из парка и направилась в сторону дома.
Я давно поняла, в чем была истинная причина затухания каждой моей безуспешной попытки творчества, к которым я периодически, урывками, возвращалась. Вовсе не в нехватке времени. И не в том, что все эти годы от усталости я чувствовала себя пожухшим пучком зелени, который вялым грустным букетиком стоял на прилавке соседнего магазина. А в том, что тот визуальный опыт, который я ежедневно получала, не способствовал осуществлению моих художественных замыслов. Я возвращалась к этим попыткам рисовать, потому что хотела хоть немного наполнить свое окружение Красотой – той, какой я ее понимала и в какой нуждалась. И в то же время была бессильна ее создать, потому что к тому времени сама успела позабыть, что это такое. Окружающая меня действительность не давала мне нужных образов. Она не давала мне вдохновения.
Вечная тоска о Красоте вновь взяла меня в свои оковы. Но неужели по ней тоскую я одна? Мне вспомнился тот сошедший с ума художник, которого я несколько раз встречала на улицах города. Еще один несчастный безумец, который, как и я, жаждал Красоты и все никак не мог найти ее. Он отчаянно искал ее повсюду, но тщетно. Теперь я поняла его! За несколько лет жизни в городе … sk я и сама им стала – несостоявшимся художником, который не может найти в том, что его окружает, ни капли вдохновения творить. Неспособным вдохновить был и сам этот странный уродливый город, по улицам которого я шла. На изредка попадавшихся на моем пути деревьях распускались первые клейкие листочки. Эти слабые молодые листочки каждую весну давали надежду: все еще будет хорошо. Снова хорошо, как уже было когда-то – так давно и так недолго. Потому что деревья – это победа жизни, это прорыв, несмотря ни на что. А здесь, в городе …sk, их практически не осталось. Здесь их упорно, фанатично уничтожали – я не знаю, зачем. И, казалось, кроме меня нет больше ни одного человека, неравнодушного к участи этих спиленных деревьев. Впрочем, нет. Один такой человек был. Не так давно в газете вышла очередная статья той смелой журналистки, за чьими публикациями я все эти годы следила. Вот отрывок из ее статьи:
«С недавних пор в нашем городе происходит что-то странное: массово и непонятно зачем вырубаются деревья. Впрочем, чиновники объясняют нам, зачем они это делают: оказывается, деревья кому-то мешают. Но кому? Кто этот загадочный человек, которому вдруг помешали деревья, спокойно растущие в городе? Особенно в маленьких дворах, вдали от дороги и электропроводов? Никто его не знает, этого странного человека. Не знаю его и я. Но, как мне видится, если такой человек и правда существует, то помешать деревья могли только очень плохому человеку. Хотя слово «плохой», по-детски категоричное, наверно, не совсем точно характеризует того, кто решает написать жалобу на дерево. Более точным, как мне видится, будет сказать, что деревья мешаютбольному человеку. Я не психиатр и с этой точки зрения что-то заявлять не возьмусь. Но, возможно, есть какой-то очень редкий вид психического расстройства, о котором мы не знаем. Что-то вроде хлорофобии. Или хербофобии. Другими словами, боязни деревьев. Впрочем, в данном случае, речь, наверно, идет о другой болезни. И болезнь эта страшная, неизлечимая и, судя по всему, заразная – тухлость человеческого нутра. К сожалению, она нередко встречается сегодня. А в последнее время так вообще приобрела характер настоящей эпидемии. И вот очередной прогнивший изнутри человек берет пилу и идет уничтожать деревья. Или пишет заявления, требуя, чтобы это сделал кто-то другой. Слишком грубо сказано, считаете вы? И кто дал вам право, уважаемая Алла Королёва, так обзывать тех, кто занимается благоустройством нашего города? И вообще, вы ничего не понимаете в благоустройстве. Деревья мешали, и они были спилены по заявкам местных жителей. Так мне сказали в администрации, куда я обратилась с просьбой прокомментировать то, что происходит. Может, я действительно ничего не понимаю в благоустройстве, но скажите мне те, кто, в отличие от меня, в этом понимает: о каком «благоустройстве» идет речь, если вместо прекрасных деревьев на улицах города остаются лишь голые трехметровые обрубыши?
«Человеку мешают деревья». Только вдумайтесь, сколько всего страшного таится в этих циничных словах! Да что с нами происходит? Так ли уж далеки мы от того, когда для того чтобы пойти уничтожать – не важно, человека или дерево – даже не нужна будет причина…»
Я в очередной раз удивилась тому, что в печать пропустили такую статью. И в очередной раз была согласна с каждым ее словом. Это странно, но как будто бы автор прав: они действительно ненавидят деревья. И – судя по тому, что они творят – очень сильно их боятся. Всего за несколько лет эти странные люди, с их иррациональными страхами, умудрились практически полностью вырубить все зеленые насаждения, сделав город …sk еще более душным и неуютным. Я видела, я чувствовала это каждый день, когда выходила на улицу. Окружающий мир в целом становился визуально некрасивым. Все более и более уродливым с каждым годом. Они специально делали его таким, с каким-то удивительным ожесточением. Мне не нравилось ничего из того, что я видела и слышала вокруг себя. Я как будто не могла встроить себя в эту созданную ими действительность. Но вот чего я не могла понять: а как же они сами, все эти странные люди? Как они сами могут вот так жить? Неужели им и правда нравится все то, что происходит, все то, что они видят вокруг себя, что они сами создают своими усилиями, своими поступками и своими выборами? Я снова вспомнила о той несчастной девочке, которой ничем не смогла помочь. Как не замечают они страшных результатов своих действий по уродованию визуальной среды, так не замечают и того, что своей черствостью и жестокостью они уродуют психику другого человека. И именно тебя считают сумасшедшим, когда ты пытаешься указать им на то, что они творят.
Что-то ведь влияет на них, на их странные поступки… Наверно, это все мегащиты. Быть тупым и жестоким – вот чему они учат. И люди массово становятся такими… Или мегащиты тут ни при чем и они такие сами по себе? Что-то ведь и правда стало с людьми… В большинстве своем они так грубо сделаны. Их словно выстругали наспех и ничего в них не вложили… Я поняла, что в них больше нет не только потребности в Красоте. Нет и Любви, и Добра, и Сострадания. Нет, я это не придумала: в людях этого действительно больше нет. Словно что-то сломалось в нашей человеческой природе… С недоумением и разочарованием вглядывалась я в одинаково пустые, недобрые лица идущих мне навстречу прохожих. В мире, где нет Любви, Красоты, Добра и Сострадания, мне точно нечего делать. Зачем я здесь – такая странная, неприкаянная, ищущая неведомо чего?
Я поняла, что мое одиночество гораздо глубже и безнадежнее, чем я себе представляла. Мне не просто недоставало близкого человека. Не было нигде – ни рядом со мной, ни в медиапространстве – больше никого, кто думал бы так же, как я… Ну, разве что та смелая журналистка… Но в целом мое видение того, что происходит, моя усталость от этой пошлости и жестокости не находили понимания и поддержки. Это еще больше усиливало мое обреченное одиночество в городе …sk.
Я вернулась домой ни с чем. Я понимала, что не смогу приступить к работе над портретом: без модели я лишь растеряю свой запал в бесполезных попытках передать на холсте то, чего я сама не вижу… Я поняла, что не нарисую такие глаза. Потому что вокруг себя я вижу совсем другие глаза, а те я давно не видела и забыла, какие они. Придумать их из головы и потом изобразить их на холсте у меня не хватит фантазии и мастерства. Да и не в глазах дело… Не просто внешне подходящую модель я не могу найти, а такого человека, Личность. Те, кого нам показывают, – ярких, умных, честных, смелых нет среди них. Как будто кто-то с маниакальной страстью выявляет и забраковывает все уникальные человеческие элементы. Словно против них существует какой-то тайный заговор. Словно их выследили и всех до единого уничтожили.
Я убрала кисти и краски в складной мольберт.
«Вот когда я увижу умного, достойного и прекрасного человека, хотя бы одного такого человека, вот тогда – не раньше – я и напишу этот портрет. В принципе начну снова писать портреты. Потому что пока мне этого совсем не хочется. Потому что у меня нет ни капли вдохновения и мне неоткуда его взять. Потому, что все это, в конце концов, бесполезно…»
2
Правило № 5: Именно женский коллектив считается наиболее неблагополучным с точки зрения нездоровой атмосферы, способствующей появлению моббинга. Типичные формы травли в таком коллективе – насмешки и сплетни. Часто их предметом становится внешность и физические особенности жертвы.
ПОДКОВЫРКА ПЯТАЯ: КРАШЕНЫЕ ВОЛОСЫ, ИЛИ ОНА НЕ УМЕЕТ РАБОТАТЬ!
Итак, к тому времени я поняла: в мире есть люди, которые разительно отличаются от меня. Они другие, они странные. Если у меня жестокие поступки вызывают отторжение и внутренний протест, и мне невыносимо смотреть, как кто-то их совершает, даже если это не затрагивает меня лично, то странных людей жестокие поступки не то что не возмущают, а наоборот – как будто даже нравятся им. Им нравится издеваться и унижать – это доставляет им какое-то извращенное, садистское, непонятное мне удовольствие. И у этих людей почему-то нет внутренних барьеров, которые не позволили бы им такие поступки совершать. Они делают это легко, играючи.
Второе, что я поняла (и это особенно страшно): сегодня быть таким – это что-то вроде нормы. Те, кто виделись мне сущими монстрами, считались вполне себе нормальными, обычными людьми. Казалось, сам факт их существования не удивлял и не возмущал никого, кроме меня. Моя отчаянная попытка вступиться за маленькую девочку, над которой издевательски посмеялась равнодушная директриса… Наверно, со стороны это действительно выглядело как поступок умалишенного, потому что не только директриса той школы, но, казалось, никто больше в целом мире не видел возмутительное в этой возмутительной ситуации. «Ничего такого», как говорится. А все потому, что жестокеры – это не какие-то единичные исключения, нет. Их много. Очень много. Сегодня именно они доминируют и задают тон всему, что происходит вокруг. Они очень активно и агрессивно насаждают свои взгляды. Я, с этими взглядами не согласная, чувствовала, как они давят, давят, давят на меня. Пытаются задавить, навалившись всей своей массой.
Раньше я не понимала, почему все всегда складывалось для меня именно так. Теперь я поняла, что нет, это никакая не случайность. Это закономерность. Все просто: я нашла себя в мире, созданном жестокерами, для жестокеров, по меркам, вкусам и стандартам жестокеров. Мне этот мир абсолютно чужд. Зато сами жестокеры чувствуют себя в нем уютно и вольготно. Они хорошо устроились. Они знают, что им ничего не будет – твори что хочешь. Вот еще одно страшное открытие, которое меня ждало, третья горькая истина, которая мне открылась: жестокеров никто не останавливает. И высшие силы не наказывают их за то, что они творят. Теперь я знаю: никакая пропасть не разверзается под их ногами, нет! Они продолжают жить. Да, именно так! Сотворив зло, жестокеры продолжают спокойненько жить! И творить все новое и новое зло.
Молчаливое несогласие с происходящим, с тем, что мир устроен именно так – постоянный фон всей моей жизни. Мне оставалось лишь бессильно смотреть на то, как прекрасно чувствуют себя сегодня эти странные люди, насколько они в себе уверены и насколько свободны в своих действиях. Смотреть и недоумевать: как же так вышло? Как вышло так, что такие понятия, как «добро», «сострадание», «честь», «совесть», совершенно не вписываются в сегодняшнюю действительность? Как жестокеры смогли все так вывернуть и устроить? Как им это удалось?
Разумеется, я задавалась и другим вопросом: кто из нас прав? Ведь если я в меньшинстве, логично предположить, что неправа именно я – их-то ведь больше? Намного больше. Но что-то внутри меня упорно отказывалось признавать свою неправоту, несмотря на численное превосходство окружающих меня жестокеров. Я понимала: они сами определили, что они правы. И только лишь потому, что их, людей подобного психологического склада, численно больше. Да, я знала, что сильны они не своей правотой, а своей многочисленностью. И они только кажутся нормальными, но они таковыми не являются. Просто их становится все больше и больше – до такой степени много, что они перестают казаться чем-то исключительным. Становятся чем-то вроде нормы.
Именно такие сегодня задают систему ценностей, которую они пытаются навязать и всем остальным – как единственно верную для всех. Собственная система ценностей этих странных людей, ими усиленно насаждаемая, не менее странная, чем они сами. Эта система ценностей основана на торжестве грубости и жестокости, безразличия к чьим-то страданиям, нетерпимости ко всему прекрасному и доброму и желании все это опошлить и цинично высмеять. А также на безусловно данном себе праве травить и уничтожать тех, кто не такой, как они сами. Кто им не нравится. Моя личность определенно не вписывалась в созданную ими систему. Не вписывалась с самого детства. Из-за этого я всю жизнь ощущала себя одиноким десантником, который заброшен во враждебную для него среду и теперь вынужден в ней выживать – один, среди всего этого множества странных жестоких безумцев. Но за что? Я не понимала этого изощренного «замысла» со стороны высших сил: создавать такие чужеродные и непохожие на других элементы, таких рецессивных человеков, как я. Зачем? Чтобы мучить нас всю нашу жизнь? Чтобы издеваться над нами силами того доминантного большинства, которое так усердно старается нас переделать или попросту задавить? Чтобы поставить перед нами эту бессмысленную непосильную задачу: ломая себя, стать такими, как все они? Задачу, в решении которой мы заранее обречены на провал: ведь такими мы никогда не станем?
Еще в детстве я поняла, что я не такая, как другие. И что в силу своей чувствительности и своих реакций я невероятно уязвима перед теми, кто захочет меня ранить. И это никуда не делось с годами – перешло и в мою взрослую жизнь. Новый болезненный опыт только усугублял мою уязвимость, делая меня идеальной мишенью для новых нападок и издевательств. В одной из «умных» книг по психологии я когда-то вычитала про виктимное поведение – поведение жертвы. Выходит, это и правда так: если жизнь один раз сделала из тебя мишень, именно по тебе и будут бить – снова и снова. Потому что это поведение незаметно для тебя самого закрепляется за тобой, и ты даже не будешь осознавать, что ты именно так себя и ведешь… И ты никогда не выйдешь из этой роли…
Я часто думала о том, каким стал Саша. Нарастил мускулы, чтобы давать сдачи? Нарастил ту самую «носорожью броню» – чтобы не проткнуть? Сам стал жестокером? Я так не могла. И никогда не смогу – я это знала. Тогда я пришла к единственному, как мне казалось, возможному для меня решению: изо всех сил стараться скрывать свою непохожесть и уязвимость. Вести себя так, чтобы жестокеры меня не вычислили. Долгие годы я отчаянно пыталась это делать. Но, кажется, мне это плохо удавалось. Они, эти «психологические хищники», все равно чуяли меня, безошибочно угадывали каким-то мистическим образом – с первого взгляда (интересно, как?). Что-то во мне, очевидно, выдавало меня. Наверно, это мое разбитое сердце, отражаясь где-то в самой глубине моих зрачков, словно магнит притягивало ко мне очередных желающих попить сердечную кровь из этой не до конца затянувшейся раны. О, жестокеры любят чужие разбитые сердца! Ведь если уже появилась трещина, из которой сочится кровь, пить эту кровь намного легче – не придется даже прогрызать!
Трудно быть ребенком среди маленьких жестокеров. Но оказалось, что и взрослеть не легче: все эти подросшие жестокие дети начинают попадаться тебе в геометрической прогрессии. И ты по-прежнему вызываешь их нездоровый интерес. И они все так же легко узнают тебя … В моей жизни никогда не было недостатка в таких людях. С годами они стали встречаться мне все чаще и чаще, уже не поодиночке, а «пачками», словно их и правда становилось все больше и больше. Но, казалось, нигде и никогда еще их концентрация на один квадратный метр не достигала таких зашкаливающих значений, как в салоне каминов, радиаторов и домашнего текстиля под названием «Искуство жить».
Они невзлюбили меня сразу, с первого взгляда. Дружно и словно по команде. Правда, всю глубину этой необъяснимой неприязни и то, что эта команда, возможно, была командой «фас», я осознаю гораздо позже – с подачи неугомонной Али. Именно она с журналистской настойчивостью позаботится выяснить, как так получилось, что сразу столько гадких людишек собрались под одной крышей… Пока же я думала, что мне просто в очередной раз не повезло с работой. Мне всегда с ней не везло. А все потому, что у меня какой-то особый «талант» – оказываться не в то время и не в том месте. И не с теми людьми. Я обреченно осознавала, что снова встретила очередную в своей жизни порцию странных людей и что я снова им не нравлюсь.
Это невозможно не заметить! Вот я захожу утром в салон, и меня своим фирменным неморгающим взглядом осматривает с ног до головы круглоглазая Полина. Осматривает так возмущенно и осуждающе, словно на мне не офисное платье, а одно только нижнее белье. При этом взгляд Полины неизменно фокусируется на моей груди. Чего она хочет? Оторвать эту грудь и прицепить на свое плоское туловище? Я уже сама готова подарить ее Полине, лишь бы избавить себя от этого ежедневного разглядывания.
Чувствуя себя раздетой, прохожу за свой стол. Настенька в очередном цветастом сарафане (интересно, сколько их у нее?) быстро отворачивается, как будто меня здесь нет. Не дай бог кто-то заметит, что она со мной поздоровалась – еще подумают, что мы подружки. И вообще ей неловко сидеть за одним столом с таким «чудом». После такого «радушного» приема я уже порядком деморализована – хотя еще только начало рабочего дня. Но что это? Вот идет моя клиентка, но, не дойдя до моего стола, почему-то присаживается к Элле… Странно: может, она не видела, что я сегодня тоже работаю? Ну ничего, у меня есть и другие заказы… Хотя, конечно, я столько времени провела с этой клиенткой, подбирая ей шторы… Вот Элла идет с ней к стойке с образцами тканей. Обе делают вид, что не замечают меня. Я тоже стараюсь на них не смотреть и делаю вид, что погружена в расчеты для другого клиента. Но не могу сосредоточиться. В конце концов, мы получаем проценты с продаж, и Элла сейчас нагло ворует мои деньги, причем делает это с совершенно невозмутимой миной, как будто так и должно быть.
Работая в «Искустве жить», я в очередной раз убедилась в том, что существуют люди, чьих действий, образа мышления и хищнического способа существования по отношению к другим людям я просто не в состоянии понять. Словно эти люди проходили свою школу воспитания, совершенно отличную от моей. Играли в какой-то другой песочнице. Впрочем, меня не особо удивила наглая выходка Эллы. В последнее время они частенько пытались провернуть что-то подобное. Дело в том, что в наш затерянный в дебрях старого парка салон редко кто-то заходил – разве что постоянные клиенты-комплектовщики, когда у них появлялись новые заказы. Большую часть дня девицы маялись от безделья и скуки. Конечно, изредка случались и авралы: одновременно приходили несколько человек. Тогда весь салон оживлялся и начинал гудеть, словно потревоженный улей. Мы носились, сбивая друг друга с ног, таща в руках разноцветные отрезы ткани и кипы шнурков. Мы прикладывали их друг к другу для демонстрации клиентам всего многообразия нашего прекрасного ассортимента. В такие моменты просыпалась даже вялая Полина, широко, как сова, распахнув свои круглые глаза под низкой густой челкой. Она покидала свой «трон» и снисходила до нужд простых покупателей. Но такое случалось нечасто. По большей части девицы откровенно скучали. И, конечно, ревностно относились к тому, что у кого-то из них вдруг намечался мало-мальски серьезный заказ.
Я вижу, что Элла пытается всучить моей клиентке какую-то цветастую тряпку с аляповатым рисунком, которая смотрится дешево и безвкусно. О боже! Зачем? Зачем она пошла к Элле? Ведь мы подобрали такие красивые портьеры! Клиентка спрашивает о цене. Элла в замешательстве: закусила губу, брови выгнулись, а водянистые глазки забегали. Еще бы: они ведь оторвали все ценники, когда я только пришла в «Искуство жить». Это было сделано специально, чтобы осложнить мне работу, но вот смешно: Элла сама постоянно путалась из-за отсутствия артикулов и цен!
Однажды я предложила навести порядок и все-таки наклеить новые ценники, чтобы больше не было неопознанных безымянных образцов, над которыми надо с глупым видом зависать, как это сейчас делает Элла, напрасно пытаясь вспомнить, что это за коллекция и сколько это стоит. Но любое мое разумное предложение в «Искустве жить» почему-то с возмущением отвергалось. Девицы принимали в штыки любую попытку внести изменения в давно заведенный странный порядок, несмотря на то что это существенно облегчило бы работу нам всем. И в тот раз мое предложение было высмеяно и раскритиковано. Я попыталась привлечь на помощь Дашу, но та лишь беззаботно улыбнулась и пожала плечами.
Элла все-таки настаивает на том, чтобы всучить моей клиентке эту аляповатую тряпку, цены которой она не знает. Я ставлю локти на стол и опускаю в ладони свою усталую голову.
Отпустив мою клиентку, Элла бросилась перекурить – еле дотерпела, так было невмоготу. Когда, возвращаясь из курилки, она тяжелым одурманенным шмелем летела мимо моего стола, окутав меня удушливым облаком вонючего табачного амбре, я спросила ее, как так произошло, что она снова перехватила мой заказ. Элла резко остановилась и вперила в меня непонимающий взгляд своих замутненных никотином глаз. Боковым зрением я увидела, как со своего «наблюдательного поста» медленно поднялась Полина. Она не спеша направилась в нашу сторону. Полина все делала очень медленно, подчеркнуто медленно, раздражающе медленно – словно ее включили в замедленном режиме, как видео. Она медленно ходила, медленно садилась на стул. Медленно вставала с него. Медленно расправляла складки своей пышной юбочки. Медленно поворачивала голову, чтобы пригвоздить тебя к месту своим убийственно высокомерным взглядом. Единственное, что Полина делала быстро, так это выдавала тебе очередную порцию своих критических замечаний. Задавала их тебе по самое «не хочу»!
– Потому что ты не умеешь работать с клиентами. Мы посовещались и совместно приняли решение, что твой заказ возьмет Элла.
Полина стояла надо мной, скрестив руки на груди и всем своим видом говоря: «А ну-ка, что ты на это скажешь?». Удивительное создание! Казалось, у этой тщедушной девицы едва хватает сил, чтобы просто ходить, передвигать ногами. Но силы на интриги и нападки она откуда-то берет, находит в себе каким-то непостижимым образом. Впрочем, ее слова не стали для меня неожиданностью. Про то, что я не умею работать, в «Искустве жить» мне говорили постоянно. Каждый день меня критиковали за то, как «неправильно» я это делаю.
– У тебя на складе зависла старая партия, а ты продаешь ему заказное полотно! – выпучив свои мутные глаза и выгнув свои и без того выгнутые брови, шипела Элла. – Нам склад надо освобождать под новинки. Разве не видишь, что он захламлен? А ты оформляешь заказной товар!
«Так вспомни, что у тебя есть клиенты, и по ним еще месяц назад пришел материал, который и захламляет склад, потому что ты им не звонишь и не договариваешься о доставке. Просто вспомни о них и позвони им!»
– Это именно то, чего хотел заказчик, – сказала я вслух. – Он сам выбрал этот артикул.
Элла нетерпеливо вздохнула:
– «Кошелькам» не полагается хотеть и выбирать! Они должны брать то, что мы им предлагаем. И платить. Ясно?
Я с улыбкой взглянула на нее. Интересно, когда Элла предлагает людям какую-нибудь очередную безвкусную цветастую хрень, она что, и правда каждый раз надеется, что они просто возьмут и заплатят за нее?
Кира, та грузная женщина с черными усиками над губой, которая в мой первый рабочий день сказала, что я здесь ненадолго, смотрела на меня, как на безнадежную, и авторитетно буркала:
– Нет. В продажах у нее никогда ничего не получится. Я это с самого начала говорила.
– Конечно, – тут же подтверждала Полина. – Она непрофессионал. Я вообще не понимаю, почему она здесь работает.
Это я не понимала, почему здесь работают все они! Довольно быстро я пришла к выводу, что при всем своем напускном «профессионализме» сами девицы были поразительно некомпетентны – едва ли не все, кроме Даши. Да они и не считали нужным стараться, даже не пытались работать лучше. Они могли нагрубить клиенту, вовремя не выполнить свои обязанности, невнимательно считать и в итоге допустить серьезные ошибки с количеством материала. Большую часть рабочего дня девицы проводили за курением, распитием кофе и сплетнями. И при этом они, по их мнению, работали хорошо. А я – плохо.
Выразителем этого общего мнения часто становилась Полина. Она охотно брала на себя эту миссию и выполняла ее с огромным удовольствием. Она медленно подплывала ко мне и, скрестив руки на груди, заводила свою старую нудную пластинку о непрофессионализме, с явными, прозрачными, оскорбительными намеками. Я уже давно поняла: говоря о непрофессионалах, Полина имеет в виду меня и только меня. По каким критериям девицы оценивали профессионализм? И это я к тому времени поняла: профессионалы – это сами девицы, а непрофессионал – всего лишь тот, чье поведение и методы работы отличаются от их собственных.
Полина стояла надо мной и сканировала мое лицо своими неморгающими глазами. Я проклинала себя за то, что мои эмоции наверняка сейчас написаны на нем – к удовольствию этой костлявой ведьмы. Из всех странных девиц «Искуства жить», пожалуй, именно она доставляла мне больше всего неприятных эмоций. Мы проработали вместе уже больше трех лет, но Полина до сих пор считала нормальным разговаривать со мной свысока, как с неопытной дурочкой. Я с раздражением смотрела в ее холодные глаза, на ее издевающуюся ухмылку, на ее неторопливые ленивые жесты. Как же она достала меня за эти годы! Мысленно я дала волю гневу:
«Постная, тощая, как скелет, немигающая стерва. Сухая, как сушеная вобла к пиву. При этом с таким тяжелым характером, что, собственно, без пива ты и не годишься. Хотя нет: пиво не поможет тебя переварить, тут нужна водка. Когда я тебя впервые увидела, то подумала, что тебе лет пятьдесят. А ведь ты всего на год старше меня! Скелетора!»
Я с трудом сдержалась, чтобы не назвать ее Скелеторой в лицо. Кстати, это действительно было так – насчет возраста Полины. Примерно через полгода после моего прихода в «Искуство жить», в середине марта мы отмечали ее день рождения. Слово взяла Элла:
– Полиночка, дорогая моя! Поздравляю тебя с новым годом твоей жизни! Милая, двадцать семь – это еще самое начало пути, тот возраст, когда все еще может начаться заново…
Дальше я не слушала. Я уставилась на это болезненное лицо, туго обтянутое сухой желтоватой кожей, с сеткой заметных морщин. Как двадцать семь?… Ведь это же получается, что «пятидесятилетняя» Полина всего на год старше меня… Вот уж действительно: злость и высокомерие никого не красят… Но мне быстро расхотелось язвить и насмехаться. Я почувствовала острую жалость к Полине: если она так выглядит в свои двадцать семь, наверно, дело в серьезных проблемах со здоровьем. Я тут же забыла про все ее ежедневные придирки ко мне. Помню, как я с сочувствием смотрела на ее острые костлявые плечики, на ее шейку, на которой выступал каждый позвонок, на выпирающие крыльца лопаток. Мне хотелось подойти к Полине и по-дружески ее обнять. Смешно, но тогда мне действительно было ее жаль. Это сейчас, зная, что произойдет дальше, я хочу сказать, я хочу крикнуть себе:
– Не жалей их, АЕК! Они тебя не пожалеют.
Я перевела взгляд на Полину, которая все еще стояла надо мной и, скрестив руки на груди (на своей отсутствующей груди), выжидающе на меня смотрела. Я вскинула подбородок и улыбнулась:
– Полина, пожалуйста, научи, как надо работать. Ты ведь старший менеджер.
Вот что смешно: при моих попытках уточнить, как же именно надо работать, и просьбе научить меня это делать, мне неизменно ничего не могли ответить, а лишь раздраженно поджимали губы. Так было и на этот раз: Полина сделала оскорбленное лицо и плотно сомкнула свои уста. Я улыбнулась. Я была уверена, что отшила ее. Но, выдержав свою фирменную театральную паузу, Полина выдала:
– Если ты все-таки вдруг не поняла: этот заказ будет вести Элла.
Ничего больше не сказав, Полина развернулась и медленно поплыла на свое место. Там она царственно присела на свой стул, тщательно расправив складки своей юбочки. Она считала разговор оконченным, а меня – побежденной.
– Хорошо, Полин, – громко сказала я со своего места. – Если мы теперь работаем на таких условиях, так тому и быть. Но тогда и я в следующий раз поступлю так же: когда придет твой клиент, я просто возьму его себе, хорошо? Только вот жаль, что это будет нескоро: ты ведь у нас не снисходишь до простых заказов.
Пробегавшая мимо швея украдкой хмыкнула и, взяв с полки отрез материи, скрылась в своей каморке. Круглые совиные глаза округлились еще больше. Полина медленно встала и яростно расправила складки своей юбочки. Несколько угрожающих шагов в мою сторону сделала и здоровенная Элла.
– Какое право ты имеешь критиковать нашу Полину? Ее все любят и уважают. А ты здесь всего лишь изгой. Ты здесь работаешь только потому, что нравишься директрисе.
У меня внутри что-то опустилось. Я поискала глазами Дашу – свою единственную поддержку. Ну куда она запропастилась? Она ведь только что сидела за своим столом! В последнее время она каждый раз вот так исчезает, когда она мне так нужна…
Элла и Полина больше ничего мне не сказали. Но долго еще сидели, тихонько перетявкиваясь, как вредные собачки, злобно поглядывая в мою сторону.
***
Правило № 6: Инициаторам моббинга не нужен внешний повод. Не всегда есть причинно-следственная связь между тем, как повела себя жертва, и ответной реакцией на ее поведение. Зачастую травители и сами не знают, за что они травят человека. Тем более не знает этого жертва. Это заставляет ее терзаться от непонимания, заниматься самокопанием. Человек испытывает тревогу, стыд и смутное чувство вины. Все чаще он думает: «Выходит, я действительно плохой человек, иначе мои коллеги относились бы ко мне по-другому». Подобные мысли очень негативно действуют на его самооценку и самоощущение. Человек начинает думать, что и все остальные люди будут к нему относиться точно так же.
ПОДКОВЫРКА ШЕСТАЯ: ДОГАДАЙСЯ, ЧТО С ТОБОЙ НЕ ТАК! А МЫ ТЕБЕ НЕ СКАЖЕМ! (МЫ САМИ ЭТОГО НЕ ЗНАЕМ)
Если в мужском мире более или менее логичны и объяснимы истоки симпатии и антипатии, то в мире женщин этим правят причудливые, иррациональные мотивы. Я не понимала, почему они ко мне прицепились. Их парадоксальные реакции, их странное враждебное отношение ко мне – все это как будто совсем не соотносилось с тем, какая я и как я себя веду. Я точно знала, что никому из них не сделала ничего плохого. Я ни разу никому из них не отказала в помощи, когда эта помощь была им нужна. Мне казалось, что я хорошая коллега и неплохой человек. Разве за эти годы они не должны были в этом убедиться? Но тогда почему ко мне относятся так плохо? В этом не было никакой логики и никакой справедливости. Было очевидно одно: девицы сразу, с самого первого дня, по какой-то необъяснимой причине приняли меня в штыки, все дружно, причем совершенно не зная, что я за человек. Казалось, они договорились обо всем еще до моего прихода в «Искуство жить». Но и потом, когда они узнали меня, все равно ничего не изменилось в их отношении ко мне.
Что не давало мне покоя во всей этой ситуации, полной какого-то скрытого противостояния, так это отсутствие причин для такой загадочной и упорной неприязни. Ведь чтобы тебя вот так невзлюбили, надо чем-то серьезно провиниться, так? Ведь такого не бывает просто так, на ровном месте? Ненависть к человеку на ровном месте лишена всякой логики – а значит, она невозможна. Но тем не менее именно так они ко мне и относились! Я точно знала, что мне не в чем себя винить. Не было ни одного поступка с моей стороны, который мог бы вызвать подобное ко мне отношение. Сколько я ни погружалась в размышления, я приходила к одному и тому же странному выводу: я им просто не нравлюсь. Просто так, без всякой на то причины.
Впрочем, странных людей почему-то всегда что-то не устраивало во мне – сколько себя помню. Они постоянно ко мне цеплялись, вот только я все никак не могла понять, чем именно я им так «интересна». Хотя, судя по тому, как они себя вели, как на меня смотрели, а точнее, возмущенно разглядывали, одно я уяснила точно: для них странной была именно я. Девиц, казалось, удивляло и возмущало во мне все: мой голос, мое поведение, мои движения. То, как я выгляжу и как одеваюсь. То, как я живу, где я живу и с кем (точнее, без кого) – все, казалось, было не так, как им надо. Им не нравились мои волосы и моя жизнь. Да что там: даже мое лицо было какое-то не такое!
Им не нравилось мое лицо… Им не нравилась я… Каждый день мне указывали на то, что я какая-то не такая, и выдвигали категоричное требование – стать «такой». Но вот только какой именно я должна была стать – да фиг его знает! Мне кажется, они и сами этого не знали. Я не видела логики в их поведении и их требованиях ко мне – да ее там и не было, никакой. Их придирки ко мне, все вот эти придирки на ровном месте – это была просто какая-то капризная, придурошная прихоть!
Мне было интересно, когда им самим это надоест – вот эта бессмысленная тупая игра. Но игра не прекращалась. Я напрасно надеялась, что рано или поздно девицы успокоятся. Отрезвление пришло в то самое утро, когда я случайно услышала, как они обсуждают меня на кухне, так едко и беспощадно. Они перемыли все мои косточки – до последнего позвоночка! Они обсудили все: как я работаю с клиентами, где и с кем я живу, как я выгляжу и сколько мне лет. И даже цвет моих волос! С самого моего первого дня в «Искустве жить» они едко обсуждали меня – это не было для меня секретом. Когда прошел год, они не перестали меня обсуждать – вот это уже было удивительно. Но и когда прошло без малого три года, им все еще не надоело меня обсуждать – три года спустя! Я не могла понять: ну вот что во мне такого, что можно обсуждать целых три года? Любые темы за это время уже можно порядочно обсосать. Но, казалось, девицы и не собирались успокаиваться!
Поначалу я думала, что справлюсь. Смогу выжить среди таких, как они. Но сейчас я понимала – я не выдерживаю. Я с трудом возвращала себе спокойствие и рабочий настрой после таких ситуаций, как та, что произошла накануне с участием Эллы и Полины. В салоне я держалась изо всех сил, стараясь не показывать своих чувств. Но дома я срывалась. Только с матерью я могла поделиться тем, что творится у меня на работе. Но мать не верила, что такое возможно. Она с недоумением восклицала:
– Но такого не может быть! Так ведут себя только глупые школьники. Им же не по тринадцать лет! Ты, наверное, все сочиняешь.
Я съежилась от обиды.
– По-твоему, я вру?
– Ты всегда была фантазерка! Каких только чудиков ни придумывала себе. Вспомнить хотя бы этого твоего – с гвоздями в голове… Ну не могут все люди быть плохими, а ты одна хорошей! Как ты этого не понимаешь?
– Мама, скажи, что именно во мне не так?
Мать, так же как и мои коллеги, замолчала и раздраженно поджала губы (мы разговаривали по телефону, и я не могла этого видеть, но была уверена, что она это сделала). На самом деле она тоже не знала ответа на этот вопрос – что во мне не так. Впрочем, она нашла, что сказать:
– Ты не умеешь находить общий язык с людьми. Никогда не умела.
Вот так! Как всегда – с детства – виноватой в странном поведении странных людей назначили меня. И я, внезапно сгорбившись и как-то сникнув, в очередной раз, по привычке, покорно согласилась с этим «обвинением». Единственный близкий человек – и тот не поверил мне, лишил так нужной мне поддержки. Я снова осталась одна – с этой необъяснимой, непонятной, давящей на меня нелюбовью.
Мы не нравимся. Сначала мы не нравимся в детском саду, потом в школе, потом в институте, потом на работе. Но почему именно мы?
Наверно, и правда есть люди с каким-то врожденным проклятьем Нелюбви. Они отзывчивы, дружелюбны, добры, неглупы и даже иногда весьма симпатичны. Но через всю их жизнь, начиная с детства, черной нитью тянется это загадочное проклятье – их почему-то не любят везде, где бы они ни оказались. Что бы они ни сделали и как бы себя ни повели, они всегда недостаточно хороши в глазах окружающих. Их как будто не любят просто по факту их существования.
Наверно, я из таких людей.
Впрочем, это не важно. Я никогда не считала личную неприязнь к человеку хоть сколько-то значимым основанием для подобных выходок по отношению к нему. И вот мой главный вопрос, который все это время не давал мне покоя, который с самого детства не давал мне покоя: почему эти люди дали себе право на враждебные действия в мой адрес лишь потому, что я им не нравлюсь? Это же их проблема, ведь так?
Я ошибалась. Это стало моей проблемой.
Ярлык «изгой» был самым обидным из всех когда-либо навешанных на меня ярлыков – за всю мою жизнь. Это я поняла еще в колледже. И не важно, как ты относишься к тем, кто его на тебя навесил, уважаешь ты их или презираешь. Ярлык «изгой» – это всегда обидно. Это поймет лишь тот, кто сам был изгоем. Одного этого было достаточно, чтобы чувствовать себя паршиво. А еще этот ужасный никотиновый запах, которым, казалось, насквозь пропитался весь салон! Они прокурили его до основания! Как они сами им дышат – этим отравленным, испорченным воздухом? Девицы ходили курить каждые пять минут. Иногда парочками, иногда – все вместе. Это был какой-то непрекращающийся табачный конвейер! Только возвращались одни покурившие, тут же шли другие. А когда они проходили мимо моего стола, я задыхалась в облаке никотина, которое они приносили с собой. Никотин, казалось, пропитал не только весь наш салон, но и меня. Он был на моей коже, на моих волосах, в моих легких. Я дышала этим никотином. Я задыхалась!
Я задыхалась в «Искустве жить».
Но не только придирки, сплетни и стойкий запах табака отравляли мое офисное существование. Самым ужасным было, пожалуй, не это.
Каждое наше утро традиционно начиналось с какофонии.
Нет, это был не расстроенный симфонический оркестр, который репетировал где-то поблизости. Никаких музыкальных учреждений в старом парке не располагалось. Это был всего лишь… женский смех. Так совпало, что у каждой из девиц был на редкость неприятный хохот. Какой-то не человеческий, а… я не знаю, чей. Особенно было ужасно, когда они ржали все вместе – а делали они это каждое утро, наверно, вместо зарядки. Утренняя какофония проходила регулярно, без сбоев, и продолжалась до первого клиента. Иногда я даже молилась, чтобы он пришел поскорее…
Физиогномики делают заключение о характере человека по чертам его лица. Хироманты пытаются понять что-то о нас по линиям на нашей руке. Я не знаю, можно ли верить подобным учениям, но я убедилась в одном: многое может сказать о человеке его смех. И когда он крайне неприятный, это знак, предупреждение – перед тобой сволочь. Неоднократно проверяла эту примету, и каждый раз она подтверждалась. Наверно, для меня смех этих девиц был квинтэссенцией их натуры, звуковым выражением самой их сути. И как я отказывалась принять их самих, этих пакостных капризных интриганок, так не могла выносить и эти издаваемые ими звуки.
Я с трудом дорабатывала очередной день, мечтая об одном: побыстрее уйти домой, в спасительное укрытие своей каморки. Да, это так! Тебе только кажется, что тебе удается давать им отпор. В действительности ты даже не замечаешь, что хочешь одного: уползти в уютную замкнутость своего маленького домашнего мирка, чтобы за вечер и ночь смириться со своим очередным унизительным поражением. Дать себе немного тишины и одиночества. Когда не нужно дышать вонючим табаком и слушать этот неприятный хохот. Но и дома я не находила отдыха и успокоения. Бессонница стала моей постоянной спутницей. С ней я проводила свои ночи, а наутро, совершенно разбитая, плелась на работу. Я и забыла, когда у меня был нормальный здоровый сон. Когда я не могла уснуть, я иногда доставала карты. Но и карты не приносили мне успокоения: перевернутый Повешенный упрямо – из расклада в расклад – снова стоял на одной ноге, подогнув вторую, и глупо мне улыбался. Он начал выпадать с того времени, как я устроилась в «Искуство жить». Или еще раньше? Что он хотел сказать мне? Я смешивала карты и, не в силах справиться с какой-то смутной тревогой, долго сидела над ними – пока не начинало светать. После таких бессонных ночей у меня совсем не было сил. Днем на работе я клевала носом.
На следующее утро после стычки с Эллой и Полиной и последовавшей за этим очередной бессонной ночи маленькая швея на кухне подсела ко мне за стол. Какое-то время она внимательно всматривалась в мою бледную невыспавшуюся физиономию.
– Что с твоим лицом?
Я со стуком опустила ложечку. Они постоянно задавали мне этот дурацкий вопрос. То, что с моим лицом что-то не так, я уяснила еще в детстве. Надо сказать, что я никогда не пыталась специально что-то вложить в его выражение. Но мое лицо почему-то неуместно всегда и везде, в любой ситуации. В «Искустве жить» это тоже заметили. Наверно, на моем и без того странном от природы лице со временем невольно проявилось мое отношение к происходящему, сделав это лицо еще более странным.
Я устало смотрела на швею, сидевшую напротив. «”Что с твоим лицом?” – мысленно передразнила я ее. – Мое лицо такое, как моя жизнь! Посмотрите на это лицо, представьте себе, какая у меня жизнь, и порадуйтесь, что вы живете по-другому».
Вслух я сказала:
– Просто не выспалась.
– Опять?
– Не могу спать ночью. А по утрам не хочу вставать. Совсем не хочу. Я почему-то стала физически к этому не способна…
Черные глазки пытливо вглядывались в мое лицо.
– Почему, как ты думаешь?
«Lebensmüde, – подумала я. – Усталость от жизни».
