– Покайтесь и обратитесь от всех преступлений ваших, чтобы нечестие не было вам преткновением!
Даня почувствовал, как дед поднимает его со стула и ставит перед матерью.
Они стояли друг напротив друга, а слева заложила костлявые руки за спину Мара.
Поединок: татами, два бойца и судья.
Татами – зал в двухкомнатной хрущевке. Два бойца – мать и сын. Судья – Смерть.
Романтично.
Лев Егорович обрывками многое помнил: и покупку загородного дома на самой окраине области, и рыбалку с мужиками, и драку у подъезда, после которой месяц с лангеткой ходил, и пожар в церкви, что на отшибе деревни стояла, и рождение внука – первые шаги даже застал. Но воспоминания эти со временем утратили четкость, высушились как будто, потеряли запахи и цвета, лишились вкусов и ощущений. Память подсовывала ему слепки, неудачные копии, лишенные деталей болванки.
Правда, один день ему теперь помнился особенно четко, хотя – удивительно! – ничего такого особенного в нем вроде бы и не было. Даже Данька наверняка его совсем забыл.
– Как сейчас все помню, – рассказывал Лев Егорович Смерти пять лет назад. – Сидим с Даниилом на берегу…
– Че ты его Даниилом кличешь? – Смерть еле ворочала языком.
– Привык так, отстань. – Лев Егорович тоже был изрядно пьян, но алкоголь никогда не оказывал влияния на его речь. – Так вот. Мы сидим на берегу озера. Оно там у нас совсем небольшое было. Но добротное! И ледяное… ммм… что водочка наша. Так вот. Стемнело, представь. Звезды отражаются в поверхности воды – красота-а-а! Пахнет камышами и мокрым песком. Ветерок прохладный – кожу гладит. А?
– Да вы, батенька, поэт. – Смерть попробовала улыбнуться. Вышло жутковато. С зубами у нее не сложилось, как сказала бы Ева.
– Артюр Рембо, ага. Короче – прелесть, а не ночь. Даниил ко мне на колени залезает, ему лет пять, не больше. И говорит: «Де, расскажи мне сказку». И тут – какое-то чудо случается. Удар током. Сложно объяснить ощущения.
– Он тебе леща отвесил?
– Да послушай лучше! Я смотрю в его глаза. Вижу в зрачках свое отражение. И вижу внутри свои зрачки. В которых – его отражение. Типа рекурсии, или как там это называется? Бесконечный лабиринт отражений – одно в другом, одно в другом. И все это присыпано звездами, как кокосовой стружкой. Они повсюду. Как будто мы – в космосе. Посреди вечности. Вдвоем. И…
Лев Егорович выдохнул. Пить не стал. Закурил.
– Красиво, твоя правда. – Смерть следила за дымом, змейками ускользающим в форточку.
– Меня, говорю же, как током прошибло. Тут не знание или понимание чего-то. И даже не чувствование. Просто счастье. Вот такое – просто счастье. В глаза внуку смотреть, что еще нужно?
– Сказку-то ты ему рассказал?
Лев Егорович пожал плечами. Затянулся снова.
– Мне казалось, дождь собирается. Я ему говорю, пошли. А он – ни в какую. Расскажи, де, расскажи…
– Неужто и внука обломал?
– Тьфу на тебя. Читал наизусть двадцать пятую главу.
– А мне прочитаешь?
– Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм со страшной Антониевой башней, опустилась с неба бездна и залила крылатых богов над гипподромом, Хасмонейский дворец с бойницами, базары, караван-сараи, переулки, пруды… Пропал Ершалаим – великий город, как будто не существовал на свете.
Мама строго, как бывшая классная руководительница Дани, смотрела на Смерть.
– Послушайте, кхм, Смерть. У нас семейный ужин. Вы понимаете, что не очень…
– Близок Господь к сокрушенным сердцем и смиренных духом спасет.
В голосе Смерти лопались струны и рушились города.
Даня снова вздрогнул. Не столько от жуткого этого голоса, сколько от диссонанса – бродяжка, которую дед называет Смертью, в стариковской комнате читает цитаты из Библии. Ему виделось в этой ситуации нечто не столько богохульное, сколько безумное, иррациональное.
На маму же ее речь произвела впечатление. Она тяжело выдохнула, поправила браслет и запястье. Даня видел, какие усилия требуется ей, чтобы остаться спокойной. Но она быстро пришла в себя. Сделала шаг назад и повернулась к деду:
– Она не опасна? Не кинется на нас с косой?
– Коса на балконе, – пошутил дед.
– Покайтесь и обратитесь от всех преступлений ваших, – продолжила Смерть. – Чтобы нечестие не было вам преткновением!
Она хрипела, и в хрипе этом Даня слышал взрывающиеся мосты и хруст костей.
Мама побледнела. Дед присел на диван и с довольным видом наблюдал. Даня решил, что надо начать. Хоть раз. Взять ситуацию в свои руки.
– Я начну.
– Кайся, – кивнула ему Смерть. – Молись, пока края души не просветлеют!
В ее голосе слышались крики мечтателей, сгорающих на кострах.
– Ну, все случилось лет семь, кажется, назад, – сглотнул Даня, решив начать издалека. Он все еще боялся поднимать глаза на маму и смотрел в узор паркетного пола. – Я уже переехал в свою квартиру. Это после института. Вроде все в порядке было. Но мама – она же не может меня просто так оставить. Не может дать сыну жить.
– Да что ты такое говоришь? – вздохнула мама.
– Тишина! – гаркнула Смерть. – Послушайте версию сына, Александра Львовна. Иногда полезно взглянуть на ситуацию с другой стороны. Если говорим, что не имеем греха, обманываем самих себя, и истины нет в нас!
– Да. Не могла она дать мне дышать! – Даня чувствовал, как поднимается все выше и выше из самых недр его души затаенная обида. – Приходила по несколько раз в неделю. Без приглашения. Друзей выгоняла. Меня обнюхивала. Как пса какого-то! Я что, это терпеть должен?
– Да я же просто…
– Нет! Так она еще приперлась сразу после дня рождения моего. Что ожидала увидеть? Что мы там в салки играли? В двадцать три года! Ясно – толпа. Ясно – все пьянющие. Афтерпати. Так она – она! – на глазах у всех сказала, что квартиры меня лишит. Что с отцом поговорит. Что я развел там бордель. Что я… Что я… Что я скот неблагодарный! Напомню – мне! Было! Двадцать! Три!
– Нет, ну вы посмотрите на него, а? Тебе что тогда отец сказал? Обжиться сначала надо. Присмотреться. Доказать свою состоятельность. А ты? Сразу начал туда каких-то прошмандовок звать!
– Это мои однокурсницы были! – Даня наконец поднял глаза на мать. Он чувствовал, как захлестывающий гнев сбивает дыхание. Не дает договорить фразу.
– У них юбки такие, что трусы видны сверху! О чем ты? Однокурсницы. Знали просто, кто твой отец!
– Откуда бы они знали?
– У тебя фамилия, что ли, изменилась? – Мать постучала указательным пальцем по виску.
– Да мало ли однофамильцев!
– Не смеши меня, Дань! Они тобой пользовались. А я хотела тебя защитить! Только и всего. И вообще – это ты мать послал! Там. Прямо при всех! Меня! Как какую-то девку!
– Довела – вот и послал!
– Извиняйся!
– Нет уж, ты это заварила!
Смерть сделала шаг вперед и встала прямо между ними:
– Всякое раздражение, и ярость, и гнев, и крик, и злоречие со всякою злобою да будут удалены от вас; но будьте друг ко другу добры, сострадательны, прощайте друг друга, как и Бог во Христе простил вас.
Ее слова пахли жженым сахаром, подогретым на столовой ложке.
– Закрой глаза. – Смерть повернулась к Дане. Подождала. Положила руку ему на голову, когда он закрыл глаза. Даня даже не поморщился. Хотя воняло прилично.
– И ты. – Смерть полуобернулась к маме. Проделала ту же процедуру. Мама от вони чихнула. Но тоже была покорна.
Теперь Смерть стояла ровно между ними, держа бледными костлявыми ладонями за макушки. Фемида и две чаши весов.
– Скажи, Даниил. Сожалел ты о том, что оскорбил мать прилюдно?
Даня молчал. Не находил в себе силы.
– Прости ближнему твоему обиду, и тогда по молитве твоей отпустятся грехи твои.
Каждое слово Смерти свистело серебряными пулями, выпущенными во Всевышнего.
– Сожалел?
– Сожалел, – сказал Даня и услышал, как дрогнул его голос.
– Теперь ты. – Голос Смерти стал тише и вкрадчивее. – Сожалела ли о том, что сына выслеживала, что прилюдно порицала его?
– Ни капли не сожалела.
– Если же не прощаете, то и Отец ваш Небесный не простит вам согрешений ваших! – Подумав, Смерть добавила: – Я испепелю тебя здесь же, немедленно, если ты не заглянешь в глубины души своей!
Мама оттолкнула руку Смерти. Отошла назад:
– Знаете, этот цирк был даже весел. Абсурд меня смешил. Но вы должны идти! А мы с сыном как-нибудь сами разберемся. Без вашей помощи! Мне теперь отмываться неделю.
– Закрой рот! – В голосе Смерти взрывались ядерные грибы. Это был не голос нищенки. Он не прощал. Лишь повелевал. – Я накажу мир за зло и нечестивых за беззакония их, и положу конец высокоумию гордых, и уничижу надменность притеснителей! Ну-ка подошла к сыну!
– Женщина…
– Быстро!
Голос Смерти стал совсем тихим. Но скрытая внутри слов власть от этого звучала все громче – звоном колокольным оглушала.
Мама сделала пару шагов навстречу Дане. Смотрела в его глаза.
Даня понял, как они переговаривались с дедом одними взглядами.
– Смотри на сына. И смотри через свое отражение в его зрачках в душу свою. Сожалела ли о содеянном?
Даня видел, как пульсирует вертикальная жилка на лице мамы. Как слегка подрагивает кожа над губой. Как уголки глаз наполняются влагой.
– Прости! – сказала она и обняла его так крепко, что даже объятия деда не казались такими медвежьими.
– Прости и ты, – шептал Даня, пока мама покрывала поцелуями его щеки.
– Прелесть, – улыбнулась Смерть.
Они провожали ее вместе. Помогли собрать холщовый вещмешок. Положили заначку – еще одну бутылку водки из морозилки и пару пачек сигарет.
– Как вас на самом деле зовут? – спросил Даня на прощание.
– А разве это важно?
Даня покачал головой.
– Ну хорошо, ведьма так ведьма, – процитировала мама вместо деда, пожав смерти костлявую ее ладонь. – Очень славно и роскошно!
Она ушла, и вечер закончился прекрасно. Кушали торт, долго-долго обсуждали все, что не успели обсудить за годы разлуки, и, главное, много смеялись. Даня никогда не видел деда таким мягким, пушистым и добрым. Счастливым.
– Рукописи не горят? – спросил он у Дани, раскрыв под конец вечера его подарок.
– Не горят, де. Совсем.
Лев Егорович не спал всю ночь. Листал подаренную Даней книгу и улыбался потрясающим иллюстрациям. Некоторые – особенно любимые им реплики – читал вслух.
Мара пришла под утро. Облака за окном уже подсветились оранжевым, но солнце еще не выглянуло из-за крыш домов. Луна медленно бледнела.
– Ну что, Лева, пора?
Она присела на свое любимое место – на краешке кухонного стола.
– Может, еще денек? – Он спросил это просто так, на всякий случай.
– Мы слишком долго откладывали.
– Всего пару раз.
– Поводы серьезные. Ты ж меня впервые сам позвал, а? Тогда, пять лет назад. Это ж я тебя убедила, что нужно продолжить. Помнишь хоть?
– Как же не помнить.
