Ольга Белышева
Астарта. Большая игра. Книга 1
Глава 1. «Будьте осторожны с тем, о чем вы мечтаете, ибо вы можете это получить.» (Стивен Кинг)
Рассвет едва коснулся горизонта, а город уже захлебывался в предрассветной суете. Стальные потоки машин рассекали утреннюю прохладу, а пешеходы, словно муравьи, спешили по своим делам. Симфония строительного хаоса перебивала привычный городской гул, и мегаполис, словно сомнамбула, лениво выплывал из ночных объятий, пытаясь вспомнить забытый сон. Улицы нехотя оживали, а шум нарастал, как прилив, захлестывая тишину.
На автобусной остановке, затерявшись в ожидании, я чувствовала себя песчинкой в этом людском море. Вокруг сгрудилась нетерпеливая толпа, напоминавшая взведенную пружину, готовую в любой момент сорваться в рывок. Время тянулось мучительно — автобус опаздывал уже двадцать минут. Раздражение, подогреваемое шумом и суетой, росло с каждой минутой. Недовольное бормотание носилось над толпой, словно злая птица. Самые нетерпеливые выстроились у края тротуара, будто на стартовой черте, готовые биться за место в тесном салоне. В воздухе висело напряжение, а передо мной разворачивался унылый городской пейзаж, похожий на выцветшую фотографию.
Позади раздался ворчливый голос, полный недовольства. Обернувшись, я увидела пожилую женщину, сердито пробивавшую себе путь сквозь плотную толпу.
— Вот стоят тут, будто дорога закончилась! — возмущалась она, сверля людей взглядом, в котором искрилось раздражение. — Весь тротуар свободен, а все сбились в кучу, словно в западню попали! Как я теперь до транспорта доберусь?!
Мой взгляд машинально скользнул в сторону подъезжающего автобуса. Сердце на миг замерло в бесплодной надежде — но тут же сжалось, будто раненная птица: не мой. Опять.
Терпеливо продолжая ждать свой маршрут, я подсознательно выхватывала из потока цифр нужные, когда старушка развернула полномасштабное наступление.
Она действовала, словно опытный полководец — напористо, без колебаний. Зонтик ее плавно уперся в спину парня, утонувшего в музыке, точно стрела, наметившая направление главного удара.
— Ну что, дружок, может, дашь пройти? — процедила она сквозь зубы. В ее тоне не осталось и намека на вопрос — только железная команда, не терпящая возражений.
Парень, выдернутый из музыкальных глубин резким тычком, дернулся, будто персонаж 8-битной игры, лишившийся последней жизни. Вытащив наушник, он растерянно огляделся, словно пытаясь понять, в каком измерении очутился. Но его благие намерения растворились моментально, как утренний туман под солнцем, когда старушка перешла в решительное наступление:
— Чего вылупился, мамкин херувим? Дай пройти!
Столкнувшись с ее безапелляционностью (а главное — с виртуозным острословием), парень благоразумно отступил, торопливо приняв позу человека, вот-вот собиравшегося посторониться.
Неумолимая воительница, бормоча проклятия на языке, достойном древнерусского эпоса, вихрем промчалась сквозь плотную толпу и втиснулась в автобус с триумфом завоевателя, штурмующего крепость. Такому напору позавидовал бы сам Суворов! Медаль «За отвагу» — и две «За стратегическое превосходство», не меньше!
Передо мной разворачивалось настоящее итальянское шоу – мужчина, неожиданно вспомнивший о своих средиземноморских корнях, размахивал руками с таким жаром, будто дирижировал «Кармен» прямо на площади Сан-Марко. Разговаривая с кем-то по телефону его локоть, великолепно вписавшись в эту экспрессивную симфонию, со всей выразительностью вонзился мне в ребра, вырвав тихий, но душераздирающий писк.
— Извините, — процедил он, не прерывая театральных жестов, словно его пальцы рассказывали эпическую сагу, которой слова были просто не нужны.
Ах, конечно, простите-пожалуйста. В ответ я изящно выдернула пару ниток с его пальто – крохотный, но достойный акт возмездия этому безумному миру. Капля справедливости в утреннем море хаоса.
Городское утро – это перформанс, где ты то ли зритель, то ли статист, то ли призрак, затерянный среди сотен толкающихся тел. Быть может, я и вовсе не существую – лишь мираж, растворенный в этом водовороте?
На миг промелькнуло дикое желание развернуться и сбежать назад – туда, где нет толп, локтей в бока и оскорблений в духе «мамкин херувим». Но мои эскапистские мечты перечеркнул скрежет тормозов. Чудо. Автобус. Мой автобус. Тот самый, с нужным номером.
Значит, чудеса все же случаются – хотя бы раз в двадцать минут.
Двери автобуса со стоном захлопнулись, будто старый холодильник в депрессии. Я мгновенно превратилась в человеческий бутерброд — сплюснутую между металлической стенкой и чьим-то пуховиком, пахнувшим дешевым кондиционером и тщетными надеждами.
В этот момент сквозь толпу начал пробиваться контролер. Не человек — природное явление. Двухметровый Голиаф в жилетке «Доверие», чьи плечи несли историю тысячи проверок, а взгляд — холодную статистику штрафов.
— Ваши билетики-документики, проездные, карточки — чем порадуете? — прогремело над моим ухом, заставляя меня инстинктивно вспомнить все грехи молодости.
Его рука, мелькая перед моим лицом, выбивала ритм на моем носу четче, чем барабанщик рок-группы. Я замерла в странной позе — нечто среднее между йогом и человеком, внезапно вспомнившим, где спрятаны семейные драгоценности.
Когда мне наконец удалось извлечь проездной (после пятиминутного квеста «Найди карман в искривленном пространстве-времени»), контролер просканировал его с подозрительностью антиквара, нашедшего во время блошиного рынка внезапно подлинный «Рембрандт». Его взгляд говорил четче любого протокола: «Слишком законопослушно, чтобы быть правдой».
Одобрительно хмыкнув (что в его лексиконе означало «Живи пока»), он ринулся дальше — гроза безбилетников, кошмар студентов и единственный человек в автобусе, которому действительно хватало места.
Я снова отпустила внимание, растворившись в потоках машин за окном. Где-то за этой медленной рекой света уже существовали другие пейзажи — горы, укрытые мохнатыми шапками лесов, деревни, где билеты рвали только вьюги, а вместо контролеров у проходов дежурили совы.
Задержав взгляд на изумрудных вершинах, я на миг выскользнула из городского водоворота. Там, в далеких долинах, царила тишина — ни гула моторов, ни толчеи, ни выкриков «Готовимся к остановке!». Только шелест листвы да перекличка птиц, которой не мешал ни один строгий голос с портативным валидатором.
И вдруг — я почти ощутила горный воздух. Он вливался в легкие прохладой, а эхо разносило мое имя по склонам, будто природа нашептывала: «Останься».
Но в тот же миг чей-то локоть грубо вернул меня в реальность. Виновник уже растворился в толпе, оставив после себя лишь смятую сумку и косой взгляд соседки. Пришлось смириться — автобус замедлял ход, а значит, пора было включаться в привычный ритуал: прижать рюкзак, найти опору и мысленно извиниться перед всеми, кого задену на выходе.
Объединенные общей целью выживания, мы мгновенно находим общий язык — хитрый маневр плечом здесь, тактический нажим спиной там. В этом странном единстве внезапно рождается фронтовое братство: стоящий рядом парень прикрывает мой фланг от наступления "сидячих", а пожилая женщина с авоськой становится неожиданным союзником в борьбе за квадратные сантиметры пространства.
Когда автобус резко тормозит, наш стихийный десант совершает последний рывок: толчок локтями, извиняющаяся улыбка «простите, выхожу», моментальное растворение в толпе. Через минуту мы уже чужие, избегая зрительного контакта — как бывшие любовники на неловкой вечеринке.
И вот я врываюсь в офис, задыхаясь, словно спринтер на финишной прямой, за семь секунд до рокового звонка. Скольжу по начищенному паркету в неуклюжем танце, больше напоминающем агонию раненого аиста на льду. Мой силуэт, отраженный в стеклянных дверях, скорее вызывает ассоциации с потрепанной совой, пережившей бурную ночь, чем с лощеным офисным работником.
— Сегодня у тебя особенный шик, — процедила Галя, сверкнув ехидной улыбкой и отстукивая барабанную дробь безупречными ногтями по крышке идеально чистого ланчбокса. — Стиль «только что спаслась от цунами»? Или, может, это новый тренд — макияж в технике «поцелуй встречного автобуса»?
— Остроумно, — огрызнулась я, на лету снимая куртку. — Ты бы прокатилась в моем автобусе — сразу бы поняла, откуда такой «свежий» вид. Наш водитель, как обезумевший кулинар, вытворяет с нами такое, будто мы бесформенное пельменное тесто: и помесит, и отшлепает, и выплюнет на остановке. Настоящий утренний экстрим, а не поездка на работу!
— Нет уж, спасибо, — Галя аж дернулась, словно ее ударило током. — Мой скромный автомобиль меня вполне устраивает.
Я усмехнулась. Юмор вместо истерики — моя давняя тактика. Даже когда хочется завыть в голос или запустить монитор в стену, я просто добавляю перчинки в историю. И знаете что? Это работает.
Со стороны я — серая мышка с голубым взглядом, вздернутым носом и стрижкой «горшок» (да, той самой). Но если присмотреться — та еще штучка. Не красавица, но с характером. И, черт возьми, мне это нравится.
За звонкой маской шуток я прятала тихое чувство — будто жизнь просачивается сквозь пальцы, как песок в перевернутых часах. Каждый день повторялся с механической точностью: тот же маршрут, те же задачи, те же оправдания перед самой собой. «Все ведь нормально», — шептала я, натягивая привычную улыбку. «Ты не голодаешь, спишь в тепле — что тебе еще надо?»
Но по вечерам, когда за окном темнело, наступал тот самый момент — невыносимо честный. Пальцы машинально тянулись к экрану телефона, вновь и вновь скользя по бесконечной ленте новостей — лишь бы заглушить назойливый шепот совести, твердивший: «Хватит бездействовать!» Каждый пролистываемый пост словно прикрывал мои внутренние сомнения плотной завесой, пока я старательно избегала мыслей о том, что день проходит впустую. Прокрутки становились быстрее, тексты сливались в кашу из букв, но эта бесполезная суета все равно казалась предпочтительнее голоса разума...
Остановиться?
Прокрутить дальше…
Страх перемен был похож на старую дверь — покосившуюся, с заржавевшими петлями. Казалось, одно неловкое движение — и она отвалится, открыв совершенно другую реальность. А я… я продолжала аккуратно притрагиваться к ручке, боясь как открыть ее, так и окончательно захлопнуть. Ведь даже самая неуютная стабильность была проверенной и безопасной. А там, за дверью, мог быть и ветер перемен, и ледяной дождь разочарований, и непролазная грязь ошибок. Или — пьянящее ощущение свободы. Но кто знает?
Тем временем жизнь тикала, словно таймер на забытой кухонной плите. И с каждым днем во фразе «завтра точно начну» появлялось все меньше уверенности.
Детство пахло лекарствами.
Странный, едкий запах аптечных пузырьков пропитал стены нашей хрущевки — будто сама боль не могла выветриться. Мама становилась прозрачнее с каждым месяцем, словно свеча на сквозняке. А я, девочка с косичками и потрепанным учебником по биологии на коленях, сидела у двери очередного кабинета и считала трещины в линолеуме.
— Этот доктор точно поможет, — говорила мама. Ее пальцы дрожали, когда она в пятый раз пыталась заполнить страховой полис.
Потом она кашляла в кулачок и пыталась подбодрить:
— Ты же знаешь, Дина, перемены — они к лучшему.
А потом приходили счета. Толстые конверты с цифрами, которые не помещались в нашей старой тумбочке. Я научилась подшивать их аккуратными стопками — словно хроники бессилия.
В шестнадцать меня выбросило на берег прокуренного кафе. Сковорода шипела, как змея, а грязные тарелки вырастали горой быстрее, чем я успевала их мыть. В двадцать два — железные объятия офисного кресла. Здесь хотя бы боль измерялась аккуратными столбцами в Excel.
Иногда, когда лифт зависал между этажами, мне снилось, будто я снова за той дверью. Считаю трещины. Жду. Но теперь уже ничьи пальцы не дрожат над документами — только мои, привычно задерживающие дыхание между «до» и «после».
Когда он появился в нашей жизни — отец моего сына, — мамин взгляд вдруг ожил, словно солнце, пробившееся сквозь многолетние тучи.
— Наконец-то, — шептала она, поправляя мне воротник перед свиданием. — Счастье любит терпеливых.
Но судьба оказалась искусной мошенницей. Сначала исчез он, оборвав все ниточки обещаний. Потом — словно этого было мало — потухли и мамины глаза, унеся с собой последние проблески тепла.
После этого я намертво заколотила все окна в своей душе. Никаких перемен — только железный распорядок дня, где каждая минута была под контролем. Жизнь по инструкции: не высовываться, не мечтать, не рисковать.
Сегодняшний вечер должен был быть таким же предсказуемым: путь с работы — магазин — микроволновка. Пока я не переступила порог детского сада.
— Дима сегодня устроил... перформанс, — голос воспитательницы, Надежды Эдуардовны, напомнил мне скрип разблокированной двери.
На столе лежал аккуратный листок с отчетом о «подвигах» моего шестилетнего бунтаря:
1. Биологическое оружие (муха в супе) ✔
2. Публичное выступление («Здесь все заражено!») ✔
3. Коллективный бойкот (дети хором отказались от еды) ✔
Я прикусила губу, чтобы сдержать улыбку, и кивнула, призывая ее продолжить.
— Это еще не все, — с нарастающим раздражением продолжила она. — До этого он запер меня в туалете, подперев дверь стулом, и кричал, что там Сереноголовый! А потом вместе с другом спрятался за шкафом и отстреливался из водяного пистолета, пока я не освободилась.
Я украдкой взглянула на Диму. Он стоял неподалеку, озаренный мягким светом, и смотрел на меня с видом ангельской невинности: белокурые локоны, пухлые губки, курносый носик, небесно-голубые глазки… Ну прямо ангел, сошедший с небес.
— Я поняла вас, спасибо, — ответила я воспитательнице, сдерживая улыбку. — Димочка, собирайся, идем домой.
Как только сын вышел, я встретилась взглядом с Надеждой Эдуардовной. Ее щеки пылали, будто она только что проглотила раскаленный самовар, а мне предстояло его вытащить.
— Поверьте, такое больше не повторится! — бодро заверила я, мысленно прикидывая шансы, что Дима снова устроит цирк раньше, чем мы дойдем до калитки.
Забрав ребенка из «логова зла» (так он гордо именовал детский сад, видимо, считая себя повстанцем в войне против режима тихого часа), мы двинулись домой через парк. Молчание было таким громким, что, кажется, его можно было потрогать. Я пыталась придумать вдохновенную лекцию о поведении, но в голове крутились только мысли: «Ну ты даешь!» и «Ну хоть бы в следующий раз не выбрал для своих трюков самый заметный момент!»
Атмосфера накалялась. Дима, похоже, тоже репетировал оправдания — его лицо выражало непоколебимую уверенность, будто он не хулиган, а жертва несправедливой системы.
— Мама, — вдруг заявил он с пафосом, достойным оскаровской речи, — эта нянечка ко мне придирается! Я ей в следующий раз... — тут он драматично сжал кулачок, — ...нарисую дракона на стуле! Ух! Пусть знает!
Я еле сдержала смех. Боевой дух — на высоте, креативность — тоже. Осталось только перенаправить их в мирное русло. Ну или купить нянечке кофе.
— Солнышко мое драгоценное, — вздохнула я, гладя его растрепанные вихры, — конечно, ты у меня самый талантливый режиссер детсадовских блокбастеров! Но вот только съемочной группе твои сценарии даются тяжеловато — представь, если бы воспитательница вдруг решила устроить "тихий час" посреди нашей гостиной в субботу утром?
Дима фыркнул, но уже без прежнего боевого задора. Он ерзал ногой по земле, рисуя невидимые узоры на асфальте.
— Вооот, — подхватила я его настроение, — а теперь представь, что тебе надо наливать компот двадцать пять раз подряд, при этом еще и выслушивать, что он недостаточно сладкий! Страшно?
Сын неожиданно захихикал.
— Это я про няню, — лукаво подмигнула я. — А вот воспитательница... Ох, бедная женщина! Ты же знаешь, что в ее группе есть еще десять таких же "кинозвезд", как ты? Как думаешь, у нее дома есть волшебная таблетка от головной боли?
Дима задумался, а я не удержалась и добавила:
— Давай договоримся: ты продолжаешь придумывать свои гениальные трюки (только, чур, без разрушений!), а уважение к труду других оставим обязательным бонусом. Как в мультиках — нельзя пройти уровень без собранных алмазов доброты!
Сын серьезно кивнул и вдруг спросил:
— А если я нарисую ей не дракона, а цветочек?
— Вот это уже похоже на золотую медаль! — расхохоталась я, обнимая своего маленького бунтаря.
Ветер сорвал с дерева пожелтевший лист, и он весело закружился рядом с нами, будто одобряя наше перемирие.
Я погладила его по волосам.
— Выше носик! Ладно, хватит о садике. Смотри, какая золотая осень! Какой сейчас месяц? И когда наступит зима?
Он замер, разглядывая ковер из листьев под ногами.
— Сентябрь… Значит, потом… — голос затерялся в раздумьях.
— А ведь вчера ты бойко отвечал! Ну-ка, вспоминай: когда ждать первый снег?
Дима сморщил лоб, вытягивая слово:
— Но у нас снег иногда и в мае идет. Май же — это весна? Вообще бардак…
Я улыбнулась. Но тут вдруг почему-то напряглась. Ветер внезапно стих. И в этой тишине отчетливо донесся чужой крик. Я резко обернулась. Пусто.
Мы зашагали быстрее, но холодок под лопатками не исчезал. Даже птицы будто вымерли: на весь парк — лишь шелест листьев под ногами.
Вдруг впереди я заметила мужчину. Он стоял возле скамейки — неподвижный и какой-то одинокий. Сердце сжалось, в груди что-то оборвалось. Я инстинктивно крепче сжала руку сына.
— Мама, мне больно, пусти! — пискнул Дима, пытаясь вырваться.
— Прости, я не специально… — пробормотала я, схватившись за голову руками.
Дима нахмурился, но промолчал: просто стоял рядом, глядя на меня испуганными глазами.
Я снова посмотрела вперед. Мужчина все так же стоял у скамейки, а вокруг него кружились сухие листья, подхваченные внезапным порывом ветра. Я попыталась взять себя в руки: зажмурилась, глубоко вдохнула — но сердце бешено колотилось, словно пыталось вырваться из груди.
Когда я открыла глаза, парк преобразился. Люди появились будто из ниоткуда: смеялись, шли по аллеям, толкали коляски. Будто минуту назад здесь не было этой зловещей пустоты.
— Ох, Дима, пойдем… Что-то мне все мерещится, — проговорила я глухо.
