Перейти к содержанию

Не сгорит эта сталь

Автор:

Категория
Историческое фэнтези
Год издания
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
16+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

История третья, в которой доказывается бессмысленность титулов, даже божественных. Непокоен просторный Северо-Восточный край, наводнен лихим и навьим, но и Юго-Западный на другой стороне Княжества волнуется, предвкушая перемены. Пока герой Остролист отправился в Срединный край в поисках пути на север, другой герой решает исполнить предназначение иначе. Вестники пробудились! История рода геройского вот-вот получит своё разрешение.

Читать «Не сгорит эта сталь» — Александр Анфилов онлайн

Страница 1 из 5

Александр Анфилов

Не сгорит эта сталь

Не сгорит эта сталь

История третья, в которой доказывается бессмысленность титулов, даже божественных

Непокоен просторный Северо-Восточный край, наводнен лихим и навьим, но и Юго-Западный на другой стороне Княжества волнуется, предвкушая перемены. Пока герой Остролист отправился в Срединный край в поисках пути на север, другой герой решает исполнить предназначение иначе. Вестники пробудились! История рода геройского вот-вот получит своё разрешение.

Сотворенная Правой Башней Алекто находит обиталище в душе человека, однако такой исход не входил в планы господина Светл-О-Бая. Сила Алекто кажется велика, но и у нее есть изъяны. Странствуя со своим спутником по Княжеству, она, каратель грехов, очень скоро понимает, что мир не делится на черное и белое. Рожденная в Правой Башне лишь недели тому назад, она стремится понять человеческие души и найти собственное предназначение.

I

Лето

Юго-Западный край, Нижняя Талица

Желтые лучи, скользящие меж занавесками на серых слюдяных окнах, пронзали недвижимое пространство светелки. Узкие окна допускали внутрь малое количество света, звуки не проникали вовсе: шелест свежей листвы, гогот гусей, смех детей-пастушат – всё тут было глухо.

Тишину наполняло лишь сосредоточенное постукивание глиняного пестика и поверхностное дыхание. Ее восковые руки круговыми движениями растирали очередную порцию лекарства. Тёмно-зеленая кашица отдавала тягучий аромат лаванды, лакрицы и спирта. Убедившись в однородности массы, она добавила в ступку щепоть соды, чтобы убавить кислоту (кислым больной закашливался еще сильнее), потом немного сладкого вина.

«Болезнь и старость, – снова подумалось ей, – отвратительное сочетание». Она оправила косынку на тусклых тёмно-ореховых волосах и поднялась над кроватью, взглянув на почти безжизненное тело старика. Лета́, словно жуки короеды, изъели его лицо морщинами, зимы отбелили жидкие волосы, о́сени лишили физических сил, а накинувшаяся этой весной болезнь плотно обтянула череп и шишковатые кисти рук почти прозрачной кожей.

Знахарка поставила лекарство на шесток печи и виновато вздохнула над стариком, которого была вынуждена подвергать лечению. Она склонилась над старостой, уложив ладони ему на лицо. Оттянула веки, заметив продолжающееся пожелтение склер, потрогала лоб, сунула руку под мышку и разочарованно покачала головой. Сухие губы старика дрогнули. Вернувшись к кадке, она сполоснула руки, вытерла их о длинный подол.

На кровати староста Щука. Вокруг горе и волнение, но сам он в свои восемьдесят два умирал легко: верил в Белых Богов, начертанный ими жизненный путь прошел исправно и честно, не имел за душой больших грехов и непрощенных обид, в молодости много путешествовал, любил искренне и до хороших глупостей, а за собой оставил наследника и процветающую деревню. И Велес был учтив к этой достойной душе, в назначенный час лишив тело сознания и избавив от предсмертных мук. Только живые держали его в Яви, не желая отпускать за Калинов мост.

За дверями раздались быстрые шаги. В комнату вместе с порывом ароматного летнего ветра вошел розовощекий мужчина. Русые волосы, светло-карие глаза и небольшой крючковатый нос – такой же, как у больного. Гладко выбритый молодец возрастом двадцати с половиной презрительно глянул на знахарку – будто даже забыл, что, зайдя проведать отца, будет вынужден опять столкнуться с этой чертихой. Щеголеватая красно-синяя сорочка на западный крой подчеркивала его крепкое сложение.

Следом, прикрыв за собою дверь и оборвав веселье расшалившегося в сенях ветра, вошел еще один муж. Этот оказался в полтора раза плечистее первого. Разрез ширился на необъятной его груди, а оливковый лен в плечах и на бицепсах натянулся складками. Хоть этот был старше, он учтиво встал позади.

– Как у него дела? – требовательно спросил розовощекий.

Знахарка с намеренным запозданием повернула голову на вошедших, затем, немного раздраженная глупым вопросом, констатировала:

– Жар не спал. День он не мочился. Захлебывается, так что лекарства давать трудно.

Румянец на щеках из нежно-розового стал красным.

– Я не спрашиваю, как он страдает, ведьма. Верь, я чувствую это всем сердцем! Когда ты его вылечишь?

По лицу женщины тенью прошла улыбка. Она мягко пояснила:

– Несреча уже обрезала нить. Его путь завершен. Его следует отпустить.

Молодой муж насупил губы, впился в знахарку горячими глазами:

– Слушай сюда, колдовская поросль!.. – он тут же попытался успокоиться, сжал кулаки и продолжил почти спокойно: – Ты обязана его вылечить. Если…

– Ничем я не обязана, молодой сударь. Ни тебе, – сказала и она перевела взгляд на больного, – ни ему.

Юный господин скрипнул зубами, намереваясь указать место этой дряни, но женщина продолжила:

– Всё, что я делала и делаю, это лишь по моей собственной доброте. Потому что мне самой больно видеть, как страдают люди, горестно не облегчить страдания, коль на то моя сила. Но здесь…

– Довольно! Ты вылечишь отца. Или я избавлю этот грешный мир от тебя и твоего черного ремесла.

– Угрозы-то не помогут мне лечить, – отвечала она наставительно. – В этом молодой сударь может не сомневаться. Я прилагаю все силы, но с природой невозможно бороться. Природа-то сильнее. Он стар! – повысила она голос, едва юноша взялся возразить. – Это следует хорошо понять. Никому не под силу сделать человека бессмертным, никакие травы не омолодят, никакие увещевания не придадут сил одолеть недуг. Если не эта, то следующая хворь довершит начатое.

– Хватит так говорить! Хотя бы скажи, что за Горе, что за Лихо в нём поселилось? Как изгнать беса?!

Женщина устало вздохнула:

– Никто в больном не селился, уж юному ли сударю верить в сказки непросвещенной старины? Не надобно искать навий, где их нет. Болезнь тут обычная, из Яви. У старика нарушен баланс соков в теле: глен и кровь застаиваются. Если блокаду не раскрыть и не дать крови бежать как воздух, всё лечение напрасно. Молодцу вроде тебя куда легче было б справиться с недугом, однако этот-то уж полвека не мальчик. Его кости размякли, его кишечник забит, его кровь отравлена. От этой болезни два лекарства на свете: молодость… и смерть.

Розовощекий в сердцах треснул кулаком по столу:

– Бесовское отродье!

Знахарка вжала голову, но не по испугу, а из-за неприятного шума.

– Скажи, что мне сделать?! Не играй же со мной, ведунья! Тебе нужны деньги? Я ведь сказал, что заплачу сколько скажешь. Для зелья нужны травы, камни, соки зверей? Я отправлю за ними людей хоть к черту на рога!

Женщина покачала головой и утомленно подняла руку, прося убавить тон.

– Но постой, ты сказала, что я бы перенес эту болезнь. Вот оно что! Я знаю, ты, ворожея, можешь навести такое. Будь я проклят Всевышним, но сделай это! Я переживу болезнь за отца. Я…

– Этого не потребуется.

– Заколдуй нас! – не унимался тот. – Возьми руку. Возьми хоть глаз, если такова плата!

– Да и никакая из меня не ворожея. Шестой десяток землю топчу, а такого поганого чаровства не видала. А что до лечения. Коль так хочется приковать старика к Яви, то поднесите-ка пару тазов воды, до пузырей прогретой на огне, крынку самогона покрепче, свежую просеянную золу, веревку да пилу однорукую с мелким зубом.

Глаза молодого человека испуганно расширились. Он отшатнулся, вопрошая, для чего ей перечисленные инструменты?!

– Так и станется, – кивнула она. – Это не мое желание. Но я удалю ему ступню и кисть руки. Удаление застойных частей подарит старику еще несколько дней на этом свете.

Розовощекий не выдержал, ринулся к женщине, схватил за грудки, сдернув со стула ее легкое тело. Знахарка и не изменилась в лице – равнодушно глядела перед собой.

– Думаешь, я позволю? Окаянное ты исчадие! Да лучше я убью тебя сей же…

Здоровяк в зеленой рубахе, что молчал до сих пор, опустил массивную ладонь на плечо друга и отвел в сторону отдышаться. Женщина медленно присела обратно, оправив съехавшие одежды.

– Ты ведешь себя очень дерзко для своего положения, – басовито объяснил здоровяк, еще придерживая за плечи взволнованного друга. – Не забывай, что ты не одна на этом свете, – не без подтекста посмел указать он. – Ты и твоя дочь живете в Талице именно с дозволения умирающего. Шестнадцать лет назад, когда ты явилась в эту деревню с калечным младенцем да без мужа, именно добряк Щука отстоял ваше здесь проживание. Прочие жители хотели прогнать тебя с твоим про́клятым дитя. Пойми, что всё серьезно. Этот человек, ты и твоя дочь – ваши души сегодня плывут в одной ладье. Коли у тебя есть силы спасти Щуку, сделай это, и мой господин будет признателен до конца дней. Если нет, то твои издевательства ни к чему. И будь уверена, они сполна вернутся тебе.

Краснощекий тем временем отступил в угол светлицы, приходя в себя.

– Он умрет, – безразлично произнесла женщина. – Уже сегодняшней ночью, а то и раньше, если не сделать то, о чём я говорю.

– Какое же это лечение – резать человека на части?! – снова сорвался молодой Щука.

– У него грязна кровь. Как я и указала, черная желчь сбилась в конечностях, мешая красной крови бежать.

Женщина подняла покрывало возле ног старца и продемонстрировала почерневшую ступню, а затем правую руку, указательный и средний пальцы которой начали приобретать такой же порфировый цвет.

Дальнейших объяснений не требовалось.

Мужи вышли прочь, захлопнув за собой дверь.

– Ты веришь ей, Лавр? – спросил младший, разглядывая гальку на грунтовой дороге, разогретой горячим солнцем этих краев.

– Как тебе сказать… я верю, что папа и правда умрет, коль ничего не сделать.

Всё же было странно слышать детское «папа» из уст этого бородатого силача. Он продолжил: – Да и, право слово, не ее вина, что из старика жизнь уходит. Девятый десяток. Иной раз и трое столько не живут.

Щуку младшего всё еще била дрожь.

– Она говорит болезнь. Болезнь, как же! Отец ни разу в жизни не болел. А если это именно она? Она сама навела на него порчу, а теперь просто издевается? Прямо сейчас испивает его душу! Ох, проклятье на наши головы за то, что мы не рассказали о чертихе, когда тут проходила миссия Белхибарского Собора. Уж они бы ее заклеймили, уж она бы у них всё…

– Я понимаю, Антон, что тебя страшит грядущее, но будь достоин отца и смело принимай рок, – не боясь устыдить, ответствовал Лавр. – Как завещал Велес, жизнь и смерть – равнозначные части бытия. Понимаю, как страшно верить ей, ведающей непонятные законы мироздания, но ты сам избрал ее мудрость.

– Наш монах учит, что грядет второе пришествие. Пророк вот-вот снова снизойдет на землю прямо с небес. Все умершие воскреснут, а все живые получат праведный суд. Но какой же вердикт ждет мою душу? – сдавливая деревянный крестик под сорочкой, говорил Щука младший. – Мне вечно кипеть в адском котле за этот сговор с приспешницей дьявола.

– Ты знаешь, что мне непонятны слова этого болтуна монаха из часовни. Мать рассказывала мне лишь о Белых Богах. Да и папа не признавал Пророка. Он, как и я, всю жизнь молился на одном колене. Он дитя Сварога Отца Небесного! В деревне, откуда я родом, ведающих матерей, ведьм, вовсе не почитали посланниками Сатаны, а наоборот уважали за древнюю мудрость, которую они берегут из колена в колено. Они считаются учениками самого Велеса, блюстителя тайных знаний на Явной земле. Мать верила, что Велес переводит души через Калинов мост, прямиком в Навь. Когда настанет день завершения твоего земного пути, вы с отцом встретитесь на той стороне. Так устроено. Вот это верю я. И папа.

– Но сказ говорит, что Ясного Велеса изгнали из божественного Ирия. Как раз за ведовство! За то, что раскрыл людям тёмные секреты мироздания. Даже Белые Боги не желали для людей этих знаний.

– Ты ищешь ответ в час нужды, но ответ приходит только в час смирения. Не забивай голову высокой материей – пуще заплутаешь. Антон, ты… ты готов?

– К чему?

– Я не хочу, чтобы ты дурно обо мне думал, но состояние отца… – он притих на этом слове.

– Знаю, брат, знаю, – Антон поднял руку и уложил на его великанское плечо. – Ты прав. Я решил ей поверить. Сделай, как она просит. Но скажи, чтобы не смела начинать без меня. А я покамест отправлюсь на это клятое собрание совета.

– А чего так опасливо? – подтрунивая, спросил Лавр, а потом обратился ласково: – Антон! Ты потомок Великих Героев! Не говоря, что сын самого Щуки Талицкого. Не страшись каких-то деревенских пустомель.

Антон вымученно улыбнулся:

– Поверь, есть в нашем деревенском совете пара страшных людей.

– Думаешь, будут проблемы?

– Кроме толкотни воды в ступе? Думаю, жадюга-землевладелец таки осмелится поднять вопрос о переизбрании старосты.

– По́лноте. В Талице любят Щуку, никто против него не скажет. Я побуду с папой, а ты иди да покажи им там!

* * *

Антон прошел по залитой солнцем улочке, по пути раскланиваясь с жителями этой оживленной деревни.

– Гой еси, Антон, – уважительно сказал встретившийся по пути плотник. Он крепко и сочувственно пожал ему руку и прихлопнул по плечу.

– Доброго дня, Антон, – сказала Евдокия Мелентьевна. Хоть и старенькая она была, а при виде Антона, поднялась с лавки, отбив поклон. Антон уж сто раз просил ему не кланяться, чай не барин, но старая Евдокия давешнюю доброту Щуки старшего помнила и сына его, как продолжателя отцовского дела, почитала.

Антон остановился у большой, даже роскошной избы. Что ж, у мельников других не бывает. Золотистая древесина, резной гребешок под крышей, ажурной резьбы наличники.

От волнения перед грядущим Антон взял себя за гладкий подбородок большим и указательным пальцами. Брился он не в угоду нелепому западному обыкновению, какое, к примеру, исповедовал упомянутый землевладелец, а силу того, что своя борода у него росла, прямо сказать, постыдная: жидкая и без курчи, точно у ордынцев, хотя иного внешнего сходства с ними Антон не имел.

Все знают: жидкая бороденка – знак вырождения. То-то дело Лавр! Антон ему по-белому завидовал. Вот кому ушла сила рода: медвежьего цвета, от уха до уха, кудрявая, густая, хоть в косы из нее заплетай.

Антон толкнул дверь мельницкой избы, миновал сени, где его поклоном в пояс поприветствовала жена хозяина дома, а затем, через массивную дубовую арку, шагнул в светлицу.

За столом, вдоль окон с белыми занавесками, сегодня восседал совет деревни Нижняя Талица. Состоял таковой из пяти высокоуважаемых старожилов. Впрочем, по части возраста больной старик в доме неподалеку превосходил каждого хотя бы на одно колено. Одежды собравшихся были незатейливы, сразу было ясно, что здесь нет никого из высоких сословий.

Жилистый кузнец, стяжатель старых порядков и истовый последователь Сварога, сидел в черных мешковатых штанах и асбестовом фартуке, заброшенном на голый торс. По блестящей шее было понятно, что он лишь недавно оборвал работу, чтобы поучаствовать в сходке. Мельник, хозяин дома носил белую льняную рубаху с красной вышивкой на поясе и рукавах; по такому же образу был скроен сарафан его жены, что обслуживала скуповатый стол, и косоворотки аж семерых детей-погодок, которые и без того были похожи один на другого.

Справа сидел тот самый землевладелец с собранными на груди руками. Сам недвижим, будто в камне вырезан, глаза серые и цепкие, как у гадюки. Этот предпочитал дублет светло-коричневого оттенка с кожаными вставками, какие сейчас в обыкновении на западе. Носил усы подковой, а бороду, пусть и густую, брил начисто – басурманин, что с него возьмешь? Сидел он рядышком с монахом.

Монах в своей снедающей скромности именовал себя никчемушным почитателем Пророка. На людях он не смел вкушать ничего изысканнее постных щей и черного хлеба. Истово исполняя канонические обряды и говения, он не уставал клясть себя, а за одно и всех вокруг, за врожденную греховность и слабое тело, требующее излишеств. Антону этот щебетун вовсе не нравился: такой уважаемый чин носит, грамотен, столько тайных свитков прочел, казалось бы, глубже всех смертных должен суть вещей просматривать. У самого же глазенки юркие, заискивающие, подталкивает люд не к праведной жизни, а покрупнее пожертвование сделать. Церкви и прихода в Талице, конечно, нет, только деревянная часовенка на отшибе, но освящена по всем правилам служителями Белхибарского Собора, чем местные до известной степени гордятся.

По правую руку от монаха восседал купчина в синем в крапинку кафтане.

Закрывал сходку мытарь, сборщик податей и налогов. Этот членом совета не являлся, однако присутствовал на собрании по долгу службы. Пожилой сударь с постным лицом примчался аж из Белхибара, столицы этого края. Там же престол столбового бояры Зайца, который и является держателем доброй части земель Юго-Западного края.

Ах, славный Юго-Западный! Самый своевольный из семи краев Княжества. Если, конечно, не считать диких Северных Земель, где кроме призраков и дикарей вовсе никто не живет. Самый спорный из-за отношений с соседями. Самый беспокойный, если поглядеть на противоборство молодого крестопоклонничества с неканоническими, как их теперь называют, ученьями Белых Богов. И самый богатый, если посчитать только доходы от земледелия.

Присутствие мытаря объяснялось тем, что предстояло в том числе решить вопрос о размере оброка на грядущую осень.

Все устремили взгляды на вошедшего Антона.

– Можем начать? – осторожно осведомился у него мельник.

Тот кивнул и неохотно занял место старосты Щуки во главе стола.

– Что ж, – землевладелец наконец-то отмер и нетерпеливо пригладил ус. Решив, что вправе говорить первым, он приступил с формальностей. Во-первых, вознес пылкий хвалебен Светлым Богам, не замечая, как при этом сверкают огоньками черные очи кузнеца. Кузнец, конечно, ни на малость не верил в искренность прозвучавших слов. Затем беспринципный землевладелец возблагодарил Господа Бога, учтиво переглянувшись с монахом. Поклонился мытарю и, осенив себя знамением, пожелал доброго здоровья бояре Зайцу, а потом, конечно, и великому князю Василию Дмитриевичу, да светится имя его. Завершил благодарностью в адрес мельника, который согласился принять собрание.

– Имеется масса дел, скопившихся за время бездействия старосты. Как и водится, каждому следует изложить свое дело совету, – проговорил землевладелец, а Антон пока что потерялся в своих мыслях.

На повестке стояли рядовые вопросы: об отстреле опасной дичи вокруг деревни (ее что-то развелось уж очень много, особенно волков), о расширении полей на будущий год, определении культур, которыми будут засеваться поля, о размере содержания часовни, кладов и других общинных построек, о битье дороги до соседней деревни.

Вопросы решались тяжело, многие откладывались до следующей сходки.

Наконец слово дали скучающему сборщику налогов. И конечно, его вопрос предстоял быть самым неприятным. Говорил сударь с выраженным придворным наречением, протягивая ударные гласные.

– …А придворные звездочеты ждут, что этот год выйдет богатым на урожай! Его княжеское Высочество предъявляет ко своим боярам великие требования. Не забывайте, в ту осень, в связи с неурожаем, бояра Заяц милостиво снизил оброк на Талицу, дабы обеспечить благосостояние вашего обиталища. Но казна после кровопролитной войны с восточной ордой алкает! Посему быть, – мытарь нерешительно свел вместе долговязые кисти рук, – ваш досточтимый бояра спускает вам требование об уплате оброка в размере, равном прошлогоднему… умноженному на три.

Предложение было встречено возмущением каждого члена собрания. На три! А они еще обсуждали открытие льняной артели и битье дорог. Куда там, теперь бы с голоду не помереть!