– Ведьмовство ведь это, не иначе! Может, и Карис теперь проклят – ближе всех ведь подошёл и сосну эту клятую рубил, кровь и смола на руки ему попали – вон, всё из-под ногтей чистит, уж всю кожу соскоблил! Думаешь, помрёт к утру, а на новую луну помертвяком встанет да плоть живую жрать начнёт, а?
– О таких врачках я думать буду, когда из ума выживу, – хмыкнула Тшера.
Пристыженный купец потупился, залился краской, но тут скрипнула лавка в углу под Карисом.
– Думаешь, если ты ничего в жизни своей короткой не видала, то и врачки всё, ну? – пророкотал поднявшийся во весь немалый рост наёмник.
Засунув нож в подвешенные на поясе ножны, он медленной, тяжёлой поступью подошёл к Тшере, грузно опёрся о край стола обеими ладонями, шумно выдохнул настолько пропитанный брагой дух, что защипало глаза.
– У соседей моих, в Тисарах, девку задранную нашли. На веросерков думали – врачки, ну? Врачки. А девка пополам распорота, рёбра, что твой кошель, отворены и сердце вон из груди вынуто, ну. А у нас, в Малой Ульче, другую девку порешили – возвращалась по сумеркам от соседов через лесочек. И вот её я сам видел, своими глазами, вот этими вот, ну!
Карис с таким чувством ткнул себе в глаза, что чуть их не выколол.
– Задохлась девка! Я видел, как у ней в горло, уши и даже глаза набито земли, листьев да мха, что челюсть из лица вышла и рот порвался, ну! – Карис жахнул раскрытой ладонью по столу. – А теперь сосна эта клятая – новая врачка! Я, может, и не подымусь помертвячиной, но что ведьмовства в помине нет ты мне тут не трепи, иначе что же это такое, ну?! Не человечьих рук это дело, говорю тебе, а ведьмовских проклятий! Это ты не веришь, пока саму не коснулось, а чуть что – иначе петь станешь.
Тшера задумчиво побарабанила по столу окольцованными пальцами, припомнила жуткий крик, донёсшийся до неё ночью. В ведьмовство она не верила. Но и объяснения произошедшему пока не находила. Самой бы глянуть, что там да как. Девок замученных уж схоронили, но задавленного сосной наёмника вряд ли кто-то приберёт.
– От меня-то чего хотите? Сопровождения? – с лёгким пренебрежением спросила она.
– Да что с тебя… – хотел махнуть рукой Карис, но купец его перебил, резким жестом заставив умолкнуть.
– Она – Чёрный Вассал, не видишь ты, тупень деревенский?
– И что в ней, сила, что ль, боле моей?
– Толку-то с твоей силы? – Купец поморщился. – А у неё живые клинки, и голова на плечах с умом, не чета твоему.
Карис набычился, но спорить не стал.
– Пока… Пока на плечах, – проворчал он, отходя от стола.
Купец вернулся взглядом к Тшере.
– Было бы славно, кириа. – Он растянул подрагивающие губы в бледной улыбке. – Мы в Риль едем, недалеко. А в Талуни одним днём обернёмся, назавтра уж обратно, не задержим.
Тшера ещё раз побарабанила пальцами по столу, будто размышляя.
«Чем скорей соглашусь, тем меньше заплатят».
Скользнула взглядом по мальчикам, украдкой поглядывающим на неё из-за дальнего стола, за которым примостилась и хозяйка, на Кариса, вновь засопевшего в углу и тут же спрятавшего глаза.
«Наблюдает. В сопровождении тоже заинтересован, а спорил, чтобы своей цены не уронить. Явно хозяйка меня в провожатые сосватала и себе монетку за рекомендации получила».
– Мы заплатим, кириа, хорошо заплатим! – пообещал купец.
Тшера вздохнула, словно без особого желания поддаваясь на уговоры.
– За комнаты, еду и двадцать золотых монет сверху, – кивнула она.
Вежливо-просительная улыбка купца тоскливо обвисла уголками. Тшера состроила благородную мину.
– Уступлю пять монет, если покажете мне ту сосну.
– Я… сам тебя отведу, – пересилил себя купец. – Только близко подходить не заставляй. Там кусты вокруг, я за ними останусь и смотреть не буду.
– Не смотри, твоя воля.
…Весь оставшийся день Бир, вместо того, чтобы отдыхать на мягкой перине, как мечтал, всё переживал да зудел у Тшеры над ухом.
– Мы монет достаточно наварили, Эр, не бестолково ли к сосне той лезть?
– Денег много не бывает, – лениво отмахивалась Тшера. – Сегодня густо, завтра пусто. Да и работы на один чих – до Риля доехать. Мы б и сами туда направились, так чего бы за монеты не съездить?
«И любопытно, что ж за сосна такая кровожадная».
– Ай, вдруг тебя она тоже?.. Ну… Того? – Бир беспомощно похлопал глазами, глядя, как Тшера разыгрывает на лице недоумение. – Э-э-э-ть! – изобразил он «страшное» руками, не в силах сказать это в голос.
– Нет.
– Отчего же?
– А я не буду… – «Ссать на неё». – До ветру на неё не пойду. Ведь этим же наёмник занимался, когда сосна его, – Тшера передразнила Биров жест, – эть!
– Так ведь девки те, из Тисар и Малой Ульчи, тоже ведь не до ветру…
– Так их и не сосна…
«Но всё же любопытно, откуда столько смертей таких загадочных, будто кто внимание привлечь хочет да страху на людей нагнать».
Бир не нашёл, что возразить, и озабоченно насупился в поисках новых доводов не ехать к прокля́тому дереву. Несмотря на все его старания, гружённый яблочным вином обоз с рассветом покинул Талунь и направился по дороге, ведущей через лес, а Тшера и Бир этот обоз сопровождали.
– Ай, что тебя всё как будто влечёт туда, где опаснее, – ворчал Бир. Теперь, сидя на кавьяле, а не на низкорослом авабисе, он возвышался над Тшерой и поглядывал на неё сверху вниз, словно добрая, но для виду сварливая нянька.
«Зато теперь в его тени от солнца можно прятаться».
– Всё по закоулкам каким-то разбойничьим ездим, теперь вот на мертвяка глядеть отправились…
– В неспокойных местах работы больше.
«А Вассалов – меньше».
Лес встретил их душистой прохладой и птичьим посвистом. На дороге сквозь кружевную тень плясали солнечные брызги, а густеющая по бокам чаща не казалась дремучей, не скалилась темнотой и неведомым страхом, но и купец со своими спутниками, и даже Биарий заметно напряглись. Тшера в обманчивой расслабленности полудремала в седле, поглядывая из-под черноты опущенных ресниц по сторонам и послеживая за купцом и его наёмником – бывало, что сами охранники сдавали своих нанимателей за бо́льшую плату лихим людям, и те подстраивали недоброе.
Доехали до места прошлой ночной стоянки: старого поваленного дерева на обочине, примятых кустиков черницы и круглой выжженной плешины, оставшейся от костра.
– Пойдём, кириа, отведу тебя к той сосне, раз обещал, – позвал купец, кивком велев остальным ждать на месте.
«Да я и сама бы нашла – по запаху».
С той стороны, в которую купец направил своего кавьяла, тянуло тошнотворной металлической сладостью. Ржавь под Тшерой насторожилась, но не голодным охотником, как настораживалась, учуяв дичь. Тшера расстегнула плащ-мантию и положила ладонь на рукоять Ньеда. Впереди, за лохматыми кустами волочарницы, стоял мерный зудящий гул – как над давно не чищенной отхожей ямой. Купец остановился, кивнул на кусты.
– Дальше я, кириа, не пойду, как уговаривались. Ступай, посмотри, раз любопытно. Увидишь, что не человечьих то рук дело. Я здесь тебя подожду.
Тшера взглядом велела следовавшему за ней Биарию остаться, а сама направила Ржавь в кусты волочарницы, свободной рукой отодвигая колючие ветки. Ржавь кралась по-кошачьи мягко, поджав уши, словно чуяла запах более грозного хищника, чем она сама.
«И то верно – не человечьих…»
Земля вокруг кривой сосны была взрыта длинными рубцами и пропитана кровью. Корни неуклюже выпростались наружу, причудливо закрутились и изломались, оттого дерево походило на дохлого паука-сенокосца. Несколько изгибов белели глубокими свежими щербинами от топора и плакали тягучей подсыхающей смолой.
Человеческое тело они изжевали, измяли, выкрутили до такой степени, что лопнули и череп, и кости, и кожа, и мышцы, вытекли глаза. Корни втиснулись глубоко в плоть, смололи её, превратили в запёкшуюся бурой коркой массу, вокруг которой басовито гудел мушиный рой. И только одна рука, сумевшая высвободиться из деревянной хватки или попросту в неё не попавшая, осталась почти невредима. Пальцы всё ещё сжимали добротный нож, глубоко всаженный в корень, пережимавший раскуроченную грудь, а сквозь сеть из ручейков крови и смолы, сквозь прорехи изодранного рукава, с могучего плеча на Тшеру смотрел огромный татуированный паук.
Перед глазами вспыхнуло и на миг потемнело, как бывает, когда бьют кулаком в нос. Дыхание оборвалось на вдохе.
«Виритай?»
Сердце провалилось куда-то в живот, и скрутившиеся тугим узлом кишки защемили его едва ли не крепче, чем корни клятой сосны – мертвеца.
«Виритай!»
Тяжело спешившись, Тшера подошла ближе и рухнула на колени, оказавшись лицом к лицу с тем, кто когда-то смотрел на неё так участливо и целовал так нежно.
«Никто больше так не целовал…»
Пальцы коснулись пропитанной кровью, заскорузлой бороды, нащупали в ней резную бусину. Сомнений не осталось.
«Виритай. Вот и свиделись».
Тшера потянула бусину, но та вплавилась в кровь и волосы и не поддавалась. Подрагивающими пальцами она начала выпутывать бусину, придвинулась ещё ближе, давясь сладковатой вонью и горько-солёной слюной, стараясь не смотреть в пустые, багровеющие ещё не иссохшими сгустками глазницы. Её штаны на коленях напитались холодным и вязким, в носу щипало, под ногти набилось клейко-бурое, но бусина сопротивлялась, пока чей-то нож не отхватил её вместе с клочком бороды.
Бир сокрушённо посопел, убрал нож, обошёл вокруг дерева, озадаченно качая головой. Сначала осторожно потыкал в него кулаком, потом попинал. Напряжённо подождав несколько мгновений – не даст ли сосна сдачи – упёрся в неё плечом и покачал, пытаясь свалить, но она даже не шелохнулась – слишком крепко держалась оставшимися в земле корнями. Пропыхтев до промокшей рубахи, Бир оставил свою затею.
– Схоронить бы. – Он удручённо глянул на Тшеру. – Вот только как из корней его… ну… это… целым выудить? Пока дерево в земле, не сладить ничего…
Тшера, всё ещё сидя на коленях с зажатой в кулаке бусиной, посмотрела в ответ сухо и отрешённо. Потом медленно поднялась, занемевшие ноги отозвались покалывающей болью.
– Ничего. – Голос звучал особенно хрипло. – Ему уже всё равно.
Взобравшись на Ржавь, Тшера проехала сквозь кусты, и колючие ветки волочарницы до крови хлестнули её по щеке, но она не заметила.
– Да что ж вы там долго-то так, – запричитал поджидавший за кустами купец, – этак до ночи из лесу выбраться не успеем!
– Ай, примолкни, сердечный! – ласковым шёпотом, звучащим пострашнее любой угрозы, шикнул на него появившийся следом Биарий.
Дальше ехали молча. И до этого-то не болтали, а сейчас над обозом и вовсе повисло погребальное молчание, нарушать которое никто не смел, хоть никто, кроме Биария, не знал его настоящей причины. К закату лесную дорогу одолели и на ночлег остановились в низинке между двумя холмами, у ручья. Биарий, отогнав всех от котла, со знанием дела взялся за стряпню; Тшера осмотрела местность и поднялась на холм, примостившись возле замшелых валунов, где её сложно было заметить, а вот ей место стоянки и подступы к нему открывались как на ладони. Она раскурила трубку от прихваченной из костра головешки. Вдалеке над холмами ещё не истаял закатный отблеск, и небо светлело оранжево-жёлтым, переходящим в сине-голубой, а над головой было уже по-ночному чёрным.
«Где-то там всегда светлее, чем здесь».
Она выдохнула в ночную прохладу тонкую струйку дыма. Пальцы свободной руки продолжали перебирать резную бусину, почти очистившуюся от крови – бурое осталось лишь в самых глубоких завитках узора.
«Так же блёкнут и воспоминания, оставаясь отголосками звуков да запахов лишь в самых глубоких завитках сердца, пока жизнь перебирает-шлифует нас своими пальцами…»
Тшера поднесла бусину к лицу, но от той пахло лишь кровью, и то едва уловимо.
«Как от твоих разбитых губ, Виритай…»
«Эх, Шерай, – раскатился по венам до омерзения знакомый своим безразличием голос, – ты видела столько смертей, стольких убила сама, со столькими тешила свою похоть! Тебе ли горевать о безвестном наёмнике?»
«Чтобы мне во веки не слышать тебя, Астервейг», – сжав зубы, мысленно огрызнулась Тшера.
«Твоя воля. – В голосе прозвучала холодная усмешка. – Я плод твоего разума. Так вели мне умолкнуть».
В ответ Тшера лишь крепче стиснула зубы.
«Хм-м-м… – самодовольно протянул Астервейг. – Неужели у тебя нет власти ни над собственными мыслями, ни над собственными чувствами, Шерай? Какой же ты Чёрный Вассал?»
«Дезертировавший».
«Отступничество карается смертью, Шерай. Чёрный Вассал либо безупречен, либо мёртв».
«Если только смерти под силу избавить меня от твоего голоса – что ж, невелика цена. Но пусть это будет твоя смерть. Ведь таков удел отступника, да, наставник?»
Тшера выдохнула плотный терпкий дым, наблюдая, как он, причудливо извиваясь, поднимается в звёздную черноту. За правым плечом бесшумно возник Биарий. Постоял, подбирая слова, молча поставил возле Тшеры миску с густым ароматным варевом.
– С ягодами жгучки и корнем медового остроголовника. Как ты любишь… Ай, у купца от них весь рот печёт, сказал, что я дурак и не умею варить.
– Ответь ему, что это он дурак и не умеет есть – только набивать своё брюхо.
Биарий счёл её ответ добрым знаком и уселся рядом, скрестив ноги. Какое-то время молчали. Трубочный дым лениво завивался на фоне небесной черноты, пряное варево в миске густело, остывая.
– Схоронить бы… – подал голос Бир.
– Купца? Эка он тебя обидел.
– Да не… Дружку твоего. Последнюю честь оказать.
Тшера тяжко вздохнула, ответила после долгой паузы:
– Ему теперь всё равно. Мертвецам всё равно.
– Но тебе – нет.
Бир повернулся, пристально глядя на Тшеру. Она краем глаза это видела, но не реагировала.
– Без прощания – как и без прощения, как и без последнего благодарства – тяжко. И не мертвецам это нужно, а тем, кто здесь остался.
Тшера разжала ладонь, посмотрела на бусину.
– Мне не за что его благодарить.
