С внутренней стороны лестницы, перехватывая руками металлические прутья, по выступающим краям ступеней спускались белокурый мальчик и кудрявая девочка. Под ними зияла высота трёх этажей сталинской постройки. Взрослые замерли, боясь окриком или просто резким звуком напугать детей. Первым спустился мальчишка, поднял голову, увидел взиравших сверху родственников и соседей.
– Анастасия Петровна, а зачем тут столько места пустого оставили? – спросил как ни в чём не бывало. Подъездное эхо подхватило: вили, вили, вили…
– Так ведь обещали, что лифт тут будет… – гулко, на весь подъезд, объяснила Петровна, а про себя подумала: «Надо бы поругать сорванца, несмотря что гости». Но вместо этого, облегчённо вздохнув, только и выговорила: – Ты бы, Миша, осторожнее. Всё-таки какая высота!
– Не… тут не очень высоко. Вот когда я на кедр залезал, там повыше было.
– Так ведь Танюшка ни на кедры, ни на какие другие деревья лазить не умеет. Так что давай договоримся: высоко не лазить, далеко не убегать. Ладно?
А вечером, когда детей уложили спать, Аннушка негромко постучала в дверь Сафоновых:
– Анастасия Петровна, мы тут стол накрыли. Может, зайдёте по-соседски? Анна с Иваном будут да вы. Посидим немного.
– Елена с Петром – как хотят, а я – вдруг Танюшка проснётся?
– Не за тридевять земель, через стенку – услышите.
Под уютным светом круглого абажура за накрытым столом мужчины выпили по рюмашке, по второй. Женщины, кроме Елены, пригубили портвейн. И разговор потёк сам собой. Разговаривали негромко, поскольку за небольшой дверкой в каморке, сооружённой строителями над аркой дома и приспособленной Кузьмиными под детскую, спали дети – и свои, и гости.
– Ты посмотри, строят и строят! – Геннадий кивнул в сторону окна.
И разговор завертелся вокруг строительных тем. Женщины переговаривались о чём-то своём. Вдруг Соловьёва Анна охнула:
– Ой, м… м…
– Где болит? Покажи-ка? – спросил гость. – Почечная колика. К врачу надо. Но вы не волнуйтесь, это очень больно, но не смертельно, хотя затягивать с лечением не стоит.
– Врач, поди? – кивнула Анастасия Петровна вслед Константину, помогавшему Ивану увести Анну.
– Нет. Но… жизнь его многому научила. – Аннушка тревожно глянула на Евдокию. А Петровна, задумчиво разгладив складки платья, негромко сказала:
– Да… кто бы сказал мне молодой, что останусь без своего дома, в чужой город уеду, а в моём доме в моём родном городе… чужие люди хозяйствовать станут.
– Мама, ну к чему ты всё это говоришь? И кому интересно? – Пётр недовольно положил вилку, резко звякнувшую о край тарелки.
– Ну отчего же? Анастасия Петровна про свой дом говорит, не про чужой. Многие теперь чужое своим считать не стесняются, – негромко, но чётко проговорила Евдокия.
То ли выпитая стопка помогла расслабиться, то ли выговориться очень хотелось, только Петровна не послушала сына:
– Я родом из Бийска. А там на улице Толстого стоит дом. В пору моей молодости улица Лесозаводской называлась. Дом этот до сих пор жильцы называют Сафоновским. Елене пришлось жить со мной в небольшом домике на соседней Кузнецкой улице, а наше семейное гнездо… – Анастасия Петровна вытерла глаза белоснежным платочком с вышитым уголком, – я ей показывала.
– Да, дом крепкий, двухэтажный. Я потом с его жильцами познакомилась. В него восемь семей поселили. – Елена вздохнула, отпила глоток чая. – А дворовые постройки частью развалились без присмотра, частью разобрали на дрова.
– Вот я и говорю: что недорого досталось, то не жалко потерять, – вздохнула Анастасия Петровна.
– Я, Пётр Ефимович, понять вашу маму могу, – одними уголками губ улыбнулась Евдокия, обернувшись на негромко хлопнувшую дверь. Это вернулся Константин. Иван остался с женой.
– Надо бы вашей соседке почки проверить. Ну да ладно. Слышу, вы тут разговор за жизнь завели? – усмехнулся в усы. – Давайте-ка, мужики, ещё по одной!
– У меня картошечка тушёная есть. Печка ещё не остыла, значит, и картошка тёплая, – засуетилась Анастасия Петровна.
– Аннушка, подложи-ка ещё капустки! – Геннадий хозяйским взглядом окинул стол.
– А я смотрю: туфли модные, костюм… По одежде судя, не очень на таёжных жителей похожи. – Пристроив на столе тарелку с картошкой, Анастасия Петровна аккуратно села на прежнее место. – Сами-то откуда будете?
– Геологи мы, Анастасия Петровна, рабочий класс! Элита, можно сказать! Снабжение в геологоразведке хорошее, заработки тоже. Так что возможности есть. Ну а сами-то мы… местные, сибирские. – И, повернувшись к мужчинам, добавил: – Может, перекурим?
Геннадий подошёл к окну, отдёрнул штору, открыл форточку. Положил на подоконник пачку папирос «Беломорканал», спички, рядом поставил пепельницу:
– Чем богаты.
Петро достал из кармана такую же пачку, а Константин – папиросы «Север».
Закурили, дым сизой струйкой потянулся в форточку. Через дорогу напротив окна за одним уже работающим заводом возводили другой, так что на фоне чёрного ночного неба загадочно и празднично продолжали сверкать огни электросварки.
– Вот этот завод уже начал шёлковую нить выпускать, – Петро кивнул на тёмный оконный проём, за которым через дорогу расположились заводские корпуса. – Перестанут женщины ночевать в очередях. А то вон прошлый раз втемяшилось маме и Ленушке домой ковровые дорожки купить, так сначала мать караулила, когда их в магазин привезут, потом три очереди занимала. – Пётр выпустил в окно колечко дыма. – Продавали по два с половиной метра в руки, а они решили три кряду в комнате постелить, значит, семь с половиной метров надо. Вот и стояла мать сутки в очереди, ещё и Танюшку прихватила с собой!
– Купила? – улыбнулся Константин.
Петро утвердительно кивнул.
– У нас в магазин геологоразведки тюль привозили. Моя Евдокия тоже прикупила. – Константин заулыбался, и от уголков его глаз разбежались лучики морщинок. – Только недолго радовалась.
– Что так?
– Ну посмотрел я – вроде крепкая такая тюль. Опять же ячея в самый раз. Да и за один заход что с ней станется? А сеть – где ж её возьмёшь? Вот и решил показать сыновьям, как с бредешком по реке ходить. Подумал, потом в этой же реке выполощем и вернём как ни в чём не бывало.
– Вернули? – от смеха Геннадий закашлялся, выпуская табачный дым.
– Тебе смешно, а нам тогда не до смеха было. Зацепили за корягу на дне. Я и так, и этак, и в воду залез отцепить – ни в какую. Одни клочки назад принесли, – и затянулся папироской. – Досталось, конечно, на орехи. Посмотрела моя Евдокия и, поджав губы, ушла ребячьи рубахи стирать. Дня три ещё стреляла в меня своими голубыми глазищами. Было б где, рулон бы той тюли ей купил, чем такой «обстрел» выдерживать!
– Ну, мужики, бросаем курить, пора за стол, – пригласил Геннадий. – У… да тут женщины из закромов бутылочку достали!
Елена ещё не оправилась от своей болезни, и Пётр проводил жену отдыхать. Аннушка тихонько звякала тарелками в кухонной раковине и что-то чуть слышно напевала себе под нос. Евдокия и Анастасия Петровна пристроились возле кухонного подоконника, о чём-то негромко переговариваясь. Трое мужчин остались в комнате одни. Выпили ещё по рюмке, повторили…
Константин отломил кусочек хлеба, посмотрел, прищурившись, положил в рот.
– Эх, какой же хлеб вкусный… – сказал, и что-то в его лице неуловимо изменилось. То ли морщины резче обозначились, то ли глаза потемнели. – Где там мои детушки? Живы ли, едят ли хлебушка вдоволь? – Отбросил со лба густую чёрную прядь волос.
– Так вон они, спят как сурки, – кивнул Петро.
Константин усмехнулся:
– Вернулся ли Артур с фронта? А если вернулся – невредим ли? Как живётся Эдику? Володьке? А тому, кто без меня родился? Ничего-то я для них сделать не могу! И руки свои подставить им не могу, чтобы поддержать, помочь… – Упёрся высоким лбом в крепкий кулак. – Три сыночка да жена четвёртым беременная была. Кто родился – сын ли, дочь ли? Не знаю. Где теперь горе мыкают?
Посмотрел на будильник, который в вечерней тишине чётко отбивал ход времени:
– Время идёт, а я бьюсь как рыба об лёд, без вины виноватый перед ними… – Заглянул в пустую рюмку.
Геннадий хотел было плеснуть водки…
– Не надо! – Допил из чашки остывший чай. – Легче от водки не становится, а вот злее становлюсь. – Перевёл взгляд на Петра: – Это вторая моя семья. Первую-то отобрали… – Налил чашку густой заварки. – Слабовато для чифиря. – Усмехнулся, вздохнул глубоко, задержал дыхание и, как бы решившись, продолжил: – Старшему сыну Артуру тогда седьмой год шёл. Второй – Эдик, пяти лет от роду. Младшенькому Владимиру только-только три года исполнилось, а жена моя, Екатерина, четвёртым ребёнком беременная ходила. Жили мы в Енисейске. Работал я тогда начальником продснаба. Зима тридцать пятого года холодная, лютая была. Да и откуда ей в Енисейске тёплой быть?! Неподалёку от нас жила семья солдата… да что жила… с голоду помирали и женщина, и трое ребятишек мал мала меньше. Отца-то их в Красную армию забрали. А тут смотрю, реквизированная корова от бескормицы уже и на ногах стоять не может. Того и гляди околеет. У хозяина отобрали, корма не заготовили. Ну, отдал я той солдатке корову, только у неё-то на дворе сено оставалось. Говорю, додержишь до зелёной травки – своих детей от голодной смерти спасёшь и корову сбережёшь. А там вернёшь в хозяйство, летом корм для неё заготовим. Думал, по-хозяйски рассудил.
Константин замолчал, вглядываясь то ли в папиросный дым, то ли в своё прошлое.
– Заготовили? – попытался вернуть его к действительности Геннадий.
– А как же! Заготовили… чёрный воронок. Как-то вечером пришёл посыльный. Вас, говорит, Константин Александрович, завтра в НКВД вызывают. Всю ночь промучился. Понимал, что ничего хорошего не ждёт. Но даже представить утром не мог, что вижу своё семейство в последний раз.
– До суда арестовали?
– Не-ет. До суда допрашивали. А когда ничего не «допросили», вызвали ту женщину, которой корову на содержание поставил, и стали её при мне допрашивать. Она взмолилась, мол, дети малые дома одни уж третьи сутки. А ей говорят, ничего, мы их ещё вчера погулять на улицу выпустили. Вот подпишешь бумагу и иди, запускай их домой. А то что же ты за мать такая, детей поморозишь насмерть? На улице-то минус сорок.
– Подписала?
– Подписала.
– С детьми-то её как? Не знаешь?
– Не знаю. Только её тоже посадили… – Вздохнул, допил остывший чай. – Так и попал на Колыму, на прииск Водопьяновский. Десять лет с объявлением врагом трудящихся и конфискацией имущества дали. В начале тридцать шестого по морозцу отправили этапом.
– Про твоих-то, тех твоих, – мотнул куда-то в неопределённость головой Пётр, – ничего не известно?
Константин поправил двумя руками чёрные густые пряди с серебристыми нитями проседи:
– Ничего…
– Так, может, в розыск подать?
– Подал, Петя, давно подал. Первым делом, как только бумагу получил, что свободен.
– И что?
– Нашёл след Артура в одном детдоме. Оказалось, в другой перевели, а там говорят, после детдома в военное училище поступил. А дальше известное дело – служба. Так и шёл я за ним по пятам. Да бумаги – дело долгое. Жизнь быстрее течёт. Не успевал.
– А остальные… – Пётр кашлянул, голос охрип.
– Эдику в детдоме вообще додумались фамилию поменять. Я же враг, так чтоб знать меня не знал.
Он закурил, выпустил клуб дыма.
– Дальше след потерялся. Но ему в начале тридцать шестого года уже пять лет исполнилось, должен помнить свою настоящую, отцовскую фамилию, значит… и меня помнить… должен. – Затянулся табачным дымом, помахал рукой возле лица, чтобы развеять дымовую завесу. – А вот третьего сына и следов не найду. Мал был. Фамилию свою плохо выговаривал. Искал по детдомам созвучные – своего не нашёл.
– А жена беременная, Екатерина? Она как же?
– Была, а может, и сейчас где-то есть. Каково ей пришлось? Могу только представить – жена врага народа! Детей отобрали, по детдомам раскидали. Напал я вроде на след, но… рано, пока рано что-нибудь говорить. Суеверным стал, сглазить боюсь! – Повернулся к Геннадию: – Заговорил я вас?
– Время-то ещё – десяти нет. Часок-другой можем потолковать.
Рассказ затянулся за полночь. Аннушка прикорнула рядом с детьми. Анастасия Петровна и Евдокия вели на кухне у окна свой неспешный разговор. Мужчины то сидели за столом, то курили у форточки. А Константин, выбирая свободные места, топтался по комнате, выписывая зигзаги. Растревоженные воспоминания жгли его душу, выливаясь наружу житейскими подробностями человеческих страданий.
– Вот ты, Пётр, мать одёрнул. Мол, всё равно ничего не вернуть, так зачем душу травить?
Пётр хотел было что-то возразить, но Константин выдохнул облако дыма, поднял руку:
– Да понимаю я, опасаешься, как бы мать чего лишнего не сказала при посторонних-то людях. Это при мне то есть и моей жене. Да и я бы тебе про свою жизнь лишнего рассказывать не стал. Только устал играть в молчанку и жить без вины виноватым! Да и времена изменились.
– Изменились? На днях воронок из нашего дома ночью по тихой кого-то увёз. Я на кухне возле форточки курил, сам видел! Вот и подумаешь… – Пётр поднялся со стула, подошёл к окну, встал напротив Константина. – Тёща моя говорит, плетью обуха не перешибёшь! Я с морфлота пришёл. Семь лет под водой ходил, есть что вспомнить! Ершился, доказывал тёще что-то… И жизнь виделась такой… такой… Вроде две войны прошёл, а из подводной лодки жизнь совсем другой виделась.
– Ладно, ребята, ладно, перебудите ребятишек! – осадил пыл Геннадий.
– Десять лет на Колыме в забое золотишко для Родины добывал. Оправдали! И медаль за доблестный труд вручили. Да мне не жалко для России, для победы! Отпустили бы на фронт, хоть и в штрафбат. Просился, убеждал, что смогу бить фашистов лучше многих. А мне, мол, чем бить? Золото нужно. Война, расходы большие. Тут… воюй! Мне обидно за другое. Вот скажите, это десять лет потребовалось, чтобы разобраться, что урона государственному имуществу не причинил! Враг? Я враг? Понятно дело, что есть места, куда мало желающих ехать работать. Ну… пусть бы сказали: разобрались – не виновен. Но нужен в этом месте. Государство приказывает, тут тебе надо вкалывать!
– Хрен редьки не слаще, – пожал плечами Геннадий. – Всё одно на Колыме в забое.
– Ты бы видел тех, кто меня там, на Колыме, гнобил! Глянь на меня – бог силушкой не обидел, а то бы гнили мои косточки под деревянным крестом с табличкой-номером.
– Да не в том дело – враг, не враг. Но сам подумай, кто по доброй воле задарма на Север в мороз, в забой полезет? Прежде чем сказать: «Оставайся работать на Колыме», надо, чтобы ты туда приехал. Вот ты бы добровольно поехал? – И Пётр с прищуром взглянул на Константина.
– Ну, знаешь, Енисейск тоже не южные берега. И потом, у меня семья, дети малые…
– А у других кто? Щенки? И каждый так. А тут обеспечил охранников жильём, жратвой, автоматами – и порядок!
– Служат что в конвое, что в охране в большинстве отморозки! Откуда столько дерьма в России набралось? – Константин рассматривал папиросу так, будто она и была тем самым отморозком.
– В любом процессе жизнедеятельности есть продукты отхода. Вот такие «продукты» и пошли конвоирами в лагеря. А что мрут зэки… так новых поставят! Дёшево и сердито! – Пётр потряс начатую бутылку: – По граммульке?
– Да всё понимаю. Не дурак. Но я там был, я видел, какие люди гибли! А могли бы жить!
– После драки все мастаки кулаками махать. А тогда… немец прёт… что делать? Только туже гайки закручивать да пояса затягивать! – рассудил Геннадий.
– Немец попёр в каком году? А меня за хрен собачий загодя посадили!
– Так. Хватит! Одно дело детей, растерянных во время войны, искать, а другое… У меня за спиной тоже не щенята, – приподнялся Геннадий. – Давай, Петя, чтоб всё у нас хорошо было!
– Давай. За нас, за победу, за Родину, за Сталина!
– Петя? Ты что нас… за кого принимаешь?!
– За победителей. За Сталина – нравится он нам или нет! За генералиссимуса Победы! Это невеста должна нравиться, её надо любить, а генералу, войну выигравшему, воинская почесть положена!
– Мужики, ну как-то не по себе. Чувство такое, будто у стен уши есть. – Геннадий махом выпил стопку, обхватил обеими руками голову. А Пётр продолжил:
– Я тоже мог бы жить побогаче и есть повкуснее. Вот потому и не хотел, чтобы мать в воспоминания ударялась. Ходит потом как в воду опущенная, а я всё вижу, всё понимаю, да изменить ничего не могу! А теперь, честно говоря, не знаю – хочу ли? Дедов дом, конечно, жалко, но посмотри, какие заводы поднимаются?!
– А с чего ты, Пётр, взял, что при прежней власти тут бы так тайга и стояла? Может, заводы бы уже давно работали? И не на костях людских строились. – Мельком глянул на Геннадия. – Ладно-ладно!
Повернулся опять к Петру:
