Твои зловонные пороки.
И это, верь мне, наблюдают
Вокруг через твои упреки,
Обиды, раздраженье, злобу,
Как через вонь твоей картошки.
И будешь ты таскать до гроба,
Пока не подвернутся ножки,
Поклажу эту. Думай, друг мой,
Когда решишься на досаду.
Насколько нужен этот гнет твой?
А может устранить преграду?
Больше, чем деньги…
На скамейке в парке коммерсант сидел,
Весь в долгах погрязший, под ноги смотрел.
Впереди маячил разоренья срок,
И молил он бога, чтоб ему помог.
Вдруг, как будто с неба, перед ним возник
В твидовом костюме сухонький старик:
– Что-то вас тревожит. Чем могу помочь? –
Выслушав беднягу, удалился прочь.
Только перед этим передал он чек
На полмиллиона – добрый человек.
Через год «забились» встретиться опять.
Чтобы коммерсант смог тот долг отдать.
Дома развернул он этот документ
И вот тут-то понял важности момент.
Подпись «Джон Рокфеллер» силы принесла
Страсть и вдохновенье в сердце разожгла.
С новой мощью в бизнес коммерсант нырнул
За полгода с пользой весь доход вернул.
Чек, как обережье, целый год лежал
В сейфе под замками и момента ждал.
Снова парк, скамейка, коммерсант сидит
А к нему на встречу тот старик бежит.
Только к удивленью, в след за ним пришла
Впопыхах от бега старика жена.
– Сударь, извините, муж мой не в себе.
Тридцать лет, как бродит ветер в голове.
Прости бог, Рокфеллером, представляясь всем,
Каждого спасает чеком от проблем.
Коммерсант вдруг понял, что его спасли
Не его купюры, что в прибыль приросли,
Не фиктивный вексель, что весь год хранил,
Вера с убежденьем в то, что хватит сил.
И раз сам Рокфеллер стал вам доверять,
То кредит доверья надо оправдать.
Две Иволги и Ворон
Две Иволги сидели на суку,
На дереве, что на опушке леса.
А в чаще разливаясь, сходно роднику,
Звенела птица формы музыкальной пьесы.
Едва закончив выводить сонату,
На фугу шансонье переключилась.
А вечером в преддверии заката
Симфонией заливистой забылась.
А Иволги наслушавшись концерта
Себя сравнить с певицею решили.
– Да-а, хоть я возраста слепая жертва,
И на мои концерты приходили. –
Сказала птичка, что постарше.
– Ах, как я пела громко и красиво.
И не было в лесу мелодий краше,
Что горлышком своим я выводила.
– А я свой голос берегу покуда
Нет зрителей меня достойных.
Ведь он подобен изумруду
В огранке веданий духовных. –
Сказала та, что помоложе.
Их разговор подслушал Ворон:
– Скажи скорей, на смертном ложе
Ты будешь каяться, что скоро
Свой голос все же потеряла,
Но пела от души повсюду?
– Ничуть! Я только и мечтала
Дарить любовь и счастье людям
И птицам, и всем-всем повсюду.
И было это так чудесно!
Нет, никогда жалеть не буду,
Что пела всем и повсеместно. –
Сказала Иволга постарше
А Ворон произнес: – Вот, видишь,
Пой песни, арии и марши
Пока летаешь, слышишь, дышишь…
Ведь в этом счастье и смысл жизни:
Покуда жив – «петь в полный голос».
И Иволга взлетела в выси,
Чья в ущемленьи была городость.
И залилась на весь лес трелью,
Поди хрусталь звенел так нежно,
И проводила колыбельной
День в сон блажено-безмятежный.
Змея в огне
Мудрец увидел, как змея корежится в костре,
Тут он схватил ее за хвост и вынул из огня.
Но видно не слыхала та о чувствах и добре,
И укусила старика в волнении шипя.
От боли взвыл старик и вновь змея в костре лежит
Прощаясь с жизнью, только вновь на помощь к ней идет
Мудрец и палкой в этот раз достать ее спешит.
И наблюдая, как змея в укрытие ползет
Безусый отрок вопросил поступку удивясь:
– Зачем спасать опять того, кто руку укусил?
Без уваженья уползла, ушла не извинясь…
Неужто ты ее, мудрец, не судишь и простил?
– Как осуждать того, скажи, кому судьбой дано
Кусать, шипеть и тем себя в природе защищать?
Мне ж по природе добрым быть судьбою суждено
И потому я не хочу природе изменять.
Да, жизнь дарует иногда упреки и пинки,
Не обвиняй контекст вокруг и не черствей душой.
Важней всего хранить добро, что у тебя внутри
И помнить, что в любой беде есть выбор за тобой.
Признание в любви
Что есть любовь и как же в ней признаться,
Чтоб не отторгнуть веры огонек,
Чтоб не было причин в ней сомневаться?
Для вас сей сказ и жизненный урок.
На дереве воронья пара восседала,
Что вместе прожили свой птичий век
И чрез окно за ходом фильма наблюдала
Бразильского, что смотрит человек.
– Ты погляди, Старик, какая тут любовь пылает.
Ах, сколько страсти, нежности, красивых слов!
Мне кажется, так в жизни не бывает…
Вот, ты, уж лет как сто, не молвил про любовь. –
Ворона Старая с упреком прокряхтела.
– Так может уж признаешься в любви?
Ведь я с тобой весь век жила, старела,
А где же серенады страстные твои?
И Старый Ворон кашлем вдруг зашелся…
– Ну вот, не будет песни про любовь… -
Обиделась Ворона, но уже завелся
«волчок» упорства и спросила вновь
Она: – А может ты станцуешь?
И в танце чувства выразишь свои,
Меня чрез грацию и легкость очаруешь
И в тот момент признаешься в любви?
Тут Старый Ворон крыльями захлопал
И попытался сделать гран батман,
Но лишь по ветке неуклюже топал
И вниз упал, как старый чемодан.
– Ах, господи! Да-а, падаешь ты знатно, –
Ворона всхлипнула, – Так может мы тогда
Перфоманс сотворим, чтоб стало всем понятно,
Что любишь ты меня вовек, как никогда?
– Что делать надо? – Ворон навострился.
– Есть у лебяжьих пар такой закон:
Коль век жены к закату устремился,
То вместе с ней на смерть идет и он.
Как камень с высоты летит на землю…
Вот, то любовь, сквозь жизнь и на века…
Такому я признанью в чувствах внемлю…
Давай, я мертвой притворюсь слегка.
На землю лягу, словно умирая,
А ты, как лебедь – камнем вниз слетишь?
И убедительно так дохлую играя,
Она под деревом затихла словно мышь.
Но в тот момент Облезлый Кот Ворону заприметил
И был готов уже к прыжку вперед,
Как нападенье ворона нежданно встретил.
Казалось, он котяру загрызет.
Клевал глаза, царапал нос и спину
И бился за жену, как бравый мушкетер.
И кот сбежал, за горизонтом сгинул.
Никто доселе не давал ему отпор.
