— Почему ты не сделал этого раньше? — задаю я вопрос, за который сразу же начинаю себя презирать.
— Было опасно держать тебя в замке. Тогда никто не был готов к тому, чтобы король признал своего бастарда, тем более дочь. Сейчас другие времена.
— И другие обстоятельства, — добавляю я.
Хилай вновь сцепляет руки и неотрывно смотрит на меня таким знакомым, но таким чужим взглядом.
— Я бы правда хотел все исправить, — тихо говорит он. — И сделать это гораздо раньше, Халеси.
Я поджимаю губы и отвожу взгляд. Могу ли я доверять моему отцу? Могу ли я доверять королю? Ответов у меня пока нет, хотя в груди все предательски сжимается. Одно знаю точно: я выберусь из гарнизона. Выберусь из клетки, в которой провела восемь долгих лет.
— Но как примут остальные такую новость? — я окидываю взглядом комнату. — Не буду ли я в опасности здесь?
Хилай улыбается. Впервые с того момента, как я пересекла порог его кабинета. Но эта улыбка пугает меня сильнее, чем ледяная маска спокойствия.
— Тебе не нужно об этом переживать, — мягко говорит он. — Это моя забота, и я уже все продумал. Через несколько дней я объявлю о своем решении и представлю тебя двору. А затем ты уедешь из Грагоса. Народ примет тебя гораздо быстрее, если ты выйдешь замуж и послужишь нашему королевству на благо.
Выйдешь замуж.
Послужишь нашему королевству на благо.
Хилай никогда не станет мне отцом, пока он король Грагоса. Король ищет выгоду во всем.
Я убеждаю себя, что мне все равно. Чем дальше отсюда, тем лучше. Я заталкиваю обиду куда подальше. Лучше никакого отца, чем тот, который позволил мне провести столько лет в гарнизоне. Надеюсь, я не попаду в руки к человеку хуже, чем те, что держат меня здесь.
— Я нашел для тебя прекрасную партию, — продолжает Хилай. — Уверен, что вскоре ты обретешь свое счастье. А вместе с тем, ты послужишь своей стране, как истинная дочь короля. Этот союз очень важен для Грагоса, особенно в такие непростые времена.
Скорее всего, прекрасная партия в понимании Хилая — это не доброта, красота и прочие важные качества супруга для любимой дочери. Для короля важна лишь выгода, которую он получит. А для меня важна выгода, которую смогу получить я: убраться из гарнизона. Каким бы ни оказался мой будущий муж, сомневаюсь, что он хуже наемников, хуже чужой крови на руках, хуже петли, что стягивает горло и вынуждает подчиняться. Подчинение или смерть — вот и весь выбор. Мне нужно, чтобы выборов стало больше.
И сейчас для меня важна только одна вещь.
— Куда я поеду? — спрашиваю я.
Губы короля растягиваются в улыбке. По спине пробегает холод.
— В Тард.
Королевство Тард располагается на юге. Грагос и Тард на востоке разделяет горный хребет, а на западе — Шорк. И у края горного хребта три королевства встречаются в одной точке.
Я улыбаюсь в ответ. Чем дальше отсюда, тем лучше.
Вечер медленно опускается на город, когда я возвращаюсь в гарнизон. Сегодня здесь полно народу. Все площадки для тренировок заполнены. Отовсюду раздается лязганье железа. Чьи руки не заняты мечом или луком, заняты игрой в кости. По двору бесконечно снуют люди.
Я стараюсь пробраться в свою комнату незамеченной.
В комнате пусто. Миата, скорее всего, сидит в столовой в компании многочисленных тарелок с едой.
Заперев дверь на засов, я дважды дергаю ручку, а затем поворачиваюсь к небольшому окошку и окидываю взглядом нашу скромную обитель. Две кровати, прижатые к стенам, стол у окна, два сундука, два табурета и полка над камином. Вот и вся комната.
Это моя последняя ночь в гарнизоне.
Я открываю сундук и перебираю одежду. Вряд ли что-то из этого мне понадобится. Со дна я достаю все самое ценное: травы, аккуратно разложенные по мешочкам, и склянки с микстурами и ядом. Нахожу несколько монет, спрятанные среди рубах, и пару камней.
Рядом со мной на полу образуется кучка вещей. Я складываю одежду обратно и закрываю крышку.
Отодвинув сундук, я добираюсь до тайника в полу и достаю мамин кулон. Подношу его к окну и долго смотрю на него. Изящную серебряную цепочку украшает лунный камень. Если повернуть его на солнце, внутри камня появляется голубоватый отблеск.
В нерешительности я кручу кулон в руках. Хочу ли я напоминание об этой жизни? А смогу ли я забыть ее? Я сжимаю камень в ладони, а затем отправляю его в сумку, к склянкам и монетам.
Миаты все нет. Я хожу из угла в угол и нарезаю круги по нашей комнатке. Через маленькое окошко проникают лучи закатного солнца и оставляют на полу и стенах яркие полосы света. Чем дольше не приходит Миата, тем сильнее стены начинают давить на меня, словно комната еще сильнее уменьшается в размерах.
Я прячу сумку в сундук и выскальзываю в коридор. В последний вечер в гарнизоне мне хочется попрощаться не только с Миатой.
Пройдя через небольшой двор, я сворачиваю направо. По этому пути я ходила тысячи раз. Я бы смогла пройти здесь в полной темноте. Ноги сами ведут меня к башне целителей, что стоит у южных ворот гарнизона. Раньше башней пользовались часто, но тяжелый подъем мало подходил раненым гвардейцам, поэтому лекари переместились в соседнее здание, а башню оставили для заготовки целебных трав и настоев.
Возле крыльца я останавливаюсь и смотрю вверх, вновь прося у Богов сил.
Я захожу внутрь и поднимаюсь по винтовой лестнице. Все здание пропитано ароматом алоэ, календулы, мяты, ромашки, шалфея, чабреца и десятками, а может, и сотнями других растений. Запахи сливаются в один, если не прислушиваться и не пытаться отделить что-то одно.
Я поднимаюсь до конца лестницы и останавливаюсь, чтобы перевести дух. В помещении, прямо под крышей, пусто. Сюда добираются только запахи трав и солнечные лучи.
Я подхожу к окну и упираю ладони в каменный подоконник.
Столица простирается прямо передо мной. На горизонте уходящий день оставил широкими мазками желтые, оранжевые и розовые полосы. От вида на закат все тревоги покидают мои мысли. Остается только это мгновение, эти несколько минут в тишине, когда вокруг никого нет, когда все люди остались внизу.
Теплый летний ветер касается лица и волос.
Завтра на рассвете я уеду отсюда, а эта башня будет все так же стоять здесь и хранить воспоминания обо всех горестях моей жизни. Восемь долгих лет она слушала меня. Вся злость, вся радость, все отчаяние и вся надежда остались здесь, на вершине. Сколько раз я смотрела вниз, размышляя, ради чего я продолжаю бороться? Вид на закатное небо давал мне веру в то, что однажды я буду провожать солнце свободной.
— Халеси, — знакомый голос вырывает меня из раздумий. — Ты там?
Я подхожу к лестнице.
— Здесь, — Мой голос разносится по башне, отскакивает от каменных стен и эхом возвращается.
— Я сейчас поднимусь, — отзывается Миата.
Я сажусь у стены, прямо на холодный каменный пол, и поджимаю колени к груди. Голова Миаты появляется в проеме. Ветер отбрасывает ее светлые волосы назад.
— Мне будет не хватать тебя, — поморщившись от холода, Миата садится рядом со мной. — Но приятно, что башня будет целиком в моем расположении.
— Ты уже знаешь?
— Кассиус сказал. Еще добавил, что отрежет мне язык, если я проболтаюсь, — она поворачивает ко мне голову. — Он заходил и оставил для тебя одежду. Поздравляю, ты теперь помощник лекаря.
Я поднимаю брови, а затем ухмыляюсь. Разумеется, король не может признать свою дочь, а затем объявить, что все это время я жила в гарнизоне и убивала людей, зато может сказать, что я жила в гарнизоне и лечила людей.
— Ты не говорила, что ты дочь короля, — Миата щурит глаза. — Ох, прости, наверное, стоит теперь обращаться к тебе Ваше…
Я толкаю ее в плечо, не дав закончить предложение, и она валится набок, громко смеясь. Я улыбаюсь, наблюдая, как Миата садится и вновь прижимается спиной к стене.
Несколько минут мы молчим, смотрим, как оставшийся краешек солнца исчезает за горизонтом. Небо разгорается все сильнее. Мягкий оранжевый свет озаряет наши лица и стены помещения. Я сижу на каменном полу, но вовсе не чувствую холода в это мгновенье.
— Я не говорила, потому что в этом не было смысла, — я нарушаю тишину. — Я незаконная дочь короля, который оставил меня на воспитание гвардейцу. В гарнизоне это был бы лишний повод обратить на себя внимание, а это худшее, что могло случиться, особенно когда ты наемник. Поэтому я предпочитала никому не говорить.
Миата берет меня за руку и сжимает мою ладонь.
— Ты же будешь навещать меня?
Я сжимаю губы. Видимо, не только солнце может подарить надежду. Самую сильную надежду дарят люди.
— Через несколько дней я уеду из Грагоса. Хилай… король выдаст меня замуж ради выгодного союза.
Голубые глаза Миаты округляются, а затем ее губы растягиваются в широкой улыбке.
— Я бы многое отдала, чтобы посмотреть на тебя в свадебном платье, — с ухмылкой говорит она. — Умоляю, скажи, кто этот везунчик.
Я разрываюсь между желанием снова толкнуть ее и закатить глаза. В итоге решаю не делать ни того ни другого. Я смотрю на Миату, и горькое осознание сдавливает грудь. Возможно, я вижусь с ней в последний раз. Последний раз мы сидим на вершине башни, в последний раз вместе ждем, когда погаснет солнце.
Я смотрю в окно. Закатное небо уже начало темнеть. Мысленно я обращаюсь к небесам и прошу у них маленькую просьбу, а затем поворачиваюсь к Миате.
— Это наследник короля Тарда, — отвечаю я.
Ее круглые глаза становятся еще шире. Миата прижимает пальцы к губам в тщетной попытке скрыть улыбку. Я уже готова толкнуть ее еще раз.
— О, небеса! — восклицает она. — Простите, Ваше Величе…
Я не даю ей договорить и толкаю ее в плечо. Падая набок, Миата разражается смехом, таким заразительным, что я смеюсь вместе с ней.
Таким я и запомню наш последний вечер на вершине башни.
Глава 5. Тизерия
Странно, но в теле не осталось боли.
Я лежу с закрытыми глазами, боясь пошевелиться. Я страшусь, что, если сделаю хоть малейшее движение — пытка вернется. В комнате тихо, слышно лишь монотонное движение стрелок часов.
Я сосредотачиваюсь на слухе и дыхании. Медленно вдыхаю и выдыхаю. Чувствую аромат чистого постельного белья, словно его только высушили, и кровать застелили пять минут назад. Запахи окутывают меня. Дерево, лак, лен и бергамот. Они становятся все ярче. Мне удается различить их по отдельности. Обонянию удается уловить даже запах краски на страницах книг, стоящих на полке.
Где-то вдалеке раздаются торопливые шаги. За окном ухает сова. Мой слух улавливает то, чего не могут увидеть глаза.
Возможно, у меня просто разыгралось воображение. Мне хочется рассмеяться, но я тут же вспоминаю о жгучей боли и не решаюсь даже открыть рот. То спокойствие, в котором я нахожусь, кажется нереальным, но мне не хочется терять его.
Кто-то в комнате шевелится, и я слышу:
— Тизерия?
Я замираю. Страх приковывает меня к кровати так крепко, что я даже не дышу. Голос кажется мне знакомым, но я никак не могу вспомнить, кому он принадлежит.
— Тизерия? — вновь зовет меня бархатный голос.
Открыв глаза, я вижу резной потолок, деревянные балки и балдахин из струящейся ткани. Меня переместили в другую спальню.
Я медленно шевелю пальцами и застываю, ожидая очередную волну боли, но ничего не происходит. Я чувствую лишь мягкое прикосновение шелковой сорочки к телу. Я медленно сажусь.
Бархатный голос принадлежит Харуну, который сидит в кресле напротив кровати, положив локти на колени и подавшись немного вперед. Наши глаза встречаются, и я прижимаю край одеяла к груди. Харун отворачивается в сторону завешенного шторами окна.
— Не бойся, Тизерия, ты в безопасности, — мягко говорит он. — И здорова.
Постепенно воспоминания о последних днях возвращаются ко мне. Я в Старесе, а мужчина, сидящий напротив моей постели, — мой муж, граф Грейкасл.
— Что с твоими глазами? — спрашиваю я и вздрагиваю от звука своего голоса. Он кажется непривычно мелодичным.
Харун поворачивает голову, и я вновь вижу его ярко-алые глаза.
— Так происходит, когда мы пьем человеческую кровь, — объясняет он. — Чтобы обратить тебя, мне пришлось выпить твоей крови.
Харун встает, берет висящий на спинке кресла халат и подходит ко мне.
— Пойдем, я кое-что тебе покажу.
Я отбрасываю одеяло и поднимаюсь на ноги. Получается легко и быстро, словно мое здоровье не просто вернулось, но и увеличилось в несколько раз. Харун помогает мне одеться, и я следую за ним.
Зоркие глаза подмечают каждую деталь в комнате. Шторы из зеленого бархата плотно закрыты, несколько ламп освещают спальню. Какое сейчас время суток, остается лишь гадать. Деревянные полы почти полностью покрывает мягкий ковер с причудливым повторяющимся узором. Напротив кровати стоит камин. Над ним в позолоченной раме висит картина, изображающая красочный пейзаж: зеленые луга, горы, небольшой кусочек леса, над которыми раскинулось яркое голубое небо.
Из комнаты ведут три двери, и Харун останавливается у одной из них.
— К тебе вернулось здоровье, но в твоем теле произошли некоторые… перемены.
Не дожидаясь от меня реакции, он распахивает дверь. Я заглядываю внутрь. За дверью оказывается гардеробная. Окна в ней тоже плотно зашторены. Я не могу отвести от них взгляда, и сердце болезненно сжимается от ужасного осознания. Я больше не увижу солнца, не почувствую теплые лучи на своей коже. Отныне солнце — мой опасный враг. Я отбрасываю эту мысль на потом. Главное, что я жива и здорова.
Я шагаю следом за Харуном в просторное, светлое помещение. В центре комнаты стоит пара кресел. На противоположной стороне от окна — длинный ряд шкафов с полками и вешалками, заполненные платьями, юбками, туфлями и прочими предметами женского гардероба.
— Все твои вещи перенесли, пока ты спала, — говорит Харун.
Он берет меня за руку и ведет к одному из кресел.
— Посмотри, — он останавливается и отходит в сторону.
Я вижу большое зеркало в деревянной раме, а в нем — себя в полный рост. Я по-прежнему худая и бледная, но удивительно лишенная болезненного вида. На лице все так же сильно выражены скулы, но кожа теперь гладкая, а под глазами нет синяков. А затем я вижу глаза, алые, как у Харуна.
— Мои глаза, — я подношу руки к щекам.
— Это временно, — Харун шагает ко мне. — Цвет будет таким ярким несколько дней, затем постепенно вернется к прежнему состоянию. Не волнуйся. Просто ты новообращенная, и человеческой крови все еще много в твоем теле.
Раздается стук в дверь.
— Войдите, — бросает Харун, и на пороге появляется Агна.
