Смен в ларьке было три – утренняя передавала дежурство вечерней, вечерняя – ночной, и так мы ходили по кругу. В целом каждая смена была похожа на другую; передача дежурства, бумажная отчётность, открывание двери припозднившимся гостям, бар, кухня и подготовка завтрака. Но люди каждый раз были разные, нужно им было всегда разное, поэтому дежурства в «Ночном ларьке» никогда не ощущались обычной рутиной.
- А седьмая комната будет завтракать в пять тридцать, и они страшнее атомной войны, - сообщила мне Алиса, которая чаще всего работала вечером до меня. Алиса приехала в Буэнос-Айрес из другого города, и «Ночной ларёк» был её первой работой. Я уже знала, что ко всем рабочим делам она относилась крайне серьёзно, и почти всё на свете приводило её в ужас. Но так сильно её обычно пугали начальники и неожиданные задачи, а не постояльцы. – Они друзья хозяина, и я тебе передать не могу, как я их боюсь. Меня спасло только то, что они пришли одновременно с другими комнатами. Не знаю, как ты будешь с ними наедине в ночи.
Испуганно взмахнув на прощание ресницами, Алиса осторожно закрыла за собой входную решётку «Ночного ларька». Она единственная обладала умением закрывать её так, что та совсем не гремела.
Сказать по правде, я уже привыкла не очень пугаться от Алисиных комментариев; ей казался страшным каждый первый постоялец. Меня больше напрягло сообщение от начальницы, где значилось, что седьмая комната – друзья хозяина, и им полагается вип-обслуживание. «Они были очень недовольны другими отелями, потому что на них слишком много смотрели, - написали в рабочем чате. – Поэтому всему ресепшену обязательно обратить внимание! Ни в коем случае на этих гостей не смотреть!»
Всю ночь я отрабатывала технику подачи завтрака без поднимания головы. Гостиница по прозвищу «Ночной ларёк» в целом любила ставить задачи, для решения которых требовалась креативность. Мы научились делать лёд сердечком в форме для цветочка, умели готовить тосты без тостера, отмывать противни без горячей воды или без воды вообще. К тому же тем вечером в ларьке была дегустация вина, так что меня ждали тридцать бокалов на полировку. Я даже задания для университета не успела сесть поделать, потому что утро наступило удивительно быстро.
Ровно в пять тридцать я вышла из кухни, и на кухне меня ждал пират Карибского моря.
Если бы я не проспала накануне целых три часа, я бы подумала, что мозг сыграл со мною злую шутку и выдал галлюцинацию. На кухне «Ночного ларька» стоял Джек Воробей – высокий, с дредами, одетый в кожаные штаны и рубаху свободного покроя. На пальцах у него были большие кольца, на голове – красная бандана. Он внимательно оглядывал полутёмный холл «Ночного ларька» и нетерпеливо играл подвесками одной из своих косичек.
- Доброе утро! – ответил он мне, когда я смогла закрыть рот и выдать более-менее членораздельное приветствие. – А мы завтракать пришли. Можно же, да?
- Конечно, - быстро спрятав глаза в пол, согласно воззванию начальников, я показала на накрытые столы. – Всё уже готово. Я подам горячее, когда скажете.
- Отлично, - пират повернулся и придирчиво осмотрел сервировку. Я провела последний час за полировкой приборов, и, видимо, то, что он увидел, удовлетворило его. Он провёл рукой по сложенной пирамидкой салфетке, на миллиметр подвинул нож и кивнул. – А у вас есть апельсиновый сок?
- Да, конечно.
- Свежевыжатый? Моя жена пьёт только свежевыжатый. Если у вас нет, то не проблема – я сам могу приготовить.
- Сок выжат меньше часа назад, - повторила я тем же тоном, не поднимая взгляда. Джек Воробей выглядел так, будто он может взять апельсиновое дерево и выжать все его плоды одной рукой, и я порадовалась, что капризная соковыжималка сегодня позволила мне наполнить все кувшины без осложнений. – И если пожелаете, у нас ещё есть грейпфруты.
- А молоко без лактозы у вас есть? Мы в семье пьём только молоко без лактозы. Но если нет, то не проблема, я сам выбегу куплю.
- Выбор молока тоже готов, - сообщила его носам его сапог – длинных, с острыми носами, несомненно пиратских. Мне было интересно, сколько ещё я могу так говорить, не поднимая головы. – У нас есть безлактозное молоко. Миндальное. Овсяное. И арахисовое на соевой основе.
- Замечательно! «Тогда я сейчас позову жену», —сказал пират одобрительно. – Вас как зовут? Меня Муке. Очень приятно.
Он протянул мне руку и улыбнулся. Я успела увидеть его улыбку до того, как снова спрятала глаза, и я с трудом заставила себя не поднять голову от удивления.
Улыбка у него была добрая-добрая - как будто он не выглядел, как корсиканский головорез – и совершенно преображала его лицо. Всякое сходство с киногероем сразу исчезло; наоборот, стало видно, что этому Джеку Воробью лет совсем не мало, наверное, в районе шестидесяти, и кроме одежды, сходства с Джонни Деппом не было ни в его коренастой, совсем неспортивной фигуре, ни в испещрённом морщинами лице, которое так преображалось от его улыбки. Просто он одевался, как пират – а сам был на него совершенно непохож.
- Сейчас она спустится, - сообщил мне Муке. Аргентинцы и их прозвища часто выдавали комбинации вполне неожиданные, но Муке с пиратской внешностью, пожалуй, пока что получал пальму первенства по несоответствию внешности с именем. – А вы пока откройте мне дверь, пожалуйста. Я заберу машину со стоянки. Мы вчера остановились в пяти квадрах, я не хочу сегодня заставлять жену столько идти по холоду.
Я молча открыла перед ним решётку «Ночного ларька». Осень только началась, и «холод» был в полтора десятка градусов по Цельсию. Но привыкший, видимо, к климату тропических морей Джек Воробей Муке запахнул кожаную куртку, надвинул на уши бандану и смело шагнул в утренний сумрак.
Стоило мне закрыть за ним дверь, как на лестнице послышались шаги, и одновременно открылась дверь лифта.
Из лифта вышла дама в длинном бесформенном платье, сапогах с железными носами и длинной косой, в которую были вплетены те же украшения, что свисали с дредов Джека Воробья. Но в отличие от него, весь наряд у неё был белым – белое платье с белым поясом, белая лента в платиновой косе, белая холщовая сумка – только левый глаз у неё был закрыт наискосок тряпичной повязкой, и повязка эта была чёрной.
- Доброе утро! – улыбнулась она, приветственно подмигнув мне единственным глазом. – Муке сказал мне спускаться. Я его жена, Суки.
- Очень приятно! Прошу вас к накрытому столу, - выдавила я, срочно вспомнив, что смотреть мне нужно только вниз. Но супружеская чета Муке и Суки только начали проверять на прочность мою способность сохранять невозмутимость.
- Это обязательно, но нас сегодня трое! – триумфально улыбнулась дама, поведя юбками, и в ожидании остановилась у подножья лестницы. – Мой малыш не захотел ехать на лифте, он их боится. Поэтому я показала ему лестницу.
Я сообразила, что по ступенькам действительно кто-то всё это время шёл, топая и кряхтя. Но не успела я испугаться, что завтрак заказывали на двоих, а Суки и Муке оказалось больше, как третий член семьи показался на лестнице и деловито принялся покорять последние ступеньки.
- А вот и Вильгельм умница, а вот и Вильгельм молодец! – начала ворковать Суки, наклонившись и раскрыв руки. Прямо в её объятья с довольным тяфканьем с лестницы скатился огромный бультерьер. Он был абсолютно белым, исключая чёрное пятно, которое скрывало тот же самый глаз, который скрывала чёрная повязка на лице его хозяйки. И пятно это было абсолютно той же формы.
Я решила, что буду рассматривать паркет «Ночного ларька» всё ближайшее десятилетие.
Суки оказалась очень разговорчивой. Устроившись за столом, она рассматривала залу «Ночного ларька» и беспрестанно всё хвалила – и интерьер, и сервировку стола, и аромат парфюма из диспенсера, и мою манеру наливать сок. Попросила пододвинуть к их столику ещё один стул, для Вильгельма. Бультерьер не без труда и с громким кряхтением забрался сначала на её колени, а потом за стул, и Суки с гордостью демонстрировала мне его умения. А ещё она всё время рассказывала о них с Муке. Они сами из Сальты, говорила она, но уже десятилетия живут на собственной ферме в провинции Жужуй. Они разводят там апельсины. У них прекрасные урожаи – в этом году они попробовали новый сорт, и он очень сладкий. Она вообще-то выросла при церкви, всю жизнь всегда делала всё одна. Поначалу собирала в церкви пожертвования, потом работала в домах плантаторов, и вот однажды пришла заменить заболевшую подружку к Муке в особняк; прошло уже двадцать лет. А Вильгельму вот скоро пять. Кстати, есть ли у нас безлактозное молоко? Вильгельм не переносит лактозу. А вот овсяное очень любит, можно ему на завтрак мисочку?
Суки заказала завтрак на двоих, но когда я принесла еду, долго не притрагивалась к ней. Начала есть, только когда к ней присоединился Муке. Потирая ладони, как будто пришёл с мороза, он целовал ей руку и долго спрашивал, всё ли в завтраке так, как ей хочется; она смеялась и уверенно намазывала маслом его бутерброд. Я ожидала, что они будут кормить друг друга с ложки; всё вокруг них было полно трепета и надежды, которая в «Ночном ларьке» появлялась обычно вокруг молодожёнов. Но из Муке, и Суки ели каждый из своей тарелки; очень воспитанно, манерно, обязательно говоря мне «спасибо» за каждое принесённое блюдо или солонку. А с ложки они кормили бультерьера Вильгельма. Он внимательно отнёсся к яичнице-болтушке, серьёзно исследовал сырную тарелку и с большой самоотдачей подошёл к тостам с джемом и мёдом. Я с трудом удержалась, чтобы не предложить ему сложенную пирамидкой салфетку.
Когда завтрак завершился, Суки осталась снимать Вильгельма со стула, а Муке подошёл ко мне на ресепшен заняться чек-аутом.
- А у тебя есть карта? – спросил он после того, как сердечно поблагодарил весь ресепшен и попросил передать его слова признательности всем сотрудникам ларька. – Не хочу застрять в пробке, у нас сегодня важное мероприятие. Мы едем в Госпиталь Санта Крус, ты знаешь, как туда доехать быстрее?
По чистому совпадению, я как раз знала – госпиталь Санта Крус располагался недалеко от колониальной больницы, где была моя медсестринская школа. Вытащив из стопки раздаточных материалов карту, я нарисовала им маршрут в обход центра, где обычно концентрировались пробки. Муке и Суки внимательно слушали меня, пока Вильгельм нетерпеливо пыхтел.
- Эх, я бы тоже хотела так здорово ориентироваться в Буэнос-Айресе! – улыбнулась Суки, пока Муке складывал карту так, чтобы видеть мой маршрут. В те времена навигаторы уже появились, но многие водители, особенно из провинции, до сих пор предпочитали бумажные карты. – Я так люблю сюда приезжать. Мне всегда кажется, это мой самый любимый город. Город, который умеет исполнять все желания.
- Для меня это тоже самый любимый город, - кивнула я, открывая перед ними входную решётчатую дверь.
- Возьми, а это тебе, - пока Муке усаживал в машину Вильгельма, Суки выудила из своей белой холщовой сумки большой оранжевый апельсин. – Мы всем по дороге дарим, чтобы наше желание сбылось. Только вчера сняли его с дерева.
Поправив косу, она подала руку Муке, который внимательно помог ей усесться в машину. Небо уже светлело, и осенний день в Буэнос-Айресе начинался мягкостью и прохладой. Ветер неторопливо нёс по тротуарам сухие листья, которые только начали опадать.
Я вернулась на рабочее место и принялась мыть посуду после завтрака. Апельсин из провинции Жужуй был ароматным, как никакой другой.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ, В КОТОРОЙ УТРО ДОБРЫМ НЕ БЫВАЕТ
Все с ужасом спрашивали меня, как, наверное, тяжело работать ночами.
Но ночами было трудно только иногда. Спать мне в принципе хотелось всегда с пятнадцати лет, и смены в гостинице по прозвищу «Ночной ларёк» не только постоянно держали в тонусе, но и давали возможность иногда заниматься чем-то интересным, моим, чем я и так всю жизнь занималась по ночам. Иногда в тишине усталость совсем одолевала, и я минут на двадцать отключалась, положив голову на сложенные на тетрадках руки. Но так я делала класса с девятого, как только дела разделились на «необходимые» и «мои», так что работа в ларьке не сильно всё усложняла. Наоборот, мне нравилось, когда после смены я могла прийти домой и поспать до учёбы, а если дежурство выпадало на воскресенье, то и больше четырёх часов подряд. А ещё я впервые в жизни не вставала рано – потому что ночью теперь вообще не ложилась.
Сами ночи не были трудными. Трудными были утра, если приходилось идти с работы на работу. Но даже они в Буэнос-Айресе казались мне легче, чем в Москве.
Когда смена заканчивалась, столы в ларьке были накрыты, бокалы отшлифованы, кубики льда сформированы в безупречные цветочки, а апельсины безжалостно превращены в сок, я выходила за гремящую входную решётку ларька и отправлялась в центр давать уроки. Бессонная ночь давила на плечи не меньше, чем наполненный учебниками рюкзак, но мне нравилось видеть, как просыпается Буэнос-Айрес. Осень только начиналась, солнце было тёплое, хотя ветер приносил с залива обещания влажной прохлады. Улицы раньше восьми утра были полупустыми, и только редкие собаки тянули по тротуарам медлительных сонных хозяев. Активность была ещё в газетных киосках, которых было несколько по пути к метро. Сначала я удивлялась, а потом быстро привыкла, что каждое утро мы с газетчиками уже не только улыбаемся друг другу, но и желаем хорошей недели, обсуждаем погоду и последние футбольные новости. Здоровались мы и с консьержами домов, которые выходили мыть тротуары перед подъездами, и с хозяевами хлебных лавок, которые единственные были открыты и наполняли улицы густым ароматом свежей выпечки.
Потом я ныряла в метро, толкалась немного рюкзаком и выныривала в центре, откуда направлялась в район самых шикарных небоскрёбов в городе.
Буэнос-Айрес – не Нью-Йорк, но небоскрёбы у нас тоже есть. Они кучкуются вокруг пафосного Пуэрто-Мадеро, в них снимают офисы пафосные международные компании, они связываются с пафосными образовательными агентами, чтобы им устроили пафосные языковые курсы Bussiness English in-company для их пафосных сотрудников.
Всю эту пафосную цепочку замыкаю я, в рваных ботинках, с анатомическим атласом в рюкзаке, прямо из «Ночного ларька».
Давать уроки в пафосных офисах мне приходилось уже лет десять; когда-то на втором курсе меня выдвинули на преподавательскую работу, и с тех пор я всё никак не задвинусь обратно. В большие офисы я прихожу, как на экскурсию, и с годами научилась рассматривать там всё и восхищаться, совершенно не подавая виду. Всё такое шикарное! Всё такое современное! Не только опен-спейсы, но и кухни с компьютерными приставками, посудой и бесплатным чаем!! Я работала обычно в местах, где в принципе не предполагалось, что сотрудники едят – в лучшем случае главным удобством был туалет. А здесь были ковры с логотипом компании! Переговорные комнаты! Говорящие вслух лифты!
В одной из таких переговорных комнат по понедельникам и средам у меня были уроки с группой трёх очень_усталых_мужчин.
- Хелло, Тичер! – простанывал ученик Анхель, вползая в комнату. Он приходил первым из группы, где-то в восемь сорок. По дороге он прислонялся к стенке, косяку, спинке стула – всему, где мой найти опору. Мне должностные обязанности предписывали быть к восьми, и к появлению Анхеля я успевала сходить на офисную кухню за пафосным чаем, съесть припасённую из ларька вафлю, списаться с Баклажаном и предпринять попытку что-то почитать для учёбы. А иногда я просто любовалась видом на утренний залив полностью расфокусированным взглядом, потому что вид из небоскрёбов на Рио де ла Плата по-прежнему не оставлял меня равнодушной. – Тичер! Ты себе не представляешь, как я устал. Моя работал бесчеловечна, тичер. Я делал презентацию с прошлой среды и всё время вношу правки, тичер, это кошмар, правда же? Я так устал, что на выходных даже до гольф-клуба не доехал.
Не успевали мы с Анхелем обсудить его бесчеловечное расписание, ближе к девяти – опоздав всего на час – появлялся Марио. Анхель был худощавый, бледный, с жидкими пепельными кудрями, а Марио – коренастый, смуглый и краснощёкий. Он бы выглядел полным сил, если бы всё время не зевал.
- Тичер! Ты не представляешь, через что я прошёл! Ещё вчера я был на горнолыжном склоне в Барилоче, тичер, а теперь пришёл на работу. Жизнь так невыносима! А смысле на прошлой неделе тоже был в отпуске? А, нет, это был мини-отпуск. Который, ну, как отгул. Там же были праздники. Представляешь, я ведь после праздников тоже на работу потом пришёл. И на урок пришёл тоже. Тичер, я же молодец, я же правда ученик года?
- Нет. Ученик года – это я, - возражал Анхель, продолжая потягиваться, но уже в другую сторону. – У нас в воскресенье был корпоративный благотворительный марафон. И всех заставили бежать. Ну, то есть как – всех заставили прийти на банкет, а бежать можно было только пару метров. В воскресенье, тичер! Да я ученик года уже потому, что сегодня просто дошёл сюда! А давай сегодня просто поболтаем по этому случаю, тичер?
Не успевали мы выяснить, кто из них больше заслужил награду за прилежание, как оставалась где-то треть урока, и к нам из последних сил присоединялся Диего.
- Так, что вы тут, опять спорите, кто из вас больше устал? – вопрошал он, устало бросая рядом со стулом офисный рюкзак и сумку для бокса – каждый день после работы он ходил в спортзал и от души бил грушу. – Тут и разговора нет – конечно, я. Знаете, что мне сегодня утром устроила моя бывшая?
Далее следовал пересказ приключений Диего с его бывшей девушкой, а потом – как он искал парковку. Каждый урок – и каждый, думается, будний день – Диего подвозил бывшую девушку на работу, а потом ужасался трафику в центре Буэнос-Айреса и искал парковку. Процесс ужасно его нервировал, и он раз за разом рассказывал, как он кружил и кружил по улицам, пытаясь найти, где оставить машину.
- И главное, я езжу, езжу, а она меня пилит, пилит! И так каждый раз, когда я её подвожу – и я ведь знаю, что так будет, и всё равно соглашаюсь! – жаловался Диего, измученно припадая к массивной фляге с полным электролитами напитком. – Меня это выматывает ужасно, кошмар, я уже неделю до бара после офиса не дохожу.
Анхель и Марио сочувственно качали головами, задавали уточняющие вопросы и всячески старались оказать Диего моральную поддержку. Не соглашались они лишь на одно – отдать ему пальму первенства своей усталости.
Разговоры мы вели на английском – поэтому ученики не чувствовали, что что-то не так. Мне повезло, что все трое очень_усталых_учеников изначально знали язык очень неплохо. На урок они приходили с целью укоротить рабочий день и пожаловаться на жизнь. Момент, когда мне удавалось заставить всех троих сосредоточиться, был очень короток. Между обсуждением презентаций, бывших и мини-отпусков мы ловили момент и делали страницу из учебника – я подбирала такую, чтобы там было сразу несколько упражнений из разных сфер. Интересно, что когда им удавалось сконцентрироваться, усталые ученики ловили материал на лету и просекали темы упражнений почти моментально, а на следующих уроках быстро вспоминали новые выражения и тут же их использовали. Страшно подумать, каких высот они бы достигли, если бы не были такими усталыми.
Но запал по средам и особенно понедельникам быстро исчезал. Поработав в лучшем случае полчаса, усталые мужчины вспоминали, что у них впереди ещё рабочий день и надо беречь умственную энергию. Сделанные активитиз позволяли мне чувствовать, что я хоть как-то оправдала гордое звание «тичер», а им – что они монстры продуктивности и имеют полное право устать.
Утро уже готовилось плавно перетечь в день и заливало конференц-залы ясным радостным светом, и Рио де ла Плата отражал небо и переливался на ветру матовым серебром.
- Спасибо, Тичер! – воспитанно благодарил меня Анхель, со стоном отскрёбывая себя от стола и стула; весь урок он полулежал на них, умостив голову на локте. – Такой урок хороший опять.
- Ага, - кивал Марио, нетерпеливо смахивая с умных часов прилетающие сообщения. – Утро всегда хорошо начинается, когда у нас английский.
- И правда, - вторил Диего, тяжело закидывая на плечо огромную боксёрскую сумку. – У меня такое утро выдалось нервное. А на уроке я даже в себя немного пришёл.
- Вот сразу видно, тичер – ты всегда приходишь по утрам свежей и полной сил! – улыбался Анхель и по-мальчишески махал рукой мне на прощание.
Каждый раз, когда урок только предстоит, у меня ощущение, что я должна поставить себя на паузу, пока краски вокруг тускнеют. Я не люблю преподавать, никогда не стремилась преподавать, и когда меня одолевают сомнения, а стоило ли вопреки всему соваться на вторую учёбу и превращать в гонку и беготню вполне размеренную жизнь – как светом в конце тоннеля возникает мысль, что работа в медицине нравится мне бесконечно больше.
Но чувство, когда урок заканчивается, ученики уходят довольные, а я выхожу на улицы Буэнос-Айреса, где мир снова полон красок и свежего ветра, примиряет меня. Может быть, я не всегда делаю всё плохо, пока на автомате работаю, поставленная на паузу. Может быть, тичер в рваных ботинках – не самое плохое, что случалось с усталыми сотрудниками в пафосных небоскрёбах.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ, В КОТОРОЙ АЛЕ ПОЗНАЁТ МИР И ИЩЕТ НЕИЗВЕСТНЫЙ НАУКЕ ЦИТРУС
- Добрый вечер. А сделайте мне, пожалуйста, чай с цитрусом. Чай только не чёрный, конечно. Не красный, не белый и не зелёный. И я не ем лимоны, апельсины и грейпфруты. И лайм желательно не кладите. Просто чай с цитрусом. Спасибо.
Я быстро поняла, что мало какая просьба, звучащая на ресепшене гостиницы по прозвищу «Ночной ларёк», может меня удивить. Лозунг «всем что-то надо – и всё такое разное» стал главным девизом моих ночей, и если дежурство проходило без задачи, которой я не решала до этого ни разу в жизни, то это было какое-то странное дежурство.
Думаю, что ни один рабочий опыт и ни один университет не могли бы как следует подготовить к непредсказуемости работы в «Ночном ларьке». Сравнительно быстро я привыкла, что половину смены нужно мыть посуду и полировать винные бокалы. Не было ничего сложного в том, чтобы научиться сервировать завтраки и усвоить технику уборки туалетов и мытья ценных полов благородного дерева (упаси Боже перепутать для них моющие средства).
Но каждую смену что-нибудь обязательно заставало меня врасплох.
В одно из первых дежурств дверь мне открыла коллега с предыдущей смены с полным ужаса возгласом:
- У нас КАТАСТРОФА! Кошмар, нас всех уволят, караул, караул.
В вечернюю смену работала Алиса – девушка, воспитанная в католической школе. Всю жизнь она провела в элитном закрытом посёлке и только сейчас начинала пробовать жить. «Ночной ларёк» был её первой работой. По утрам она училась на медицинском, а по ночам подрабатывала в доме престарелых сиделкой. Я не очень понимала, как такое расписание сочетается с родителями в элитном коттедже, зато быстро поняла другое. Всё на свете приводило Алису в праведный ужас.
- Ты не представляешь!! Кухарка поставила свежую партию йогуртов, но мигнуло электричество, и йогуртница не включилась. Это же ужасно, да! У нас не будет йогурта на завтрак!!
На кухне «Ночного ларька» каждую ночь делают домашний йогурт, и пусть мы все примерно владели принципом управления йогуртницей, правильная пропорция молока и закваски требовала тайных знаний, а ими обладала только кухарка. Я очень ярко запомнила душистую субботнюю ночь, когда мы с Алисой склонялись над кастрюлей с молоком и увлечённо постигали удивительный мир бифидобактерий. Не могли же мы, в самом деле, оставить без свежего домашнего йогурта досточтимых постояльцев гостиницы «Ночной ларёк».
Другим непредсказуемым фактором была сантехника. Не знаю, с чем было связано, что все высокотехничные приборы душевых кабин и весьма традиционные унитазы ломались всегда ночью и всегда в мою смену. Краны отказывались завинчиваться и обваривали кипятком предвкушающий уик-энд томных бразильцев; спускалки срывались с рычагов и обращали в негодность ванные комнаты с романтичной красной подсветкой именно тогда, когда почтенные, очень чопорные японцы переедали аргентинских специфических яств; кондиционеры обрушивали водопады технической воды прямо на ничего не подозревающих австралийцев, привыкших к засухам.
Все они в панике бежали вниз, к стойке ресепшена, рассчитывая, что там их непременно ждёт квалифицированное спасение.
Но увы, на ресепшене их ждала только я, и на первых порах мы с обваренными туристами и сбоившей сантехникой взаимно ставили в тупик друг друга.
Через пару недель я раскусила секрет капризного душа в комнате пять, а когда я починила свою первую спускалку, Баклажан по вотсаппу прислал мне значок «почётный сантехник».
Полученными знаниями я гордилась, но не очень. Спускалка в туалете моей съёмной квартиры ломалась постоянно, а новых умений мне уже не хватало, чтобы её починить.
Другой неизведанной страной была кухня. Я довольно быстро изучила, чем капучинатор отличается от неспрессо, научилась не включать тостер одновременно с вафельницей, чтобы не выбивало пробки, и привыкла фиксировать дверцу духовки резинкой для волос – иначе она с оглушительным шумом распахивалась в самый неподходящий момент.
Я освоила науку красивой нарезки сыров для сырной тарелки и выпечки круассанов, привыкла обрабатывать спиртом каждый столовый прибор и мастерски научилась бороться с заедавшей дверцей холодильника для вин.
А вот некоторые задачи до сих пор казались мне не по силам. Например, полировка винных бокалов.
Полировка винных бокалов занимала примерно сорок процентов каждого дежурства в «Ночном ларьке» и была скорее священнодействием, чем задачей – о ней говорили приглушёнными голосами, выполняли с трепетом и передавали из уст в уста секреты мастерства. В зале стоял огромный сервант, где все полки были уставлены огромными пузатыми бокалами. Все из настоящего хрусталя, все с логотипом «Ночного ларька», все максимально статусные. И чтобы они не теряли статусность, после каждой помывки полагалось тщательно полировать их.
Задача состояла в том, чтобы их гладкая хрустальная поверхность была чистой, прозрачной и ослепительно блестящей, как будто никто в мире ещё никогда не пил из них, не трогал и не смотрел в их сторону. На бокальных боках не должно было оставаться ни единого следа воды – ни развода, ни капельки, ни точечки. Считалось, что уважающие себя ночные ларьки никогда не подадут вино в бокале, чей блеск приглушён хотя бы какой-то помехой.
Кто бы мог подумать, что полировать бокалы окажется так сложно. Бокалы обладали такой степенью пузатости, чтобы рука в них ещё не пролезала целиком, но до стенок и донышка дотянуться было невозможно. Капельки воды почти мгновенно застывали повсюду и отказывались исчезать. Все бокалы были хрупкими и ломались по любому поводу; один их них треснул в моих руках потому, что я на него чихнула.
С самой первой моей смены в гостинице по прозвищу «Ночной ларёк» я беспрестанно оттачивала этот навык.
Вооружившись пульверизатором со спиртом – его пары придавали полировке атмосферу больничной процедуры – я каждую ночь по-новому старалась решить эту задачу.
Я полировала бокалы спиртом, я полировала их полиролью, я полировала их кипятком и горячим паром.
Я полировала их сразу после помывки и дав им как следует просушиться.
Я полировала их сидя и стоя, над раковиной, над столом и в патио.
Я перебирала весь арсенал инструментов. В специальном ящичке в бокальном серванте хранился нешуточный набор из щёток, ёршиков и тряпок – тряпок из микрофибры, тряпок из прорезиненного пластика, тряпок из пластмассовой резины.
Ни один из инструментов и способов мне не помог. Из любопытства я попыталась использовать бумажные полотенца, но перестала, когда в рабочем чате появились очередные гневные воззвания от нашей сомелье Памелы.
«Полировать бокалы бумагой – недопустимо! Это почти такая же невежественная небрежность, как резать фрукты ножом для хлеба!» - написала она в праведном возмущении и приложила фото того самого ножа, которым я обычно нарезала лимон.
С сомелье Памелой у нас вообще было много концептуальных несогласий.
Однажды по её инициативе нас созвали в пятницу на срочное совещание.
О нём объявили неожиданно в группе Вотсаппа. Всё деловое общение в Аргентине происходит на девяносто пять процентов в Вотсаппе, да и неделовое тоже. В Вотсаппе устраиваются на работу и увольняются с неё, в Вотсаппе назначают совещания и совершают сделки, в Вотсаппе знакомятся и расстаются, женятся и общаются с детьми.
В «Ночном ларьке» в Вотсаппе чаще всего писали суровые внушения из серии «чеки выписываем только бразильцам», «точить и чистить ножи перед каждым завтраком» и «всем сменам пристально следить за полировкой бокалов». А вчера вечером написали вдруг: «всем срочно явиться на срочное совещание по крайне важному вопросу».
Отпросившись по такому случаю у профессора Дамблдора (у нас была лекция по медицинской этике, которую вела директор – а лекции она читала так нечётко и скучно, что у меня всегда возникали болезненные воспоминания о проклятом филфаке), я пришла почти вовремя и с удивлением разглядывала «Ночной ларёк» в дневном свете. Иногда мне было странно, что наша гостиница существует и днём – казалось, что с приходом рассвета она должна растворяться, как мираж, и материализоваться вновь только с наступлением темноты. Я готовилась слушать долгие и эмоциональные возмущения, как плохо мы полируем бокалы. Нам уже несколько раз устраивали специальные тренинги, но не только я, но и люди гораздо аккуратнее меня до сих пор не полировали бокалы достаточно умело.
