– Ты видел Альберта? Где он?
Он пожал плечами.
– Нет, я его не видел.
– Я курил с ребятами, а когда вернулся, Альберта не было. Я уже некоторое время ищу его и не могу найти. Будто в воздухе растворился.
Я солгал, и это был важный ход – первым обратить внимание офицеров на отсутствие Альберта. Они должны были поверить, что я не причастен к его исчезновению.
Бригадир воспринял моё заявление серьёзно и лично обыскал всю округу в поисках Альберта. Не найдя его, он сообщил начальнику отряда о пропаже строительного солдата.
– Совершенно невозможно, – заключил начальник и поднял тревогу. Они проверили охранный периметр и быстро выяснили, что за пределами лагеря нет следов. Никто не пересек границу.
Прогремел выстрел в небо. Вскоре подъехали сани, и из них вышел командир ГУЛАГа в сопровождении ещё одного военного.
Начальник отряда доложил им о случившемся.
– С кем работал дезертир?
– С ним, – начальник показал пальцем на меня.
Командир подошёл ко мне вплотную. Второй военный последовал за ним.
– Говори, где он!
Я знал, что мне придётся показать дорогу, если я раскрою, где Альберт покинул отряд. И на такую пытку я не мог и не хотел пойти. Я был слишком слаб, чтобы пройти столь долгий путь пешком. Физически я бы не выдержал. Нет, я решил, что бы ни случилось, я никому ничего не скажу.
– Я не знаю, – твёрдо ответил я.
Командир не ответил, он схватил меня за шиворот и втолкнул в сани. Я был худым и маленьким, таким лёгким, как перышко, ему не составило никакого труда поднять меня.
Второй офицер погнал лошадей, и сани тронулись. Мы отъехали примерно на двести метров от леса, когда лошади остановились у замёрзшего озера. Оба офицера вышли и потащили меня с собой.
Один из них схватил меня за шею и стал душить. Другой вытащил пистолет, приставил его к моему лбу и закричал:
– Немедленно рассказывай всё, что знаешь. Иначе мы тебя пристрелим.
Когда командир ослабил хватку, вынуждая меня говорить, я не смог ничего сказать, хватая ртом воздух.
– Говори немедленно!
– Я ничего не знаю! Я действительно ничего не знаю! – заикаясь от страха, умолял я. – Пожалуйста, не делайте мне ничего.
– Говори!
Я чувствовал холодный металл пистолета у себя на лбу. В этот момент я боялся за свою жизнь. Я попал в ужасную ситуацию, из которой, как мне казалось, я никогда не выберусь живым. Если бы они меня не убили сразу, то изувечили бы, объявили преступником и отправили в тюрьму до конца моих дней.
– Я ничего не знаю! – снова и снова повторял я, хрипя. – Делайте со мной что хотите, я всё равно ничего не знаю.
Командир не двигался с места, сверля меня своими тёмными, злыми глазами. Его хватка на моей шее усилилась, и я почувствовал, как начинаю задыхаться, как уходит воздух, как останавливается дыхание и подкатывает тошнота.
В этот момент, когда я был ближе к смерти, чем когда-либо в своей жизни, мучитель отпустил меня. Я не мог удержаться на ногах, упал на ледяной пол, закашлялся и начал жадно хватать воздух.
Они больше не задавали мне вопросов, а затащили обратно в сани, привезли в трудовой лагерь и передали охране ГУБ. Меня привели в холодный, убогий барак, состоящий из длинного коридора и множества одиночных камер. Обогревалась барак только в комнате привратника, где находилась охрана. Отдельные камеры не отапливались. Это место служило для наказания всех преступников, осмелившихся отклониться от военных предписаний.
Меня заставили снять всю одежду и запихнули в одну из этих камер. Воздух был ледяным, пропитанным посторонними запахами немытых человеческих тел и крови. В тот же миг я начал замерзать. Это был неописуемый холод, который приводил к обморожению, если находиться в нём более пятнадцати минут. Ужасная пытка, которую невозможно было выдержать.
– Кричи, – приказал командир. – Кричи, когда больше не сможешь терпеть. – Затем он запер решётку снаружи.
Опыт показал, что пока кричишь, никто не придёт на помощь. Но как только замолкаешь, приходил надзиратель и выводил тебя из камеры. Давали пять-десять минут, чтобы немного согреться, и затем всё начиналось сначала.
Я ходил по камере взад-вперёд, обхватывал себя руками, прыгал, танцевал, чтобы оставаться в движении и хоть немного согреться. Но это мало помогало. Ощущение холода было сильнее.
Я дрожал, зубы стучали, и казалось, что кровь в жилах замерзает. Меня охватывал удушающий страх, ноги подкашивались, слёзы навернулись на глаза. Я думал, что умру в этот момент. Смерть снова подкралась ко мне так близко, что я почти мог заглянуть ей в глаза.
Я начал кричать, но никто не пришёл. Всё, подумал я. Это был мой конец.
У меня больше не было сил двигаться, и я рухнул на холодный пол. Обморожение началось. Я перестал чувствовать руки и ноги, медленно теряя сознание. В этот момент заскрипел замок, и дверь камеры открылась.
Надзиратель поднял меня за руку с пола и вытолкнул в коридор. Он бросил мне пальто, которое я накинул на плечи, затем повёл меня в комнату при проходной. Здесь было тепло.
Я сел на скамейку и крепче закутался в пальто. Тело начало понемногу расслабляться. Глаза сами собой закрывались. Вдруг я почувствовал сильный удар в рёбра, вернувший меня в реальность.
– Ты что, здесь в отпуске? – услышал я над собой гневный голос.
Последовал ещё один толчок. С огромным трудом я поднялся и побрёл обратно в камеру. Несколько раз они проделывали со мной эту процедуру.
***
Вечером меня привели к командиру отряда.
– Где он? – начался допрос по новой.
Я оставался непоколебимым.
– Я не знаю.
– Прекрати лгать! – раздражённо выкрикнул он. – Вы работали вместе, ели вместе, проводили много времени вместе, спали рядом. Ты знаешь о нём всё, так ведь?
– Если бы я что-то знал, вы думаете, я бы позволил так себя изувечить?
– Понятия не имею!
Он продолжал пристально смотреть на меня.
– Твой друг был гораздо разговорчивее, чем ты, – произнёс он, выжидая мою реакцию. Я вздрогнул. Поймали ли они Альберта на самом деле, или это просто уловка, чтобы выведать у меня информацию?
– Мы его нашли, – продолжил он. – В Талде. Он прятался в товарном вагоне. Вы ведь не думали всерьёз, что он сможет ускользнуть от нас?
Я молчал, не зная, говорит ли он правду или пытается ввести меня в заблуждение.
– Твой друг всё признал, в том числе и то, что ты знал о его намерении. Вы всё обсудили вместе, составили план его побега. Ты – его сообщник!
– Я ничего не знаю, – твёрдо ответил я. – Даже если вы его нашли, это ничего не меняет. Я ничего не знаю.
Я понимал, что моя упорная защита Альберта и риск для собственной жизни были не самым умным решением. Но в тот момент я верил, что если скажу правду, меня в любом случае признают преступником. У меня не оставалось выбора, кроме как выбрать меньшее зло. И я молчал.
Глава 14
На следующие десять дней меня перевели в строго охраняемое отделение режима. Барак, в котором я оказался, представлял собой карцер внутри трудового лагеря. Он стоял отдельно от всех других построек и был окружён колючей проволокой. Здесь была своя столовая, предназначенная исключительно для заключённых карцера. Вход и выход строго запрещены. Если раньше ещё можно было бегать из одного барака в другой, чтобы навестить друзей или знакомых, то здесь это было совершенно невозможно. Общение с другими заключёнными вне зоны было невозможно.
Утром нас выводили на работу, вечером возвращали и запирали до следующего утра. Мы выходили только после того, как все остальные уже отправлялись на работу, и возвращались до их прихода. Так было обеспечено, чтобы заключённые строгого режима не контактировали с остальными рабочими.
В этом заключении многие мужчины теряли свои жизни. Невыносимая работа, пытки, постоянный голод и принуждение к выполнению дневной нормы истощали тело, делая его уязвимым для болезней и в конечном итоге приводя к мучительной смерти.
В столовой выстраивались длинные очереди. Голодные мужчины набрасывались на те скудные порции, которые им выдавали. Командир колонны всегда присутствовал при раздаче пищи и лично контролировал процесс.
– Порции слишком большие, – кричал он раз за разом. – Следи, чтобы не раздавать слишком много густой еды этим преступникам. Наши строительные солдаты должны есть больше.
То, что нам давали, было нельзя назвать супом. Это была пресная баланда из картофельной кожуры и других отходов, без соли и приправ, загущённая цельнозерновой мукой. Баланда отвратительно пахла и была ещё хуже на вкус.
– Все витамины находятся прямо под кожурой, – повторял командир.
Я с усилием засовывал эту кашу в рот и закрывал его руками. Я глотал и давился с каждым ложкой. После еды меня рвало, я вытирал рот рукавом и шёл работать в лес.
Мужчины вокруг нас умирали, как мухи. Они падали за едой или на работе и умирали прямо у нас на глазах. Это было ужасное зрелище, которое до сих пор преследует меня в моих снах.
Массовая гибель моих товарищей – горы обезображенных, истощённых, искривлённых трупов, тела которых состояли только из кожи и костей. Они были тощими, покрытыми красными, коричневыми и синими пятнами и обнажёнными, потому что нас заставляли раздевать их, чтобы использовать одежду для других. Их рты были широко раскрыты и искажены, как будто они кричали. Глаза оставались открытыми, создавая впечатление, что они не нашли покоя после смерти.
Меня спасал лишь маленький кусочек хлеба, который нам выдавали вечером. Я был маленьким, худеньким мальчиком и нуждался в меньшем количестве пищи, чем взрослые мужчины вокруг меня. Это, вероятно, и было причиной того, что я всё ещё оставался в живых.
Люди дошли до такой степени отчаяния, что больше не заботились о приличиях. Голод был сильнее всего. Речь шла только о собственном выживании, и каждый боролся за это до последнего вздоха.
Мужчины толпились у раздачи еды, отталкивая слабейших в сторону, чтобы получить свою порцию несъедобного супа. Они собирались возле барака и ждали, когда бригадир придёт с мешком хлеба, чтобы напасть на него и отнять хлеб. Они забирали его у своих же товарищей. Я никогда не участвовал в этих стычках, а терпеливо ждал следующей порции супа.
Дело доходило до того, что бригадир, сопровождаемый несколькими вооружёнными охранниками, нёс хлебные буханки в своё отделение, чтобы отразить нападения.
Люди были до крайности изголодавшимися. Им нужна была пища. Если бы у них была возможность проникнуть в склад, где хранился корм для лошадей, они бы ворвались туда и съели зерно.
Но в конюшне не было шансов. Там конюх ходил с палкой в руках и следил за тем, чтобы никто не украл корм. Но это мало кого останавливало. Мужчины снова и снова пытались туда пробраться, терпели побои, лишь бы ухватить горсть корма с пола.
Я провёл в этом трудовом лагере год – долгий, мучительный год.
***
В 1943 году настал день, когда в наше отделение назначили нового конвоира. Во время утренней переклички он внимательно осматривал каждого, морщась от недовольства.
– У этого разорванные штаны, – указал он. – А этот вообще босиком, даже лаптей нет! Они слишком слабы, слишком больны! Я не могу взять их на работу!
Пальцем он указал на упомянутых людей.
– Ты, ты и ты. Выйдите из строя.
Мужчины сделали шаг вперёд.
– Сегодня вы останетесь здесь. Я не возьму вас на работу.
Командиру отряда он доложил:
– В восьмом режиме двадцать пять человек. На работу годятся только десять. Остальных я не возьму.
– Что значит, не возьмёшь? – возмутился командир. – Ты будешь выполнять дневную норму вместо них?
– Я не могу взять этих людей. Одежду им дайте, обувь, тогда возьму.
К сожалению, этот конвоир не задержался в лагере надолго. Спустя несколько дней он исчез. Пришёл другой, и что случилось с его предшественником, осталось загадкой.
Однажды я получил письмо из дома. Когда мне вручили серый конверт, я испытал великую радость. Наконец-то весточка от моей матери! С трепетом в руках я вскрыл конверт, пробежал глазами строки и осознал, что письмо сообщало страшное.
Мать написала такие трогательные слова, что я не смог сдержаться. Я разрыдался. Она сообщала, что больна и лежит в больнице. Это её последнее письмо, и, вероятно, мы больше не увидимся в этой жизни. Я был потрясён и глубоко опечален. Письмо выпало из моих дрожащих рук. Смирившись с судьбой, я опустил взгляд. Я плакал, как маленький мальчик, так сильно это ранило мою душу.
Я тосковал по матери и по дому. Уже больше года я не бывал там. До этого письма я не знал, как обстоят дела у матери и жива ли она. Также мне было неизвестно, жив ли мой отчим.
Точно не помню, как это произошло, но наша вольнонаёмная мастерица, работавшая в трудовом лагере, сразу заметила, что со мной что-то не так. Она подошла ко мне и обняла. Я, плача, прижался к её груди.
– Что случилось, Ваня? – спросила она, покачивая меня в своих объятиях. Мария была доброй женщиной. Её глаза излучали невероятное тепло. Она всегда проявляла заботу и была готова выслушать каждого из нас. Внешность её была не примечательной: слишком длинный нос, тонкие, почти безжизненные волосы, заплетённые в тугую косичку. Ей было около сорока пяти лет, и она очень напоминала мне мою дорогую мать.
Я протянул ей письмо. Она посмотрела на бумагу, как будто та была заколдована, и не двигалась с места.
– Прочти, – прошептал я.
Она взяла письмо и начала читать. Я наблюдал за ней, пока она пробегала глазами строки. Её глаза потемнели, и их затуманили слёзы. Она сочувствовала мне, ведь я был всего лишь мальчиком, который нуждался в своей матери.
– Я тебе помогу, – сказала она. – Обязательно помогу.
Есть хорошие, отзывчивые люди, редкo, но они существуют, даже в тяжёлые времена. Они – носители надежды, маленькие маячки в длинном тёмном тоннеле. Мария была ангелом, моим ангелом-хранителем, который отныне постоянно заботился обо мне.
Она устроила так, чтобы меня назначили на менее тяжёлую работу, где дневная норма была немного ниже. Каждый день Мария сопровождала меня на смене, помогала выполнять дневную норму. Она сделала всё возможное, чтобы я выжил и вернулся домой к своей матери, которая, я надеялся, ещё была жива.
Мысли о матери не давали мне покоя, и я тоже заболел. На моей коже появились болезненные фурункулы, преимущественно в области подмышек.
– У тебя жар, – констатировал еврейский врач, недавно переведённый в лагерь, который в гражданской жизни был учителем. При осмотре он внимательно и скептически смотрел на меня.
– Раздевайся, – приказал он.
Я снял одежду, и он внимательно осмотрел моё тело.
– У тебя фурункулы, – объяснил он. – Это типичное явление при ослабленном иммунитете и недостаточной гигиене.
