Мой отчим и я тоже подлежали призыву, хотя мне только что исполнилось семнадцать. Призывали всех мужчин немецкого происхождения в возрасте от семнадцати до пятидесяти лет. Позже началась массовая мобилизация российских немцев, включая женщин в возрасте от пятнадцати до сорока пяти лет. От призыва освобождались только беременные женщины и матери детей младше трёх лет. Все остальные были вынуждены покинуть своих детей, хотя в таких семьях обычно отец уже давно был в армии. Оставленные дети оставались в ужасной нищете и часто погибали.
В середине февраля 1942 года мой отчим и я получили приказ явиться в городской военкомат. Эта новость особенно тяжело поразила мать. Когда единственные мужчины, кормильцы семьи, ушли, она осталась одна с шестью маленькими девочками. Самой младшей было всего два года.
Городской военкомат был переполнен мужчинами, ожидающими своей отправки уже несколько недель. Их удерживали, приказывали ждать и утешали обещаниями, что вскоре приедут поезда и заберут их.
Вместе с нами в военкомат был вызван однорукий бухгалтер, господин Хайман, с которым нас выслали из Спартака на Волге. Этот случай я запомнил очень хорошо, так как он сильно потряс меня.
Мы стояли в очереди, когда нам приказали сдать все личные документы в призывное бюро. Хайман стоял передо мной. У него был белый билет, свидетельствующий о его инвалидности. В обычных обстоятельствах его никогда бы не призвали в армию с этим документом. Он был уверен, что его призыв – это недоразумение, которое вскоре разрешится, и его отправят домой.
Низкорослый лейтенант приказал ему подойти.
– Сдайте ваш военный билет и паспорт, – распорядился он.
– Вот мой военный билет, – сказал Хайман, протягивая документ. – У меня белый билет. Я не годен к службе.
– Положите всё сюда.
Хайман недоверчиво смотрел на него. Он надеялся, что лейтенант отправит его назад из-за инвалидности, но этого не произошло.
– Посмотрите, у меня только одна рука, – возмущённо сказал бухгалтер. – Что я буду делать в армии?
– То же, что делаешь сейчас в совхозе, – отрезал лейтенант. – Положите документы.
Это было его последнее слово. Хаймана призвали в армию как полностью годного солдата.
Затем подошла моя очередь. Я передал свои документы лейтенанту, но спрятал свидетельство о рождении. Не знаю, что меня на это толкнуло. Я ни в коем случае не хотел его сдавать, потому что оно было для меня особенно важным. Оно было составлено на немецком языке и свидетельствовало о моём немецком происхождении. Возможно, оно мне ещё пригодится.
Спустя две недели прибыл поезд, чтобы нас забрать. Более двух недель мы провели в тесных, переполненных телячьих вагонах. В середине марта наш путь завершился в Туринске, сибирском городе.
Здесь царил невероятный холод, ставший для нас смертельной угрозой. Местные немцы, призванные вместе с нами в трудовую армию, имели тёплую одежду из звериных шкур и сани, нагруженные огромными мешками с едой. Мой отчим и я не имели ничего, что могли бы взять с собой. Когда мы уходили, мы оставили большинство наших вещей матери и моим шести сводным сёстрам. Взяли с собой только по литру творога и немного хлеба – всё, что мать смогла нам дать.
Я также взял свои инструменты для ремонта тракторов – настоящий раритет, так как они были из прямой заводской поставки, что было крайне редким. Я обменял их у старика из соседнего совхоза на миску творога.
В Туринске нас привезли в тюремный лагерь. Холодные, мрачные серые стены и огромная колючая проволока внушали нам ужас. Это было страшное место, и мы не знали, что с нами собираются делать. Мы лишь следовали приказам офицеров.
Тюремная зона, где нас разместили, представляла собой огромный зал, заставленный двухъярусными койками, на которых заключённые спали, тесно прижавшись друг к другу. В это ограниченное пространство загнали более четырёхсот человек. Заключённых, которые раньше содержались здесь, отправили на фронт, чтобы освободить для нас место.
Здесь было так темно, как в подземной казарме. Через крошечные окна под потолком едва проникал свет.
Нам выдавали скромный паёк – маленький кусочек хлеба, чёрного как смоль. Он сильно пах керосином и на вкус был таким же отвратительным, как и на запах. Я откусил немного и тут же выплюнул. Абсолютно несъедобно.
Тем не менее, я не выбросил хлеб, a положил его высоко на подоконник, полагая, что там его никто не найдёт.
Когда офицеры закричали приказ ложиться спать, все койки уже были заняты. Я потратил слишком много времени на поиски укромного места для хлеба и не успел занять место для сна. Поэтому я лёг прямо на холодный пол.
Было ужасно холодно, и я дрожал всем телом. В ту ночь мне не удалось найти покоя. Со всех сторон доносились странные звуки, наполняя меня глубоким страхом и тревогой. Голод тоже не давал мне покоя. Казалось, эта ночь была самой долгой в моей жизни.
Рано утром меня разбудил громкий, резкий голос офицера. Как ни странно, но мне всё же удалось задремать на несколько минут.
Очнувшись, я снова почувствовал острый голод. Мне нужно было что-то съесть, и я вспомнил о кусочке хлеба, спрятанном на подоконнике. Но когда протянул руку за хлебом, с огорчением обнаружил, что подоконник пуст – хлеб исчез.
Меня охватила невыразимая ярость, и я ничего не мог с этим поделать. Надо было сразу съесть этот хлеб, даже несмотря на его отвратительный вкус.
Я остался голодным. Только вечером нам снова раздали хлеб – по одной буханке на четверых и по одной селёдке, без воды. Мужчины мучились от жажды, которая ещё больше усиливалась из-за солёной рыбы в рационе.
Мы провели здесь всего несколько дней, пока не пришёл приказ отправляться дальше в Краснотуринск. Через ледяные снежные заносы нас гнали пешком сто восемьдесят километров. Это было испытание, не поддающееся описанию, через которое мужчины должны были пройти. Многие заболели, и многие так и не достигли конечного пункта. Холод и голод стали нашими беспощадными врагами, против которых мы были вынуждены бороться любой ценой.
Когда мы проходили мимо первых поселений, мужчины отчаянно пытались раздобыть съестное. Они обменивали все свои вещи на хлеб. На мне была рубашка, красиво вышитая украинскими узорами, и анорак. Я не хотел расставаться с анораком, боясь замёрзнуть, но рубашку снял и отнёс в поселение. Нашёлся желающий её купить. Я обменял рубашку на несколько печёных картофелин и немного жареного гороха. Для меня и моего отчима это был настоящий праздник.
Вскоре командиры запретили нам заходить в поселения и торговать с местными жителями. В общем, представителям других национальностей было запрещено общаться с немцами вне рамок необходимых рабочих контактов. Каждый, кто нарушал приказ, наказывался без пощады. Местные жители избегали нас и обходили стороной, считая нас врагами.
Вооружённые офицеры НКВД с собаками окружали батальоны и следили, чтобы никто не выходил за рамки установленного порядка. Белорус, подполковник, шёл впереди колонны, а другие подгоняли нас сзади и по бокам.
Был отдан приказ: любой, кто сделает шаг влево или вправо, будет считаться дезертиром. Стреляли без предупреждения.
Мы больше не останавливались в деревнях, а делали привалы только после их прохождения. В качестве провизии нам выдавали сухой паёк, который никогда не насыщал. Пить нам не давали, и жажда была сильнее голода. По дороге мы ели холодный снег.
Во время привалов мы разжигали костёр и пытались немного согреться у него, но при таком лютом морозе это мало помогало. Мы уже несколько дней шли без сна, промёрзшие до костей, голодные и жаждущие. Холод настолько сковал мои ноги, что я почти перестал их чувствовать. Все мужчины были изнурены и озлоблены.
У следующего крупного поселения мужчины выразили протест против командира нашего подразделения. Они окружили его, связали и удерживали.
– Мы не сделаем ни шага дальше, – кричали мужчины. – Делайте что хотите. Расстреляйте нас всех, мы не сдвинемся с места. Мы люди, а не животные. Обеспечьте нас жильём.
Требование было выдвинуто.
Невероятно, но это действительно подействовало. Подполковник обратился к председателю поселения, переговорил с ним и добился, чтобы нам предоставили жильё.
Большинство разместили в клубе. Меня поселили в конторе колхоза. Здесь не было ни кроватей, ни других мест для сна. И снова я получил самое худшее место – на полу прямо перед дверью.
Через некоторое время я начал понемногу согреваться. Внезапно я почувствовал острую боль в пальце ноги и попытался стянуть валенок. Но он намертво примерз. Чем больше я тянул, тем сильнее становилась боль. Хотелось выть от этой невыносимой муки.
С усилием я сорвал валенок с ноги, и боль тут же пронзила меня так сильно, что слезы навернулись на глаза. Палец на правой ноге почернел и посинел. Он невыносимо жег, как огонь. В ту ночь я почти не мог сомкнуть глаз от страданий.
Во время утреннего построения, когда подполковник отдал приказ о выдвижении, я набрался смелости и обратился к нему.
– Господин подполковник, из-за травмы я не могу продолжать путь.
– В чем твоя проблема?
Я описал ему свою ситуацию. Он взглянул на меня сквозь полуприкрытые веки и сказал:
– Хорошо, кто не может идти дальше, остается здесь. Остальные, шаг вперед из строя!
Около шестидесяти человек остались. Незадолго до того, как остальной отряд двинулся вперед, подполковник предупредил нас:
– Если медицинская комиссия осмотрит вас и выяснится, что вы солгали, всех объявят дезертирами и расстреляют. Таков действующий закон.
Мы остались, не зная, что нас ждет.
Позже прибыли три автомобиля. Их вместимость, конечно, не была достаточной для всех шестидесяти человек. Нам приказали сдать все наши вещи в местные склады и оставить несколько человек для охраны.
– Они будут присматривать за вещами. Вы же доверяете своим людям, верно? – сказал один из командиров. – Позже приедет трактор, заберет всё и доставит в ваш лагерь.
Мы оставили пятерых человек. Остальные забрались в открытые деревянные кабины машин и были отправлены в путь.
Нас привезли в шестидесятый лагерь, командиром которого был подполковник Густав. Он был ещё совсем молод, ненамного старше меня, и я удивлялся, почему именно он командует нашим подразделением. Такой динамичный, энергичный молодой человек должен был бы находиться на фронте.
Трудовой лагерь представлял собой тесный, тёмный барак и одновременно офицерский штаб посреди леса, в необитаемой, дикой местности тайги. Серые стены барака были покрыты инеем, с потолка свисали сосульки. Здесь не было ни печки, ни какого-либо другого отопления.
Ночью, когда помещение было переполнено людьми и почти не оставалось свободного места, лёд таял. Вода капала с потолка, и утром мы просыпались в одной большой луже.
Офицеры выдали нам топоры, пилы и другие инструменты, приказав валить деревья в лесу. Древесина была необходима в первую очередь для постройки жилья, где мог разместиться наш отряд.
Работа была тяжёлой: рубить деревья при температуре около минус сорока градусов. Мы рубили ветки и разводили костры, чтобы согреться в этом ледяном холоде. Время на отдых нам не давали. Как только командир колонны замечал сидящего у костра в пальто, он приказывал заключить его под арест на пять дней без воды и пищи.
Они ходили вокруг нас с оружием и пристально наблюдали за каждым. В таком режиме боялись даже чихнуть не в ту сторону, не говоря уже о том, чтобы отвлечься от работы.
– Кто так работает? – кричал командир колонны. – Немедленно сними пальто. Работать нужно без пальто.
Предупреждали только один раз, за второе нарушение следовало наказание.
Мы готовили древесину для строительства жилья, таскали мох из ближайшего болота и возводили хижины. Строили наспех, без фундаментов: бревна клали прямо на снег, заделывали свободные пространства мхом – и хижина готова. Главное, чтобы появилась крыша над головой.
За сутки возвели два барака. Нас было много, и работа кипела. Внутри хижин мы соорудили трёхъярусные нары для сна. Затем командиры приказали возвести высокий забор вокруг. Так возник трудовой лагерь, который мы сами для себя и построили.
Позже прибыли тракторы, привезли оставшихся наших людей и вещи. Они также доставили бочки с керосином и песок. Мы смастерили из них печи и отапливали свои убогие постройки.
Нам выдавали скромный паёк: двести граммов замороженных ягод клюквы и четверть буханки хлеба. Этого едва хватало, чтобы выжить.
Из-за обмороженного пальца на ноге я не мог участвовать в лесозаготовках. Едва держась на ногах, я остро нуждался в медицинской помощи. Боль была невыносимой. Я был не единственным: многие мужчины тоже не могли работать – слишком слабые, больные, изнурённые. Мы оставались в бараках, не имея сил для тяжёлого труда.
Позже командир колонны вызвал в лагерь мастера-ремесленника, чтобы он научил нас, больных, плести лапти. Мы прошли ускоренный курс обучения. Через три дня каждый из нас должен был выполнять дневную норму – двe пары обуви в день. Кто не справлялся с нормой, лишался пайка и ложился спать голодным, чтобы на следующий день из последних сил выполнить норму.
Глава 13
Весна 1942 года, сибирь
Когда первый снег начал таять, большинство мужчин из нашего отряда отправили в другой лагерь. Вместе с ними ушёл и мой отчим. Здесь наши пути разошлись.
Мой друг Альберт, я и ещё несколько молодых парней моего возраста остались в трудовом лагере и продолжили работу по изготовлению лаптей. Вскоре вышел приказ перевести наш отряд в трудовой лагерь Карабашка на реке Талда.
В этом трудовом лагере командиры строго придерживались правительственных постановлений. Охрана сурово контролировала каждого из нас и проводила регулярные обыски личных вещей, когда мы были на работе.
Это были мои самые страшные годы, когда в 1942 году национал-социалисты с их могучим вермахтом вторглись в Советский Союз. Офицеры оказывали на нас постоянное давление. Каждое утро, перед тем как отправиться в лес на вырубку, невысокий подполковник Марков, еврей, объявлял:
– Кто не выполнит установленную норму, будет расстрелян в соответствии с действующими законами армии. Кто дезертирует, также подлежит расстрелу.
После четырнадцати часов тяжёлого труда мы, голодные и смертельно усталые, тащились к своим кроватям, ели сухой кусочек чёрного хлеба и, не утолив голода, беспокойно засыпали. Мой друг Альберт спал на нарах подо мной, а днём мы работали вместе в одной бригаде. В тот вечер, когда мы вернулись с работы в барак, наши кровати были перевёрнуты. Постельное бельё валялось на полу. Нам стало ясно, что пока мы были в лесу, здесь проходил обыск.
Я сразу вспомнил о своём свидетельстве о рождении и начал искать его. Я перевернул матрас, где первоначально спрятал документ. Матрас был разорван, и вся солома, которой он был наполнен, валялась на полу.
– Что ты ищешь? – спросил меня Альберт.
– Свидетельство о рождении, – ответил я, дрожа. – Не могу его найти. Я уверен, что спрятал его в матрасе.
– Можешь прекратить поиски, – сказал Альберт. – Если оно у тебя было, его конфисковали.
Он был прав, я мог прекратить поиски. Понурый и бесконечно усталый, я сел на нары и смотрел на разорванное постельное бельё.
Альберт сел рядом и тихо прошептал:
– Давай сбежим?
Я испуганно посмотрел на него. Мне бы никогда не пришло в голову даже думать об этом, не говоря уже о том, чтобы произнести вслух. Я был в ужасе от мысли, что нас могут услышать, предать и расстрелять. Я попытался его отговорить:
– Куда ты собираешься бежать? Если тебя поймают, тебя тут же расстреляют. Стоит ли это того?
Альберт посмотрел мне в глаза, его взгляд был твёрдым и решительным:
– Да, это того стоит. Если мы останемся здесь, мы всё равно умрём, так или иначе. Ты до сих пор этого не понял, Йоханн? Быть расстрелянным – это куда менее мучительная смерть, чем медленно погибать от тяжёлой работы и голода.
Его смелость поражала меня, и я не знал, что ответить. Я был охвачен страхом перед побегом. В те времена быть дезертиром было хуже, чем быть немцем.
– Как хочешь, – сказал Альберт, поняв, что я не поддерживаю его план. – Тогда я побегу один.
– Не делай этого, Альберт.
Он покачал головой, и я понял, что его решение окончательное.
– Прошу тебя лишь об одном одолжении, мой друг, – сказал он. – Не выдавай меня сразу после того, как я сбегу.
– Как я это сделаю? Ты же знаешь, что они первым делом будут подозревать и допрашивать меня. И если я не скажу им того, что они хотят услышать, меня обвинят в помощи дезертиру и расстреляют. Ты хочешь поставить меня в такую ситуацию?
– Нет, конечно нет. Но я умоляю тебя, не говори им ничего. Просто утверждай, что ничего не знал о моих планах.
– Альберт, это не сработает.
– Сработает, поверь мне. Ты должен завтра просто пойти на работу, не вызывая подозрений. Держись подальше от меня, и если тебя будут допрашивать, утверждай, что ничего не знаешь.
Мне было непонятно, как Альберт собирается осуществить свой побег, ведь во время похода в лес рабочую группу всегда охраняли военные. Один шёл впереди, двое замыкали колонну, а ещё двое двигались по бокам. Один из них всегда держал на поводке собаку, и все, естественно, были вооружены автоматами. Незаметно ускользнуть казалось невозможным.
***
Когда на следующий день рабочая группа вышла из лагеря, Альберт выскользнул из строя и спрятался за деревом. Никто, кроме меня, этого не заметил, потому что я следил за ним. Альберт притворился, что собирается облегчиться, опуская штаны. Собаки и военный конвой прошли мимо, не заметив его.
Альберт взял с собой пилу и два топора, которые он собирался продать в ближайшем поселении, чтобы добыть деньги. Я безумно волновался за него. Моё сердце колотилось как бешеное.
Спустя несколько часов, когда я решил, что у Альберта было достаточно времени, чтобы скрыться, я обратился к бригадиру. Он был немцем по происхождению, одним из нас.
