– Это серьёзно? – спросил я, с тревогой вглядываясь в его лицо.
– Тебе нужно переливание крови. Твоя кровь заражена вирусами. Если этого не сделать, фурункулы не пройдут. Они будут появляться снова и снова.
– Я согласен. Делайте, что нужно. Я хочу выздороветь.
Врач усмехнулся.
– Если бы всё было так просто. У меня нет запасов крови. Хотя подожди …
Его лицо приняло задумчивое выражение, и у меня появилась надежда.
– Медсестра! Она помогает мне в работе. Спроси её вежливо, может быть, она согласится дать тебе свою кровь.
– Я не хочу кровь от женщины, – возразил я резко, о чём теперь мне смешно вспоминать. Я действительно думал, что если кровь женщины будет течь в моих жилах, я сам стану женщиной. Грустно осознавать, насколько я был необразован и верил в такие глупости.
– У тебя нет другого выбора, – засмеялся врач. – Всё будет хорошо.
Мне сделали переливание, и фурункулы начали постепенно заживать. Через два дня в санчасти врач отправил меня обратно в барак. Я ещё не был полностью здоров, температура оставалась высокой, и я чувствовал себя ужасно. На следующее утро я снова пришёл к нему. Он измерил температуру и был потрясён её высотой. Температура колебалась между тридцать девятью и сорока градусами.
Самопровозглашённый врач нахмурился. Он был в замешательстве и не знал, что со мной.
Каждый день я приходил к нему, так как не чувствовал ни малейшего улучшения. Врач измерял температуру, записывал её в мою карту и отправлял меня обратно. Он не мог поставить правильный диагноз и назначить надлежащее лечение. Он освобождал меня от работы на один, два, три дня, но это не помогало.
Когда я выходил на свежий воздух и делал несколько кругов вокруг барака, казалось, что головная боль немного утихала. Затем снова появлялось чувство голода. Я крадучись пробирался на кухню, умоляя дать мне какую-нибудь работу – чистить картошку, мыть посуду, – в надежде, что повар подкинет мне миску супа. Вернувшись в барак, я снова испытывал мучительные головные боли, и температура поднималась.
Скоро начальство заметило моё поведение. На работу я не являлся, но имел силы бродить вокруг в поисках еды. Меня задержали и привели к врачу.
– В каких вы отношениях? – спросил командир у нас обоих.
– Никаких, – ответил еврейский врач. – Я знаю его только как пациента. Понятия не имею, откуда он и кто он.
– А ты? – обратился командир ко мне, глядя злобно. – Ты его знаешь?
Я покачал головой. – Нет, я его не знаю.
– Почему ты так часто освобождаешь его от работы?
– Потому что он серьёзно болен, – ответил врач. – У него жар не проходит.
– Сними рубашку, – приказал командир.
Я послушно снял рубашку.
– Измерь ему температуру двумя термометрами, – приказал он врачу. Тот взял приборы и поместил их мне под обе подмышки.
Через три минуты он вынул термометры. Оба показывали тридцать девять градусов.
– Высунь язык, – последовал новый приказ. Я открыл рот, и мне тут же засунули термометр под язык. За этим последовали ещё как минимум восемь измерений в различных частях тела. Каждый раз термометр показывал одно и то же.
Они натирали меня перцем и чесноком, заставляли пить какую-то невыносимо отвратительную жидкость, но ничего не менялось – я оставался болен, а температура продолжала держаться высокой.
– Что теперь? – спросил я в отчаянии.
Командир, переступая с ноги на ногу и засовывая руки в карманы брюк, вздохнул и сказал:
– Ты поедешь в Азанку. Там есть лучше оборудованный медицинский пункт. Завтра троих мужчин отвезут туда в санитарном вагоне для операции. Ты поедешь с ними. Обязательно привези справку, я лично её проверю.
На следующий день меня посадили в поезд до Азанки вместе с четырьмя другими больными. Нас сопровождал конвой из двух военных.
Мы все были зарегистрированы на операцию и размещены в восьмой палате больницы. Эти дни были тихими и спокойными. Мы всё время лежали в постели, получали по семьсот граммов хлеба и порцию супа на каждого ежедневно. У каждого была своя кровать с чистым постельным бельём, приятно пахнущим мылом, и белоснежными наволочками. Там было так хорошо, что мне не хотелось уезжать.
Глава 15
Со временем выяснилось, что меня не собирались оперировать, а лишь обследовать.
– Ради Бога, – испуганно произнёс мой сосед по палате. – Ты хоть представляешь, что с тобой сделают, когда комиссия приедет и узнает об этом?
– Нет, не представляю.
– Регулярно, раз в месяц, сюда приезжает комиссия и тщательно всё проверяет. Если кто-то случайно проговорится, ты и командир, который тебя сюда направил, будете в большой беде. Местный командир – хороший человек, не стоит ему создавать проблемы.
Я испугался, что комиссия обратит на меня внимание.
– Где я могу найти этого командира?
– Его кабинет в конце коридора, последняя дверь слева.
Со страхом я пошёл к указанной двери и тихо постучал.
– Входите, – раздался голос изнутри.
Нерешительно я открыл дверь и заглянул внутрь. Командир был один. Он сидел за столом, заваленным бумагами.
– Могу я войти? – спросил я.
– Да, конечно. Входите.
– Мне кажется, произошла ошибка с моим направлением в медпункт. Я хотел бы обсудить это с вами, – объяснил я.
Он поднял взгляд и внимательно посмотрел на меня.
– В чём дело?
– Меня направили в восьмую палату, но мне не нужна операция.
– Почему?
– Потому что у меня нет показаний для операции.
– Тогда зачем ты здесь?
– Для нас четверых, приехавших из Карабашки, выписали общее направление. Трое были направлены на операцию, а я только на обследование.
– Когда вы прибыли?
– Три дня назад.
Он открыл сейф за своей спиной, достал несколько бумаг и начал их просматривать. Затем нашёл нужный документ и сказал:
– Действительно, ты прав. Как я мог это упустить? Спасибо, что обратил моё внимание на это. Хорошая работа, – похвалил он меня.
Он тут же выписал мне справку о выписке и перевёл в рабочий барак той же зоны, несмотря на то, что я ещё не был полностью здоров.
Там меня заставили перевозить древесину с лесозаготовительной станции в лагерь. Мужчины загружали тележки, везли их по рельсам в лагерь, разгружали, рубили и укладывали дрова. Товарную тележку мы толкали по железнодорожным путям вручную.
На лесозаготовительной станции дорога шла под уклон. После того как мы загружали тележку пятью кубометрами древесины, мы садились сверху и катились вниз по крутому склону. За сто пятьдесят метров до зоны была резкая кривая, где тележка часто сходила с рельсов. В этот раз тележка тоже сошла с рельсов, и остальная часть моей рабочей группы обязала меня устранить повреждение.
– Ты ведь механик, – заявил один из них. – Разве ты не работал трактористом до начала войны? Ты наверняка что-то понимаешь. Сделай что-нибудь.
Мужчины не хотели полностью разгружать товарную тележку, чтобы снова погрузить её на рельсы и заново загрузить. Они искали более простое решение, которое я должен был им предоставить. Честно говоря, я знал не больше, чем они. Но я не хотел этого показывать. Однако бездействовать мы не стали. Мы выгрузили два бревна из тележки, подсунули их под тележку, чтобы создать своего рода рычаг, и подняли её с помощью общей силы.
Мастер из зоны увидел нас издалека и поспешил к нам. Мы рассказали ему, что случилось.
– Эй, ты, – обратился мастер ко мне. – Если ты тракторист, залезь под тележку и направь её в нужное направление.
Я последовал его указанию и медленно залез под тяжело нагруженную телегу. Пространство между ней и землёй было очень узким. Я едва мог пролезть.
– Поднимите тележку выше, я под ней, – крикнул я снизу. То, что произошло дальше, было непостижимо. Тяжёлый груз вдруг свалился на меня и прижал мне руку. Я пронзительно закричал.
– Поднимайте, – тут же велел мастер. – Поднимайте эту штуку!
Мужчины пытались поднять товарную телегу, пока мастер вытаскивал меня из-под неё. Я взглянул на кровоточащую руку, услышал, как голоса вокруг меня становились тише, и почувствовал, как теряю сознание.
Мужчины донесли меня до лагеря, но охранник нас не пустил.
– Утром выходит определённое количество, и то же количество возвращается вечером. Поняли? – Строго посмотрел он на нашу группу. Его взгляд был неумолим, и не имело смысла продолжать спор.
Мастер был единственным из нас, кого пустили внутрь. Он прошёл мимо охранника, нашёл телефон и позвонил начальнику санитарной службы. Вскоре главный санитар прибыл на пост охраны.
– Что значит, раненого не пускают? – удивлённо спросил он.
– Не разрешено, – ответил охранник.
Санитар нахмурился и фыркнул:
– Ты с ума сошел? Не видишь, что он истекает кровью? Ему срочно нужна медицинская помощь. Немедленно запиши, что один из четырех вернулся в лагерь. Я не понимаю, в чем проблема.
Благодаря строгому выговору охранник в конце концов пропустил меня. Врач отвел меня в санчасть, вызвал медсестру и приказал принести миску с горячей водой. Он уложил меня на операционный стол, сунул деревянную палку между зубами и велел:
– Крепко кусай, будет очень больно!
Медсестра принесла миску, и санитар начал аккуратно вытаскивать раздробленные кости из ткани. Боль была невыносимая. Время от времени я терял сознание. Без морфия, без обезболивающих средств. Врач проводил операцию при полном моем сознании. Казалось, это длилось вечность. Наконец он закончил, перевязал мне руку и с мягкой улыбкой сказал:
– Ты смелый парень. Теперь не бойся. Я оставлю тебя здесь на некоторое время.
Несколько дней я оставался в санчасти и за это время успел поговорить с хирургом. Я узнал, что он был еврейским заключенным, которого режим считал ответственным за смерть видного советского партийного деятеля Сергея Кирова. В лагере он занимал должность главного врача санчасти. Родом он из Ленинграда и работал там хирургом. Теперь он был привилегированным заключенным, которому разрешалось свободно передвигаться и не находиться под постоянной охраной. Он был женат, но его жена осталась в Ленинграде. В лагере он познакомился с молодой медсестрой, которая работала там добровольно. У нее был домик неподалеку от лагеря, и она жила там вместе с еврейским хирургом.
– Ты действительно стрелял в Кирова? – спросил я потрясенно.
Я слышал многое о покушении, произошедшем в 1934 году, когда Кирова убили в Ленинграде. Причины этого преступления так и остались невыясненными, но оно вызвало масштабные чистки. По приказу Сталина, с помощью НКВД и прокуратуры, миллионы невинных людей, как предполагаемых, так и действительных противников сталинской системы, были арестованы. Их обвиняли в шпионаже и экономическом саботаже, отправляли в лагеря принудительного труда или казнили. Арестовывались не только внутренние партийные оппозиционеры, но и огромное количество членов партии и обычных советских граждан.
Ходили слухи, что покушение было организовано НКВД с ведома Сталина, несмотря на то, что ответственность за убийство он возложил на внутрипартийную оппозицию. Однако никто не осмеливался говорить об этом открыто. Страх быть пойманным тайной полицией был слишком велик, ведь они подстерегали на каждом углу и слушали всё, что говорилось. Каждое слово могло быть использовано против человека, и если его хватали, то он был практически обречён.
– Я никогда не видел этого Кирова, – ответил хирург с явным раздражением. – Я не понимаю, почему меня арестовали и обвинили в экономическом саботаже. Я врач. Никогда не имел дел с политикой.
Глава 16
Лето и осень 1943 года я провёл в относительном спокойствии под защитой еврейского хирурга в Азанке. В Карабашку я больше не возвращался.
Когда приближалось время ежемесячной ревизии, хирург нагружал меня двумя контейнерами, которые я носил на верёвке через плечо, и отправлял на железнодорожную станцию. Я должен был выгружать контейнеры и возвращаться в лагерь только после того, как проверяющие уедут. Таким образом, он обеспечивал мне возможность избегать встречи с ревизорами, поскольку моё пребывание в Азанке оставалось нелегальным.
Я больше не находился под постоянной охраной и мог свободно передвигаться за пределами зоны без сопровождения конвоя. Это давало мне значительную свободу и обеспечивало особый статус в лагере. Я сопровождал беременных женщин, которых освобождали из Трудармии в связи с их будущим материнством, помогая им с оформлением документов в органах власти и доставляя их до железнодорожной станции. Мне было разрешено покидать зону в любое время суток и возвращаться до полуночи.
Заключённые лагеря включали не только трудовых солдат, но и осуждённых преступников, которые торговали со мной. Криминальные авторитеты ГУЛАГа пользовались большим уважением внутри лагеря.
Однажды один заключённый попросил меня:
– Мне нужна бутылка водки на сегодня, – и протянул мне кожаную куртку.
– Надень её, – сказал он. – Красивая, правда?
Я надел куртку. Она была очень мягкой на ощупь.
– Мне всё равно, сколько ты за неё выручишь, главное, принеси мне бутылку.
Для меня это не составляло проблемы, я мог достать всё, что требовалось: алкоголь, табак и даже картошку. За это мне всегда что-то перепадало, иногда даже полбуханки хлеба. Я часто ел досыта и всегда имел табак для курения. Так я выживал.
Однажды у меня даже осталось два куска хлеба по семьсот пятьдесят граммов каждый. Спрятать их было негде, поэтому я положил их под подушку. Когда вечером я хотел поесть хлеб, его уже не оказалось на месте.
– Эй, Миша, – обратился я к своему соседу. Он был хорошим и честным человеком. Я познакомился с ним во время пребывания в Азанке и знал, что он никогда ничего не возьмёт у меня без разрешения. Но я всё равно должен был спросить.
– Ты взял мой хлеб? Если да, то ничего страшного, просто скажи честно.
– Нет, – покачал он головой. – Твой хлеб пропал?
– Да, я спрятал здесь, под подушкой, два куска.
Мой сосед явно сочувствовал мне. Я не знал этого, но после нашего разговора он обратился к одному авторитетному заключённому.
