Нехотя Мила поднялась. Она снова была в лохматой кофте, но в чёрных джинсах, а не в синих трениках.
– Ну, помогите, что ли!
Она сняла с мольберта планшет с пейзажем и понесла. Палашов сложил всё и, подхватив подмышку мольберт и складной стул, взял краски, кисти. В общем, всё умудрился сразу отнести на второй этаж. У себя он оделся, пока она брала сумки. Потом он пошёл к машине, поднял сиденье, покурил и расчесал непослушные вихры.
IX
Солнце забралось на небо уже достаточно высоко, когда, распугивая пыль, «девятка» поползла на крутой бугор, мимо берёзовой посадки, удаляясь от Спиридоновки. Мила сидела на переднем сиденье рядом с голодным следователем. Хотя она предлагала ему перекусить, он наотрез отказался. Сытый мужчина – не охотник. А ему хотелось раздобыть больше провианта.
– Мил, а давно ты рисуешь?
– Как все, с детства.
– У тебя здорово получается.
– Стараюсь.
– А что ты ещё любишь делать?
– То же, что все обычные люди. Читать, музыку слушать, гулять люблю, по магазинам ходить, готовить. Не люблю убираться, мыть посуду. Когда в душу лезут, не люблю.
– Последнее тоже не люблю. Это намёк? Хорошо. Твою душу трогать не будем. Слазим в мою. Слушай, у меня в жизни был случай. Когда мне было шестнадцать, в Москве на меня напали шесть уличных хулиганов. Ну, знаешь, в те времена можно было запросто по роже схлопотать. У меня тогда не было принципа: поклонись, отдай всё и иди дальше, – а дури было, хоть отбавляй. И рост был и кое-какие навыки махать кулаками. В общем, я начал сучить руками и ногами во все стороны. Не знаю, как это выглядело, но когда я остановился и увидел их раскиданными, то не поверил глазам. Так что не переживай. Отмахаемся! Придёт пора, когда ты однажды проснёшься утром и поймёшь, что это досадное положение далеко позади, и ты с достоинством вышла из него.
– А как же «невозможно привыкнуть»?
– Жить без самого любимого, самого дорогого человека действительно невозможно привыкнуть. Хотя… ко всему-то подлец-человек привыкает.7
– А что сказала об этом приключении ваша мама?
– Шутишь? Я ей этого не рассказывал. Я же в Москве был, а она дома, в Кашире. Были вопросы у преподавательского состава. Думали, это меня наши же курсанты отделали, но я рассеял такие подозрения. Вообще, я всю жизнь с кем-нибудь дерусь, и не раз бывал и в нокауте. Но всегда находились добрые люди. Я хочу сказать: что бы там ни было, я на твоей стороне и помогу тебе в любом случае.
Девушка не ответила, считая, вероятно, это уловкой с его стороны.
«Какая ж ты бдительная!» – подумал он, а вслух сказал:
– Мил, ты умеешь пироги печь?
– Яблочный пирог могу.
– Замечательно. Испеки, пожалуйста, между делом, а то столько яблок пропадает!
– Посмотрим. Вон там белые дома… видите?.. стоят особняком. Нам туда: один из них магазин.
Они уже въехали в Аксиньино и спускались по дороге. Слева отсчитывались похожие друг на друга дома, справа разлеглось сначала кладбище старых комбайнов, затем – человеческих останков. Второе более интимно пряталось за деревьями под возвышающимися развалинами старой заброшенной церкви. Приблизительно напротив кладбища находилась площадь с обелиском, сельсоветом, почтой и магазином. Туда-то и направил «девятку» Палашов. Съехав с насыпи, он тут же припарковался на выкошенном лугу. Мила, не дожидаясь, пока её выпустят, вышла из машины и, подождав, пока голодный следователь возьмёт сумки и закроет двери, повела его к магазину, кирпичному, отштукатуренному и выкрашенному белой краской одноэтажному зданию с широкими окнами. Деревянная дверь была открыта, и они без труда проникли внутрь. Тут спутники увидели пыльные стеллажи, отгороженные по периметру грязными прилавками, витриной-холодильником и парой морозильников, уставленные крупами, консервными банками, подсолнечным маслом, тем, с чем можно попить чай, всякой мелочью вроде чипсов, семечек и жвачки. Отдельно стояли ящики с овощами. Верхние полки посвящались пиву и водке, сигаретам. Вывешенная на голубых весах надпись гласила, что в магазине также имеются колбаса, сосиски, куры, рыба и даже какое-то мясо. Стены безрадостно-голубого цвета прятались за стеллажами. На чумазых ценниках местами красовались ошибки, а, чтобы разглядеть цены на товары на дальних полках, неплохо было бы иметь с собой бинокль. Возле раскладки печений и конфет топтались два деревенских мальчишки. Они обсуждали, взять ли им упаковку печений или пачку сигарет. Так и не решив, они ни с чем вышли вон. За прилавком стоял невысокий и несимпатичный армянин с грязными под ногтями руками и с серым помятым лицом, какое часто встречается у деревенских жителей. Одет он был небрежно и смотрел на незнакомых покупателей недружелюбно.
– Хлеб у вас есть? – спросил Палашов у продавца, так и не найдя этого продукта на стеллажах.
– Только черный. Завтра надо приезжать, да? – ответил тот с характерным выговором.
– Завтра не получится. Потом есть почему-то сегодня хочется. Ладно. Давайте, какой есть. Буханку.
«В интернациональное кавказское государство превращаемся, – подумал следователь, – уже до русской деревни добрались. И, конечно же, торгуют. Свой мужик пьяный на печке спит, а эти ребята работают. Пропадут без работы, а мы без них пропадём. Кто будет деревню снабжать продуктами?»
Он не раз сталкивался и с теми «симпатичными» парнями, которые, не зная, чем заняться на родине, покинули её и успели накуролесить здесь, в новом месте обитания. А также и с местными парнями, которые пытались надрать задницы тем, что накуролесили, и сами попадали в неприятные истории, выходящие за рамки закона. Этот тип явно пытался заработать честным путём, и это заслуживало всяческого уважения. Правда, угнетало то, что в его лавчонке было весьма грязно. Но Палашов превозмог брезгливость и попросил ещё варёной колбасы, курицу, печений, яиц, масла, сыру, пару килограммов картошки и пачку макарон. И пару пачек сигарет. И одну шоколадку.
– Мил, что-нибудь еще нужно? Может, муки или сахара? Чая?
Девушка, всё это время изучавшая ассортимент, подошла и взглянула на отложенные продукты. Она попросила дополнительно гречку, рис, геркулес, томатный соус, муку, которые нерасторопно по очереди были положены перед ней.
– Пожалуй, всё.
В это время в магазин вошли две пожилые женщины, поздоровались, на лицах их выразилось повышенное внимание к незнакомцам, тут же им ответившим. В деревне принято здороваться со всеми. Пока Палашов расплачивался, Мила складывала продукты в сумку. Места не хватило, и она загрузила вторую.
– Я понесу. – Он забрал у девушки сумки и пошел вперёд к машине. – Нет ли тут где ещё магазинов?
– Есть, но нужно ехать дальше, в посёлок.
Возле машины крутился прилично одетый низенький мужчина. Вероятно, москвич, дачник. На лице его изобразилось смущение, смешенное со злобой.
– Здравствуйте, у меня к вам дело, – выпалил он без пауз.
– Минуточку.
Палашов открыл машину, поставил сумки в багажник, усадил в неё спутницу, а уж после всего этого повернулся к ожидающему мужчине.
– Представляете, у меня какие-то сволочи бензин слили! – Он рьяно жестикулировал, и на лице его выражалась досада. – Напротив его дома, – он указал на магазин, – на ночь машину оставил, а утром прихожу: крышка с бака сорвана, машина не заводится. Всё до последней капли высосали. Никому нельзя доверять! Может, поможете? Перельём маленько из вашей? Мне только до заправки доехать. Я заплачу.
– Вы в Москву уезжаете?
– Да, сына отвожу.
– А где ваша машина?
Мужчина показал вверх по дороге, и Палашов вспомнил, что эта машина стояла на обочине, когда они проезжали.
– А вы из этого села?
– Нет, мы из Спиридоновки.
– А-а-а… Ну, ступайте. Я сейчас к вам подъеду.
– Спасибо, – обрадовался мужчина и поспешил к своей «Ауди».
Евгений Фёдорович сел за руль и повернулся к Миле, которая не сводила с него тревожных глаз и явно хотела что-то сказать.
– Это Васьки Леонова отец.
– Так я и знал, что они не уехали, а просто спрятались от меня. У него из машины, пока она ночью стояла возле дома продавца, слили бензин. Сейчас мы к ним подъедем. По иронии судьбы я буду им бензин переливать. Ты сиди спокойно, как ни в чём не бывало.
– Хорошо.
Голос девушки прозвучал твёрдо, но по тому, как руки её перебирают складки на футболке, в которую она одета, Палашов понял, как она взволнована.
Они аккуратно подрулили к «Ауди» задним ходом. Крышки бензобаков удачно совпали, оставалось только найти резиновый шланг, чтобы перегнать бензин. Палашов вышел.
– У меня девяносто второй. Подойдёт?
– Выбирать не приходится, – развёл руками мужчина, – подойдёт.
Палашов нагнулся и заглянул в машину, где на переднем сиденье распластался блондинистый молодой человек с не слишком выразительным лицом и только чуть широковатым носом, украшенным тремя мелкими веснушками. В лице его была какая-то тупая нахальная уверенность. Наверное, в собственной безнаказанности. «Так. Замечательно! Улизнуть хотел, голубчик! Не тут-то было! Не судьба! Спасибо тебе, армяшечка, что бензин слил!»
Следователь ни на секунду не сомневался, что бензин слил сам армянин.
– Есть у вас шланг? – спросил Палашов у озабоченного папаши, роющегося в багажнике.
– Был, кажется. Ищу.
– Пока ищите, я потолкую с вашим сыном.
Тот не успел ответить, как следователь уже открыл дверь и уселся на заднее сиденье в «Ауди».
– Ну, здравствуй, Василий Леонов!
Молодой человек обернулся, недоумённо глядя на незнакомца, так бесцеремонно забравшегося в чужую машину прямо при хозяевах, да ещё без их разрешения.
– Здрасьте…
– Не удивляйся, дружок. Мне стесняться нечего – я Ваньку Себрова не избивал. Будем знакомы. Следователь Палашов, Евгений Фёдорович. Мне, Василий, серьёзно с тобой поговорить надобно. Придётся тебе со мной назад до Спиридоновки прокатиться. Отец твой пусть тебя здесь ждёт. Я тебя ему привезу.
Сначала Василий сузил глаза, когда услышал, с кем имеет дело, зрачки только расширились, а потом он беспокойно заёрзал.
– Бегать не надо. Нечего усложнять жизнь ни себе, ни другим. Расскажешь мне всё, а потом спокойно поедешь с отцом. Придёт повестка – явишься в суд. Отцу тоже всё расскажешь, но после. Сейчас скажешь ему, что мы с тобой старые знакомые и у тебя со мной осталось незавершённое дело, понял? Мне не нужно, чтобы он сейчас лез к нам со своим жизненным опытом. Хорошо? Ничего не бойся. Ты, возможно, и не пострадаешь. Ясно? Только спокойно, всё начистоту. Договорились?
Василий кивнул. Они дружно вышли из машины.
– Я нашел кусок шланга.
– Отлично! Мы с Васей старые знакомые. Такая неожиданная встреча! Я дядя Милы Кирюшиной.
– Отец, я забыл в деревне кое-что важное, потом тебе расскажу. Меня сейчас Евгений Фёдорович подбросит туда и обратно, хорошо? Я быстро.
– Ладно, – пожал плечами отец, – только не долго. Но вы сольёте бензинчику-то?
– Да-да, конечно.
Евгений Фёдорович открыл бак, опустил конец прозрачного шланга в него, а за другой конец потянул ртом воздух. Когда бензин пошёл, он быстро опустил второй конец в бак «Ауди». И сплюнул.
– Фу, гадость какая! Как только нефтяники нефтью умываются?
Через минуту он вытащил шланг из «Ауди», а после – из «девятки», и отдал владельцу.
– Теперь, думаю, до заправки дотяните. Очень кстати вы с собой его возите.
– Научен горьким опытом. Спасибо. Надеюсь, что дотяну.
– Ну, всё, Васька, прыгай в машину! – Палашов открыл ему заднюю левую дверь.
Васька так и сделал. Тут только он заметил, что всё это время Мила была в машине следователя на переднем сиденье, и сильно встревожился. А Палашов подумал, наблюдая за Василием в зеркало заднего вида: «Надо заехать к армяшечке, сказать, чтобы не увлекался опустошением чужих баков, а то придётся мне им лично заняться».
– Василёк мой, Василёк, что, папанька не знает ничего?
– Да. Он думает, у меня срочные дела, связанные с институтом.
Палашов завёл «девятку», и они тронулись в путь. Следователь усмехнулся:
– А у тебя срочный побег, связанный с преступлением. Но что-то ты затянул его. Сейчас мы в Спиридоновке с тобой поговорим, напишем протокол, я тебя отвезу обратно к папеньке, вы сядете в «Ауди» и укатитесь в Москву, где ты ему торжественно и поведаешь о своих срочных делах, связанных с институтом. И другим студентам чтобы ни слова! Ты меня понял? Мне надо, чтобы ваши показания были одинаковыми, и в них была бы правда и ничего, кроме правды. Усёк?
Палашов строго поглядел на испытуемого. Тот, казалось, был согласен на всё. Дальше они молча бороздили российские холмы, пока, наконец, не подъехали к Милиному дому. Девушка открыла ворота, машина въехала, все прошли в дом.
– Мы разместимся у вас на террасе? – официально обратился следователь к Миле. Она только пожала плечами. – И, пожалуйста, оставьте нас. Я позову потом.
Когда Мила скрылась на втором этаже, Палашов принёс чемоданчик, достал бумагу и ручку, устроился напротив Василия и начал:
– Пожалуйста, расскажи с самого начала того рокового вечера, что ты делал, видел и слышал. И ответь на все мои вопросы. Предупреждаю тебя, что за дачу ложных показаний наступает уголовная ответственность по статье триста седьмой уголовного кодекса, а за отказ от дачи показаний – по статье триста восьмой. Штраф, исправительные работы, арест до трёх месяцев. И ещё – болтать обо всём, что тебе станет известно из уголовного дела, недопустимо. Статья триста десятая. После я возьму с тебя подписку о неразглашении. Понятно? Отнесись серьёзно. Итак, твоё полное имя?
– Леонов Василий Николаевич.
– Дата рождения. И сколько полных лет.
– Э… Четырнадцатое декабря тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Полных – восемнадцать.
У Евгения Фёдоровича урчало в животе от голода, и организм со страшной силой требовал никотина, но обстоятельства сводили на нет эти плотские желания. Ручка плясала краковяк по белой бумаге формата А4.
– Где и с кем проживаешь постоянно?
– В Москве, с отцом и матерью.
Молодой человек назвал точный адрес в одном из спальных районов столицы.
– Ну что же, – Палашов внимательно посмотрел волчьим взглядом на парня, тот уже привык к новому положению и начал понемногу наполняться прежней наглостью, – дружочек, Василий Николаевич, теперь припомни хорошенько, чем ты занимался с восемнадцатого на девятнадцатое августа сего две тысячи первого года. Думаю, ты ещё не успел сильно запамятовать?
– Э-э… Ну…
– Начни с утра.
– Мы с отцом были на участке. Отец – в отпуске. Я – на каникулах. Э… Я в институте учусь.
– Дай полное имя отца.
