– А Глухов?
– Он почему-то помалкивал. Олесю держал за руку, крепко, не отпускал ни на шаг. Это очень хорошо запомнилось, потому что обращало на себя внимание. Что-то тихо шептал ей на ухо, а она явно смущалась. Голова у нее была склонена на бок в сторону от него. Потом он… поцеловал ей шею. Мне это не нравилось, но я молчала, потому что для них я никто… Не мне лезть в их дела, вы согласны?
– Да, не тебе… Мне.
Она взглянула на мужчину. Глаза блестящие, пушистые от ресниц. Глаза серые. Не похож на следователя. Хотя откуда ей знать, какие они, следователи, бывают? Но что-то волчье во взгляде, дикое, недоверчивое, превосходящее тебя, а временами – собачье, понимающее, верное и раболепное. Сейчас вот волчье. А ведь сами глаза-то как будто телячьи. Размер, форма… Телячьи глаза-то. Ей ли не знать? Только вот цвет…
– Потом Тимофей позвал нас к себе на скотный двор. У меня, говорит, там бутыль самогону припрятана. Голос у него какой-то не то сиплый, не то хриплый. В общем, интересный такой, и влекущий, и отталкивающий. У всех лица весёлые, пар из улыбающихся ртов – ночи уже холодные. А Олеся вся как-то сжалась и никому в лицо не смотрит.
– Боже ты мой! – так неожиданно громко воскликнул Палашов, что Мила вздрогнула. – Ну, объясни мне, ты-то зачем пошла с ними на этот двор?
Мила не знала, что ответить. Умоляюще посмотрела на него.
– Из-за Олеси, да?
– Не знаю, может быть.
Она растерялась. Ох, как она растерялась!
Евгений Фёдорович потянулся за её рукой, лежащей на столе, погладил, пару раз легонько стукнул, призывая к спокойствию. Но сделал только хуже: это ещё больше напугало её, и она отдёрнула руку.
«Нужно подождать, – подумал он. – Сейчас она успокоится. Ну же, голубушка. Ну…»
– Мои слова могут быть использованы против меня? – заговорила она с вкрадывающимся в голос ужасом, глянула ему в лицо и тут же отвела глаза.
«Насмотрелась американских фильмов», – раздражался Палашов.
– А есть что-то, что можно использовать против тебя?
Следователь подался корпусом вперёд, вглядываясь Миле в лицо. И тут он понял и сам ужаснулся догадке: «Так ведь это ты спала с ним! Целовалась. Оттого и губы твои горят. В протоколе осмотра говорилось о половом акте, в который вступал Себров незадолго до смерти… Чёрт!»
Он готов был стукнуть себя по лбу, если бы перед ним не сидела подавленная Мила. Сердце его провалилось куда-то в печёнки. Ему вдруг стало как-то тоскливо.
– Я перекурю, – нервно бросил он, не совсем владея собой, потом спросил с выдавленной улыбкой: – Не поставишь чайку?
Палашов встал несколько поспешно, но как можно спокойнее вышел в сад. Где-то под крыльцом самозабвенно пел сверчок. Холод сковал мышцы, сведя плотно челюсти. На ясном августовском небе играла недоступная уху человека музыка. Метеоритный дождь традиционно омывал землю, словно окропляя её. Световые отголоски настигали следователя сквозь бреши в ветвях яблонь, утомлённых грузом плодов. Как же давно он не видел звёзды – вот так чётко, доступно и близко!
Евгений Фёдорович закурил, и вкус сигареты утончился на свежем воздухе, органично слившись с настроением ночи. На душе у него стало мягче. Он вспомнил теплоту Любушкиных губ и ровный стук её горячего сердца.
«Спешишь с выводами, старик, – смирял он себя в мыслях. – Вернись и выслушай девчонку. Ты же уже жалел её? Вот и продолжай жалеть! Довольно!»
И он бросил сигарету в мокрую от росы траву.
Когда он вернулся на террасу, там не было ни чая, ни Милы, только одинокая лампочка в светильнике робко освещала убранство.
«Вот чёрт! Что это со мной? Так ведь можно загубить всё дело».
Он щёлкнул выключателем. Единственная лампа погасла. В узкую щель из-под люка, разделяющего первый и второй этажи, мерцал тусклый свет. На второй этаж девушка не пригласила его, показывая дом.
«И угораздило же меня поселиться в этом доме!» – подумал он и, решив не говорить с ней больше о Ване в эту ночь, поднялся в темноте по ступеням к люку второго этажа. Палашов предусмотрительно постучал. Он даже вздрогнул, хотя заметил тень в середине светящейся полосы, когда прямо рядом с головой услышал шёпот:
– Женя, а вы уверены в том, что хотите войти сюда?
Эта девушка настораживала его. Почему она вдруг назвала его Женей? Женя… Он усмехнулся про себя.
– Ты разрешишь мне войти?
Она молчала, тень, выдававшая её близость к входу, исчезла. Палашов повременил. Она ничем не обнаруживала присутствия. Проверяет, что ли?
– В таком случае я вхожу.
Мила не отозвалась. Он поднял крышку люка, которая легко поддалась, и двинулся вверх. Вот сейчас она могла огреть его чем-нибудь тяжёленьким по голове. Хотя вряд ли она на такое способна. Впрочем, кто знает, на что она способна? Он делал глупость, но и ему хотелось испытать её. Медленными движениями выбрался следователь на пол второго этажа, представляя, как легко он мог воспарить туда, знал бы, что его там ждёт. И он изумился, увидев обстановку.
Роща свечей будто выросла на тумбочке, на комоде, на столе и даже на полу. Везде – картины и картинки, холсты, бумага. К окну развёрнут мольберт, он, словно застенчивая девушка, прячет сокровенное. Всмотрелся в работы. На одной картине она искала необычное слияние красок, на другой явно удалась композиция. Фрукты на натюрморте полнотой и сочностью пробуждали аппетит. Если бы он не был уверен в их происхождении, то непременно воспользовался бы развязностью манер, чтобы отведать их. Кстати, он заметил тарелку настоящих яблок на столе, но рядом с теми, на полотне, они выглядели тусклыми и недостойными внимания. Пейзажи, как видно, удавались ей не хуже.
Он нашел глазами Милу, кляксою сидевшую, поджав колени к груди, в дальнем углу кровати. Руки высвечивались на фоне чёрного сарафана, который она натянула до самых ступней. Глаза блестели исподлобья в настороженном ожидании.
– Это твои работы, ведь так?
Она опустила голову ещё ниже и отвела глаза. Тогда мужчина ответил за неё:
– Так.
Он снова обратился к её творчеству, находя здесь всё в разных техниках: зарисовки, рисунки, акварели, масло, пастель и карандаши. Палашов различал бюсты, которые задают ученикам художественных школ, распознавал, что запечатлено на сеансе с натуры. А вот море, дельфин на гребне волны – это написано по прихоти души. Заросли набегающих друг на друга листьев были созданы бездумным движением руки. А чей-то старый полуразвалившийся дом был схвачен в подробностях. В общем, его глазам предстала целая картинная галерея в ту минуту, когда творения уже были завезены, но ещё не обрели каждое своё место в смотровом зале.
– Преклоняюсь, – сказал он с удовлетворённой улыбкой и действительно поклонился ей. – А можно посмотреть на мольберте?
Мила тут же вскочила, быстро сверкая ногами и рискуя подхватить подолом огонь от свечей, пересекла комнату и кинула на картину холщовое покрывало, лежавшее тут же на подоконнике.
– Нет. Вы и так видели больше, чем положено. Идите спать.
– Повинуюсь, хорошо… Но только потуши свечи. Застрелить не удалось, и ты решила нас спалить? А может, ты так комнату отапливаешь? Рисковый способ, если учесть, сколько здесь дров.
Евгений начал задувать все свечи, которые пылали поблизости.
– И ещё одна просьба. Всё-таки завари, пожалуйста, чайку. Мне ещё поработать надо, а в животе с утра ещё никто не топтался. Я буду внизу.
Он посмотрел на нее с «собачьим» выражением глаз и спустился по лестнице вниз, закрыв за собою люк. Он машинально включил свет.
Палашов укорял себя в пристрастности и несдержанности. Он мог узнать всё важное уже сегодня, а теперь ему придётся дожидаться завтрашнего дня, терять время, если Мила вообще захочет с ним говорить.
Непрошеный гость нашёл у себя в комнате застеленную свежим бельём постель. Чемоданчик его притулился сбоку у кровати. Рядом стояла тумбочка, и он воспользовался ею, как столом, разместившись на ней с листами бумаги и ручкой. В комнате было тепло. За день она успела прогреться. Следователь начал писать протокол беседы с Марьей Антоновной. Вскоре он услышал, как Мила спустилась и хлопочет на терраске. Около часа он просидел за бумагами. Ноги затекли, хотелось покурить. Мила притихла. Протокол был готов.
Он вышел на терраску. Мила забилась в уголок дивана и там сидела в глубоких раздумьях.
– Мать ничего не знает? Так? – Она кивнула. – Ну, правильно, если бы знала, одну бы тебя тут не оставила.
– Она у меня очень хорошая.
– Повезло тебе. Не волнуйся. Всё утрясётся. Завтра поговорим. Я сейчас выпью чай и пойду спать в машину. Так будет спокойнее и тебе, и мне.
– Уж вам-то точно… – обронила она.
Палашов не обратил внимания на её слова, решительно направился к столу. Он, не присаживаясь, залпом выпил чай, тот уже успел из горячего превратиться в едва тёплый. Потом натянул в комнате джемпер, взял чемоданчик и вышел. Закинул ношу в багажник. Сад был велик и полон яблок. Палашов съел парочку, прогуливаясь и не разобрав в сгустившихся сумерках сорт, но по вкусу это, кажется, был штрифель. Он видел, как свет в терраске потух. Потом он начал прикуривать сигарету и ругнулся, когда понял, что поджигает фильтр вместо табака. Покурив, он сел в машину и опустил сиденье, готовясь ко сну.
Ему не спалось. Он думал об этой девушке, которая только что призналась ему в любви к убитому. И к кому? К этому губошлёпому мальчишке шестнадцати лет. Ей самой всего восемнадцать. Что она может знать о любви? Может быть, ей просто жалко его? Влюбилась? Очарована? А какое отношение у неё к убийце? Его она ненавидит? Ведь он вдвое старше Вани Себрова. Почему он сам, следователь, довольно-таки тёртый калач, не может спокойно и рассудительно относится к этой девушке, к мальчику Ване? Он перевернулся на другой бок, и его прямо резануло по сердцу. За окном стоял призрак. Но сейчас же он понял, что это Мила. И она ему не мерещится. Он поднялся. Открыл дверь, и она была вынуждена отойти, пропуская его. Он вышел.
– Напугала! Ты что?
– Извините, я думала, вы спите.
– Да уж, уснёшь тут с тобой. Это хобби такое, что ли, – любоваться спящими следователями?
– Пойдёмте в дом.
Мужчина замер в раздумье. По интонации он понял, насколько это ей необходимо.
– Ладно. Идём.
Он закрыл машину, зашёл за ней в дом, и при свете увидел её опухшее от новых слёз лицо.
– Ты что, ревела всё это время?
– Пожалуйста, побудьте рядом со мной ночью. Мне так плохо!
Палашов запер входную дверь.
– Что же, ты меня уже не боишься?
– Нет. Вы же знаете, я не боялась вас ни одной минуты и даже ни одной секунды.
Он взял её за предплечье, надёжно защищённое от прямых прикосновений лохматым рукавом, и повёл в отведённую ему комнату. Там он отпустил её и застелил постель бежевым покрывалом.
– Ложись, храбрый заяц!
Она устало поглядела на него, сняла тапочки и покорно легла. Он укутал её пледом. Потом он погасил везде свет, разулся, кровать жалобно скрипнула под ним на противоположной стороне. Ласковым голосом он прошептал:
– А теперь спи, дружок.
Девушка благодарно посмотрела на него, закрыла глаза и почти сразу забылась сном.
Лёжа в чужом доме и глядя в тёмный потолок, следователю не сразу удалось успокоиться, перестать перебирать дела, обдумывать план действий и неизбежно возвращаться мыслями к удивительной девушке, которую он сегодня встретил, которая тихонько посапывала рядом. Как спящие люди похожи на ангелов! Наверное, потому, что во сне они летают в других сферах, видят и знают то, о чём забудут, лишь только проснутся. Он тронул её волосы, шелковистые на ощупь, раскинувшиеся по покрывалу волнами и колечками. Ему нестерпимо захотелось погладить, обнять и поцеловать этого незнакомого ангела. Что за странное и глупое желание! Наваждение… И зачем только она позвала его сюда? Чтобы он мучался, пока она спит? Он не смел шелохнуться, боясь потревожить её. В голове его вертелась карусель: «…бедная, маленькая, моя, бедная, маленькая, моя…» Моя… Моя. «Да. Пропадай всё пропадом. Хочу, чтобы она стала моей». Через час усталость полностью одолела его затуманенный ум, и он уснул целебным сном.
VIII
Когда Палашов проснулся, оттого что солнечный луч заигрывал с его волосами и лез в глаз, он обнаружил, что голова спящей девушки давит ему на плечо, а рука покоится у него на груди. Сам он обнимал её свободной рукой. Сначала он почувствовал неземное блаженство, а потом, когда смысл происходящего дошёл до него, – страшный испуг. «Господи! Надеюсь, она не просыпалась и ничего не знает!» Тут же он сопоставил это с мыслями и желаниями, одолевавшими его перед сном, и едва не расхохотался в голос. Немного успокоившись, он очень осторожно выбрался из её объятий и встал с кровати.
«Бред какой-то! Что там за глупость крутилась у меня в башке? Бр-р-р!» Он даже затряс головой. В противовес всем тем нежным чувствам, которые он питал к девушке, ему захотелось её чем-нибудь обидеть. И он подумал: «Допрошу-ка я Милу по всем правилам. Без сантиментов. Если сама всё не расскажет сегодня, обязательно допрошу».
«Так. Что уже вырисовывается по делу Себрова? В сущности, далеко не всё. Мотивы самого убитого совершенно не ясны. Зачем он попал в сарай Глухова? Для чего ему было резать корову? Не на мясо же?»
Палашов нашёл свежие полотенца на стуле у кровати. Яблоня под окном умывалась нежными лучами солнца. Он посмотрел на часы, они всю ночь были у него на руке. Семь часов утра. Кажется, где-то неподалеку должен быть пруд? Эх, сейчас бы окунуться в холодную водицу! И стряхнуть ночной бред, будто его никогда и не было!
Он снял джемпер, рубашку и носки. Часы тоже. Всё это аккуратно положил на стул. Разгладив редкие кудри на груди под серебряным крестом на цепочке, повесил самое большое полотенце через плечо. Ноздри легонько защекотал запах стирального порошка и ещё один едва уловимый аромат, видимо, гардероба. «Пройдусь-ка босячком по росе», – решил он.
Евгений Фёдорович поглядел на спящую девушку и, стараясь ступать как можно тише, вышел в террасу. «Художница! Художники все ненормальные и вечно ввязываются во всякие истории! Пол из хороших досок, почти не скрипит». Когда он вышел на крыльцо, ступни обволок холод, и тут же, как волна, отхлынул.
Разве можно передать прелесть погожего утра в деревне? Всё вокруг особое. Ночную прохладу пронизывает живительное тепло огненного солнца. Птицы в заботах щебечут. В поднебесье – жаворонок, на проводах – ласточки, в яблонях – воробьи, на траве – трясогузка. Торопливо летит шмель. Муравьиная дорожка течёт ручейком. На лугу за сараем привязали пастись серую глуховскую корову. И этот невыносимый запах яблок! Они повсюду – на деревьях, под ними, на дорожках, вокруг машины. Он погляделся в стекло. Суточная щетина на щеках, на голове будто ласточки вили гнёзда. Пальцы пробежались по кудрям, разрушая ласточкины гнёзда. Палашов потёр подбородок. Пошлёпал за калитку.
Роса колола, обжигала ноги, но следователь неуклонно шёл поросшею травой дорогою. По его расчётам пруд должен находиться в одном из самых низких мест рельефа. Значит, надо идти по наклонной. К тому же, Мила говорила «внизу». И чего она не догадалась нарисовать ему в схеме пруд? Хотя откуда ей знать, что он ни свет ни заря один туда потащится? Он прошёл за сарай, из-за которого вчера так неожиданно вынырнула Мила с пустым ведром, и подался по короткой дороге, соединяющей дом девушки с домом Вани Себрова. Его проводил настороженным любопытным взглядом серый жеребец, пасшийся тут же на лугу, серая корова тряхнула головой в его сторону. Он подумал: «Ну вот, ты жива. А парень, покушавшийся на твою жизнь, нет! Говядина!»
Шествуя так, Палашов отсёк угол у прямоугольного луга и вышел перед сараем Себровых на дорогу, ведущую по улице вдоль домов. Эти разнообразные жилища – и большие из кирпича, и традиционные деревянные избы, и брусчатые домишки – стояли достаточно далеко друг от друга, давая свободно дышать груди и радоваться глазу. Люди либо ещё спали, либо ковырялись на задворках хозяйств, на глаза не попадались. Спустившись вдоль слободы ниже дома Пашки Круглова, он обнаружил уводящую налево дорожку. По обочинам топорщился бурьян, за ним развесились вётла. И Палашов решил, как бы то ни было, ему сюда, и не ошибся. Через минуту-другую он вышел к пруду. Дорожка вела прямо на плотину. Слева открывалась водная гладь, имевшая зеленоватый оттенок и радостно отражавшая облачка, справа – овраг, поросший деревьями, крапивой и репейником.
«Так вот ты какой, пруд, на котором они познакомились! Почти без тины. Вода такая чистая, что видно дно. На этой мостушке он вылезал. Румянец смущения на щеках. Она улыбалась. Как она улыбалась? Наверное, тоже смущалась».
Мужчина стянул джинсы, бросил их на траве, на них – полотенце. Мостушка слегка качнулась и покорно прогнулась под его ногами. Пловец оценил, что дно находится достаточно глубоко. Подойдя к краю, он резко вдохнул полной грудью и прыгнул вниз головой, разрезая воду руками. Словно одно лезвие пронзило другое. Всё, что он помнил там, наверху, всё, о чём думал и что знал, всё было отрезано. Сердце на миг сжалось и остановилось. А когда вновь забилось, он словно заново родился. Он плыл, рассекая руками тысячи игл, вонзающихся в тело. Он работал конечностями быстрее и быстрее, заставляя в этом ритме работать сердце. Доплыв до центра своей купели, Палашов энергично погрёб обратно. Подтянувшись на руках, он выбрался на мостушку. Бодрость возрастала с каждым движением полотенца по телу. Через пару минут кровь тепло разлилась по жилам.
«Хорошо!»
Внешне путь казался прежним, но на сердце теперь было легче, а по телу расползлась блаженная истома. Прыгать, не раздумывая, – вот лучшее лекарство от нерешительности. Палашов уже хорошо знал это по опыту. А теперь осталось заново подступиться к делу.
***
Когда следователь вернулся, дом хранил молчание, но дверь была отворена, и хозяйка находилась где-то поблизости. Он вышел в сад и, немного углубившись, обнаружил её, сидящей за мольбертом. Мила расположилась к дому спиной, и Палашов не мог сразу определить, как ей спалось, какое у неё настроение. Так как его походка не походила на походку индейца, он знал, что она его уже заметила раньше, по возвращении, и всё, её интересовавшее, уже выяснено. Не оборачиваясь к нему, она спросила:
– Вы сумасшедший? Или вы морж?
– К чему альтернатива? Сумасшедший морж.
Он проговорил это с улыбкой. Ему хотелось взглянуть в её лицо. И он, стрекая босые ноги о крапиву, аккуратно прошёл за мольберт. Увидел он бледное сосредоточенное лицо, которое упорно продолжало не смотреть на него. Губы уже не пылали, а дотлевали сухими корочками.
– Мила, у меня к тебе очередная просьба. Если ты меня, конечно, не выгонишь…
– Почему я должна вас выгнать? Вы помогаете мне, я помогаю вам. Спасибо вам за спокойную ночь. С вами я смогла сразу же уснуть.
– Я думаю, моей заслуги здесь нет, ты просто устала страдать. Организм приходит в такое состояние, когда дальнейшие страдания становятся невозможными. Ему нужен перерыв.
Глаза её были строги, но, когда она увидела его полуобнажённого и взъерошенного, они потеплели и даже засмеялись.
– Так что я должна сделать?
– Магазин с продуктами покажешь? Очень есть хочется.
Она улыбнулась.
– Хорошо. Но туда ехать нужно. Пешком далековато.
– Это не проблема. Да… Потом я на работе всё же. Некогда гулять-то по магазинам.
