При живом общении у суда больше возможностей обратить внимание на особенности поведения выступающего, что во многих случаях имеет важное значение для дела. Так что в будущем отказ от реального судебного заседания и перевод его в виртуальный формат следует допускать в виде исключения из правил в случае очевидной невозможности проведения полноценного судебного процесса или при подтвержденной невозможности присутствия на судебном заседании одного из его участников. Кроме того, с учетом существующей в настоящее время территориальной недоступности ряда судов проверочной инстанции и в первую очередь кассационных судов, да и с учетом того, что такие суды главным образом сконцентрированы на решении вопросов права, а не факта, наверное, можно позволить проводить судебные заседания таких судов в режиме виртуального взаимодействия с участниками процесса.
Возвращаясь к реалиям нашей страны замечу, что с учетом не слишком высокого доверия населения к судам и не повсеместного (и при рассмотрении любого дела) действия принципа независимости судей едва ли вообще можно ставить вопрос о допущении в качестве общего правила рассмотрения дел в режиме со сниженным уровнем гарантий. Иначе окажется, что значительная часть дел будет рассматриваться в порядке упрощенного и приказного производства, т. е. практически без или с полным отсутствием процессуальных гарантий, а остальная их часть, которая в настоящее время должна рассматриваться в режиме нормального судебного процесса, в действительности окажется разбираемой вне него. Иными словами, обеспечение доступности судебного заседания за счет использования режима онлайн не должно породить недоступность настоящего правосудия, осуществление которого такой режим не всегда в состоянии обеспечить.
Уверен, что даже в режиме ограничений, например, связанных с пандемией, стоит в первую очередь ставить вопрос о рассмотрении дистанционными способами только тех дел, которые действительно не могут быть отложены, в том числе по той причине, что задержка их рассмотрения может привести к большему вреду, нежели судебное разбирательство в режиме ограниченных процессуальных гарантий.
В данном случае мы считаем, что при решении вопроса, когда следует допускать рассмотрение дела в режиме онлайн, полезно использовать опыт других стран. Вместе с тем известно, что даже в некоторых государствах с достаточно высоким уровнем доверия к судам, последние в период связанных с пандемией ограничений не спешили к повсеместному переходу в интернет-формат, понимая возможные проблемы для правосудия, которые он с собой несет. В тех же случаях, когда соответствующий порядок рассмотрения дела применялся, это связывалось с реальной потребностью разрешения дела в ближайшей перспективе, при этом суды буквально взвешивали все «за» и «против» при решении вопроса о формате процесса, подробно объясняя причины своего выбора тяжущимся и общественности. Подобный подход, который, кстати, убеждает в реальности, а не мнимости высокого качества правосудия в таких странах, также подтверждает и сделанный нами ранее вывод о значимости мотивированных постановлений, без ознакомления с которыми подобный вывод был бы невозможен. С целью подтверждения сказанного считаю нужным привести мотивировку судебного постановления, вынесенного судом Австралии в рамках онлайн-рассмотрения коллективного иска (в той части, в которой обосновывается соответствующий режим судебного разбирательства). Сразу замечу, что, в моем представлении, приводимые в постановлении мотивы и тщательность объяснения причин онлайн-разбирательства наглядно демонстрируют высочайший уровень уважения судом правосудия, участников процесса, общества в целом, а также понимание им сложившейся ситуации.
«Дело было возбуждено в 2016 году, имеет мучительную процессуальную историю и уже дважды передавалось в суд. В свете нынешней чрезвычайной ситуации, связанной с COVID-19, ответчик заявляет, что судебное разбирательство должно произойти не 15 июня 2020 года, а отложено до октября. Это связано с необходимостью обеспечить безопасность работы суда, сторон и свидетелей. Однако инициатор группового иска полагает, что с помощью современных технологий дело в действительности может быть рассмотрено и в настоящее время. Закон предусматривает, что основная цель гражданского судопроизводства и процессуальных правил заключается в том, чтобы способствовать справедливому, быстрому и недорогому разрешению споров в соответствии с законом. Главный вопрос, который я принимаю во внимание в данной ситуации, – это риск для здоровья тяжущихся, свидетелей, сотрудников суда, а также меня самого. У этого риска есть два аспекта: распространение вируса и заражение вирусом. Совершенно необходимо, чтобы рассмотрение дела не приводило к ситуации, когда эти риски увеличиваются. В настоящее время в соответствии с законодательством передвижение ограничено в Новом Южном Уэльсе и Виктории. Это означает, что люди в настоящее время должны работать из дома и могут посещать рабочие места, только если нет возможности осуществлять свою работу на дому. Я не хочу, чтобы тяжущиеся, свидетели или сотрудники суда участвовали в процессе из своих офисов. С другой стороны, очевидно, что суды должны делать всё, что в их силах, для отправления правосудия: сочетание этих двух соображений приводит к мысли о том, что для судебного разбирательства могут быть использованы специальные виртуальные платформы, позволяющие рассматривать дело, не выходя из своих домов. Тогда возникает вопрос, означают ли соображения справедливости по отношению к сторонам, что виртуальное рассмотрение дела, которое является единственным возможным, в настоящее время неосуществимо и что судебное разбирательство должно быть отложено. Понятно, что существует много дел, для которых такой виртуальный способ судебного разбирательства будет невозможен. Например, я сомневаюсь, что такое возможно, если сторона не говорит по-английски и находится в иммиграционном заключении. В качестве возражений для проведения виртуального судебного заседания ответчик указал на проблемы подключения к Интернету и возможные другие технические проблемы. Мой опыт работы с шестидневным пробным запуском на виртуальной платформе в прошлом месяце показывает, что это действительно проблема. В этом случае от получения показаний свидетелей из сельской местности Южной Австралии пришлось отказаться и перенести, и определить место, где можно было найти лучшее интернет-соединение, в центре Аделаиды. Однако в целом опыт показал, что, хотя прерывистые интернет-соединения утомительны, они не являются непреодолимыми. В этом деле до даты судебного разбирательства еще осталось достаточно времени, и есть возможность подготовиться и использовать более совершенные технологические решения. Еще одно решение любых проблем с подключением к Интернету может заключаться в приостановке слушания до улучшения связи. В любом случае, принимая неудобства, которые вызывает эта проблема, я не думаю, что это само по себе является причиной для отказа в судебном разбирательстве. Мой опыт недавнего исследования, проведенного на виртуальной платформе, показал, что эти проблемы определенно присутствовали время от времени и усугублялись, но они были терпимыми. На проводимых мною виртуальных слушаниях я общался со своими коллегами на платформе обмена мгновенными сообщениями, которая хорошо зарекомендовала себя. Однако есть определенные трудности в вопросе обмена документами на такой платформе. Однако, я думаю, что эта ситуация не является непреодолимой и не будет означать несправедливый подход к делу.
Ответчик поднял вопросы о допросе экспертов по этому делу. Адвокаты должны знать результаты их исследований в преддверии судебного разбирательства, и я не сомневаюсь, что, безусловно, лучший способ сделать это – лично с ними поговорить. Иногда этот процесс может занять несколько дней. Я согласен с тем, что делать это на виртуальной платформе будет медленнее, утомительнее для всех заинтересованных сторон и, следовательно, дороже. Я, однако, не считаю, что это приведет к несправедливому процессу. Кроме того, тот факт, что эксперты находятся в разных местах, может затруднить для них общение для подготовки совместного заключения или одновременное пояснение по существу этого заключения. Однако я не считаю эту проблему непреодолимой. Эксперты могут заранее посовещаться на виртуальных площадках. Это будет утомительно, но возможно.
Проблема часового пояса может быть решена судом путем проведения заседаний в разное время. Идея одновременного допроса двух свидетелей на виртуальной платформе, несомненно, является сложной задачей, но опять же я не думаю, что это невозможно или что это будет несправедливо. Есть ряд вопросов, которые имеют отношение к свидетелям. Они проживают в разных местах, при этом будет невозможно узнать, есть ли кто-нибудь в доме у свидетеля, кто будет подсказывать ему ответы. У меня сложилось впечатление, что проблема в данном случае не будет острой. Для начала это коллективный иск о якобы неисправных коробках передач, а не судебное разбирательство по делу о мошенничестве. Вдобавок, хотя у некоторых лиц может быть мотив преувеличивать, насколько неисправны их машины, я сомневаюсь, что в этом процессе им кто-то сможет существенно подсказывать. Есть сомнения в том, что предполагаемый подсказчик будет смело не соблюдать правила здравоохранения и находиться в одной комнате со свидетелем за кадром. Хотя могут быть случаи, когда человек настолько желает помочь другому человеку, дающему показания, что он готов рисковать жизнью и здоровьем, чтобы сделать это, но я сомневаюсь, что это один из таких случаев. Более серьезным является вопрос о том, как быть со свидетелями, которые не имеют компьютера, или теми, кто не умеет им пользоваться. Однако в моем представлении подход к этой проблеме заключался в том, что надо решать проблемы по мере их поступления и более серьезно задуматься о ней, если она действительно возникнет. Думаю, что в это ситуации может быть много решений. Существует еще одна логистическая проблема: в настоящее время лицо, предъявившее иск, предлагает вызвать 50 свидетелей для дачи различных показаний о проблемах с их автомобилями. В настоящее время между инициатором процесса и ответчиком существует разногласие по этому вопросу. Ответчик спрашивает, кого из 50 свидетелей, на самом деле, вызовет инициатор процесса, а последний интересуется, кого из них ответчик считает нужным подвергнуть перекрестному допросу. Я буду исходить из того, что стороны вызовут всех 50 свидетелей. Я не вижу, чтобы это ставило какие-то особые вопросы в контексте виртуального судебного разбирательства, ведь дело будет рассматриваться шесть недель. Ответчик также заявил, что перекрестный допрос свидетелей по видеосвязи неприемлем. Я принимаю довод ответчика о том, что там много нюансов, приводящих к сложностям перекрестного допроса по видеосвязи. Однако в настоящее время у меня сложилось впечатление об используемых виртуальных платформах, будто бы я смотрю на свидетеля с расстояния примерно в один метр, и мое восприятие выражения его лица отчетливее, чем в суде. Ответчик также утверждал, что в этом деле будет задействовано большое количество документов и что управление документами в виртуальном зале суда сделает их исследование сложной задачей. Я не принимаю это возражение. Хотя я не могу говорить от имени других судей, я уже некоторое время работаю с использованием цифровой судебной книги, и использование виртуального зала суда не повлияло на этот аспект слушания. К возможным будущим проблемам относится то, что кто-то из участников процесса, включая свидетелей, может заболеть, или ему, возможно, придется ухаживать за больным человеком. Участники, у которых есть дети, будут испытывать особую нагрузку, если будут наблюдать за детьми во время виртуального заседания. Однако эти проблемы можно решить, если к ним относиться чутко и учитывать их, когда они возникают. Я не думаю, что они непреодолимы, хотя и сложны.
Я согласен с тем, что пандемия в настоящий момент усложняет положение ответчика. Известно, что ответчик в настоящий момент прекратил производство автомобилей. Если бы я мог быть уверен, что существующий кризис завершится к октябрю, то я бы не колеблясь отложил рассмотрения дела. Тем не менее нет никакой гарантии того, что ситуация улучшится через шесть месяцев. Есть вероятность, что такое положение вещей сохранится в течение года, а то и больше. Прекращать работу судов на такой срок нельзя. Это не несет пользы экономике, поскольку прекращение бизнеса на длительный срок чревато существенными рисками. На мой взгляд, те, кто может продолжать работать, должны делать все возможное для этого, несмотря на то, с какими это будет сопряжено неудобствами и насколько это может быть утомительным. Я не игнорирую утверждение о том, что делу не будет нанесен какой-либо ущерб, если судебное разбирательство будет отложено, однако его отложение на этом этапе может означать отсрочку его рассмотрения на неопределенный срок, хотя оно и так не рассмотрено в течение многих лет и должно быть разрешено. При обычных обстоятельствах я бы даже отдаленно не подумал о том, чтобы навязывать такой неудовлетворительный способ судебного разбирательства стороне против ее воли. Но это не обычные обстоятельства, и мы вступили в период, в котором многое из того, что вокруг нас, уже не будет прежним. Я думаю, мы должны сделать всё возможное, чтобы эта пробная версия сработала. Если судебное разбирательство окажется неработоспособным, то его можно будет отложить, но надо хотя бы попробовать его провести»[377].
Вызывает интерес позиция ученых, считающих, что дела о выдаче судебного приказа могут быть переданы некоторым автоматизированным системам. Думается, допускать это можно только в том случае, если соответствующая система будет снабжена достаточно широкими возможностями для выявления подложности представленных заявителем документов, значительно превышающими способность к этому невооруженного глаза (о том, что такое часто встречается в приказном производстве, упоминалось ранее). Помимо того, что «электронный глаз» легче, чем органический, сможет обнаружить следы подчисток, травления или дописок в документе, также должна быть обеспечена возможность автоматического сличения подписи должника на документе, представленном заявителем, с образцами этой подписи, которые могут находиться в различных базах, в частности в базах МВД. При обращении с заявлением о взыскании по сделке, которая была удостоверена нотариусом, должна обеспечиваться возможность автоматического запроса к нотариусу для получения данных о том, что такая сделка в действительности имела место. При этом в любом случае должна сохраняться возможность рассмотрения дел в спорах по соответствующим сделкам в рамках полноценного искового производства.
Самый ошибочный путь в вопросах оптимизации судебной нагрузки – это ограничение доступности судебной защиты, хотя в последнее время можно услышать утверждение, что суд не следует пускать во все правовые сферы, в том числе потому, что часть из них якобы настолько важна для государства и (или) слишком сложна, что исключает возможность судебного рассмотрения. Доступность правосудия в истинном его понимании – это великая ценность, при этом такая, которую российское общество обрело в полной мере сравнительно недавно, ведь весь советский период многие дела, в сущности, были исключены из судебного ведения. Думается, что сама постановка вопроса об ограничении доступа к суду в определенном смысле аморальна по отношению к обществу. Там, где есть право, где возможно правонарушение, должна существовать и судебная защита. Однако с другой стороны, само по себе право, творцом которого является государство и посредством которого оно пытается зачастую вмешиваться во все сферы жизни общества, должно ограничиваться[378]. При этом как раз истинно независимые суды, способные защищать, в том числе и от возможного произвола со стороны государства, в состоянии ограничивать и излишнее разрастание создаваемого им права, корректировать его и в то же время определять, когда не урегулированное правом общественное отношение в действительности нуждается в этом.
Те или иные усложнения в доступности правосудия допустимы в тех государствах, где происходит не так много правонарушений, а несудебные органы в массе своей в состоянии адекватно решать возникающие правовые вопросы. Суд же в таком случае рассматривается в определенном смысле как мера, обращение к которой происходит лишь при крайней необходимости. Во всех же других ситуациях доступность суда должна быть максимально обеспечена.
Данные судебной статистики свидетельствуют о том, что в абсолютном большинстве случаев предъявленные в российские суды иски удовлетворяются[379]. Это, в свою очередь, означает, что в суд обращаются в том случае, когда в этом действительно есть потребность. Однако эти же данные говорят о том, что вне суда соответствующие вопросы надлежащим образом не решаются, защита действительно нарушенных прав и интересов не происходит никак иначе. При этом немало рассматриваемых судами дел касаются тех вопросов, которые либо напрямую связаны с незаконными действиями органов власти, либо тех, которые связаны с частной сферой, но находятся в особой зоне контроля таких органов (жилищная, трудовая и другие сферы). Потребность обращения к судам в таких случаях показывает, что административная система не функционирует надлежащим образом. Следовательно, для снижения судебной нагрузки усилия необходимо направить в первую очередь на улучшение качества работы субъектов публичной (административной) власти, которые не должны исполнять свои функции спустя рукава, а решать даже сложные вопросы. Бесспорно, и то, что следует совершенствовать административные меры воздействия на нарушителей, что стимулировало бы последних к восстановлению прав вне суда.
Безусловно важно развитие и иных, кроме административной, альтернативных суду форм защиты прав и интересов, что также может способствовать уменьшению судебной нагрузки. Однако понятно, что не это должно выступать в качестве основной цели при их совершенствовании и формировании. Такой целью может служить лишь обеспечение заинтересованных лиц доступными вариантами качественной защиты, обращение к которым устранит для них необходимость защиты судебной. Обращение к таким формам должно происходить не вследствие их обязательности, а благодаря уверенности заинтересованных лиц в эффективности этих форм, и в силу этого должно быть добровольным. Любые досудебные порядки не должны восприниматься ищущими защиты лицами как некий лабиринт Минотавра, не пройдя который невозможно добраться до суда, и задуманный и устроенный так, чтобы заставить вообще отказаться от судебной защиты, демотивировать заинтересованное лицо. Понятно, что можно искать и предлагать эффективные формы для разрешения спора и во внеюрисдикционном порядке, и, в частности, за счет наращивания массива случаев, когда необходим претензионный порядок. Тем не менее, думается, что вводить такие порядки нужно более чем аккуратно, ибо зачастую существует насущная необходимость прямого обращения в суд, который за счет имеющихся у него ресурсов способен обеспечить будущую защиту прав и интересов и исполнение решения уже с момента обращения к нему. Однако в истории российского законодательства подобного рода непроходимые лабиринты имели место. Речь идет, в частности, о содержащихся в ГК РФ правилах обращения в суд с иском об оспаривании решений собраний. В п. 6 ст. 181.4 ГК РФ сказано, что лицо, оспаривающее решение собрания, должно заблаговременно уведомить в письменной форме участников соответствующего гражданско-правового сообщества о намерении обратиться с таким иском в суд и предоставить им иную информацию, имеющую отношение к делу. При появлении этих правил было абсолютно непонятно, что в данном случае закон подразумевает под надлежащим уведомлением. С учетом того, что такого рода собрания бывают очень значительны по числу участников, совершить соответствующее действие простому человеку было бы зачастую не просто затруднительно, а практически невозможно.
Закономерно возникал еще один вопрос. Следует ли повторно уведомлять членов сообщества в том случае, если кто-либо из них решит присоединиться к требованию, но при этом предоставит некую информацию, на которую первоначальный инициатор не ссылался. Не было ясности в вопросе, каковы процессуальные последствия неисполнения обязанности по уведомлению. Практика могла пойти по пути приравнивания такого неизвещения к последствиям несоблюдения досудебного порядка, что соответственно должно было вести либо к возвращению искового заявления, либо к оставлению заявления без рассмотрения. Наконец, все перечисленное находится в связи с п. 6 ст. 181.4 ГК РФ, в котором сказано, что участники соответствующего гражданско-правового сообщества, не присоединившиеся в порядке, установленном процессуальным законодательством, к такому иску, в том числе имеющие иные основания для оспаривания данного решения, в последующем не вправе обращаться в суд с требованиями об оспаривании данного решения, если только суд не признает причины этого обращения уважительными.
Однако суды, видимо, практически повсеместно понимая, что в большинстве случаев указанные правила и определяемые ими условия по обращению в суд в действительности невыполнимы и существенно ограничивают право на судебную защиту, не применяют никаких неблагоприятных последствий к не соблюдающим их лицам. Однако указанные положения закона до сих пор не были изменены, а следовательно, неприменение соответствующих отрицательных последствий всецело зависят от доброй воли суда.
В порядке научного обсуждения замечу, что в определенной мере оптимизации судебной нагрузки вполне могут способствовать механизмы, которые, с одной стороны, не вписываются в классическое понимание определенного института, но с другой стороны, не умаляя или несущественно умаляя процессуальные гарантии, обеспечивают оптимизацию судопроизводства. Речь идет о том, что в некоторых случаях оптимизацию могла бы обеспечивать правовая целесообразность. Для наглядности приведем казус, описанный в блоге на ресурсе Закон. ru кандидатом юридических наук Н. Латыевым, а также позицию указанного юриста по этому вопросу. Указанный автор пишет следующее: «Вчера опубликовано определение КЭС ВС РФ № 309-ЭС19-6328, вынесенное судьями А.Н. Маненковым, Р.А. Хатыповой под председательством Е.Е. Борисовой. Истец по этому делу являлся арендатором земельного участка, который на основании ст. 304, 305 ГК РФ предъявил и выиграл негаторный иск в отношении ответчика, обязанного в силу решения суда удалить свое имущество с арендуемого истцом земельного участка, а если ответчик не сделает этого добровольно – с предоставлением истцу права самостоятельно убрать имущество ответчика. Это решение так и не было фактически исполнено, а договор аренды земельного участка был впоследствии расторгнут собственником в связи с тем, что арендатор-истец не вносил арендную плату. После расторжения договора аренды собственник обратился в суд с заявлением о процессуальном правопреемстве, в котором просил заменить истца в исполнительном производстве по выигранному негаторному процессу на себя. Ответчик по делу, равно как и первоначальный истец по нему возражали против процессуального правопреемства. Арбитражный суд Челябинской области, Восемнадцатый арбитражный апелляционный суд и Арбитражный суд Уральского округа… отказали в процессуальном правопреемстве, однако судья ВС передала дело для рассмотрения в порядке второй кассации и… все судебные акты были отменены с направлением вопроса на новое рассмотрение… Поначалу я, читая определение о передаче, был чрезвычайно удивлен этой передаче, ведь акты нижестоящих инстанций были вынесены абсолютно правильно и более того – отлично мотивированы. Оставалось надеяться, что дело передали лишь для того, чтобы закрепить изложенные позиции и продемонстрировать, когда правопреемство есть, а когда нет. Однако, когда я уже практически приступил к написанию комментария… обратил внимание, что дело-то уже рассмотрено, и более того, все определения об отказе в процессуальном правопреемстве отменены с направлением на новое рассмотрение. Что же случилось? К сожалению, случилось как раз то, чего я боялся: ВС в своем определении сослался на известное недавнее постановление КС РФ по делу Болчинских, в котором КС, истолковывая положения ГПК о процессуальном правопреемстве, справедливо отметил, что оно производится не только при перемене лиц в обязательстве, как до того неправильно считали многие суды, но и в других случаях преемства в том материальном праве, на защиту которого направлен иск. В том числе правопреемство возможно и в негаторном процессе при смене собственника вещи: в этом случае статус истца неразрывно связан с правом собственности, а потому переход права собственности должен влечь и замену истца в таком деле (или взыскателя в исполнительном производстве по нему). Таким образом, КС поправил суды, ранее слишком узко толковавшие положения процессуальных кодексов о материально-правовых основаниях процессуального правопреемства. Но отсутствие в нашей стране нормальных традиций… привело к тому, что теперь суды – на уровне ВС РФ – наоборот, начали видеть правопреемство в тех случаях, где его нет. В данном деле проблема была вовсе не в том, что испрашивалось процессуальное правопреемство в исполнительном производстве по негаторному иску (а хотя бы и по рассматривающемуся еще негаторному иску – разница здесь, на мой взгляд, несущественна), а в том, что в данном случае в принципе нет материального правопреемства. Разве по прекращении договора аренды собственник, которому возвращено имущество, сам становится арендатором? Разумеется, нет. Он как был собственником, так им и остается. Вряд ли судьи ВС, когда выносили свое определение, вспоминали давно уже отвергнутые представления Сперанского о праве собственности полном и неполном, от которого „отделены“ отдельные правомочия. При таком понимании можно бы было сказать еще, что собственник, покуда действовал договор аренды, обладал правом неполным и не имел в его содержании права на негаторный иск, а вот когда арендатор возвратил ему имущество – получил его и в этом смысле выступил правопреемником арендатора. Другое дело, что уже 150 лет назад такое описание права собственности не разделялось учеными. Собственник остается собственником, а значит, вправе владеть, пользоваться и распоряжаться своим имуществом вне зависимости от того, что его право может быть обременено правами иных лиц. Эти обременения важны для собственника и обладателя такого – скажу эту фразу – ограниченного права, но не для взаимоотношений между собственником и третьими лицами, в том числе между собственником и ответчиком по негаторному иску. Таким образом, при возврате вещи из аренды не происходит перехода каких бы то ни было прав арендатора к собственнику. У него было самостоятельное право на аналогичный иск и во время действия договора аренды: он мог заявить его отдельно, мог выступить соистцом (коль скоро его иск не исключает иска арендатора, он не мог бы быть третьим лицом, заявляющим самостоятельные требования относительно предмета спора; а вот если бы речь шла не о негаторном иске, а о виндикации, то там наоборот – соистцом он быть не мог бы, а вот заявить самостоятельные требования – вполне, ведь вещь передать можно только одному лицу). Таким образом, в нашем случае отсутствует и еще один из резонов процессуального правопреемства – невозможность защиты преемником своих прав иначе как путем получения того же статуса, который имел его материальный правопредшественник в процессе. Наконец, не могут быть приняты и аргументы, связанные с процессуальной экономией, приглушенно звучащие и в определении ВС – дескать, зачем рассматривать дело второй раз. Соображения процессуальной экономии, как представляется, должны отступать перед более существенным для процесса правом на судебную защиту. Если у собственника – что в то время, пока действовал договор аренды, что сейчас – было свое самостоятельное негаторное притязание к тому же нарушителю, то это значит, что оно – вполне возможно – могло бы быть парализовано возражениями ответчика, значимыми только в споре между ним и собственником, но незначимыми в споре против арендатора. В первую очередь речь идет об относительных возражениях: будь то договор между собственником и таким нарушителем, по той или иной причине непротивопоставимый против арендатора, или же и вовсе эстоппель, по природе своей имеющий лишь относительное значение. Отказался бы собственник от своего самостоятельного негаторного притязания, если бы арендатор проиграл иск? Ведь именно эта связанность правопреемника действиями правопредшественника в процессе и, в конечном счете, исходом этого процесса есть обратная сторона медали. Думаю, вопрос риторический. Но можно ли позволять собственнику выбирать, кем он будет – правопреемником или же самостоятельным истцом, в зависимости от исхода дела? Фактически, позволяя это, ВС открывает ящик Пандоры. Наконец, совершенно обоснованно суды нижестоящих инстанций указывали и на то, что первоначальный истец – арендатор обязан был возвратить имущество арендодателю-собственнику в том же состоянии, в котором получил, т. е. без какого-то постороннего имущества на объекте. Для того чтобы иметь возможность вернуть так, он должен осуществить права взыскателя по негаторному иску. Либо, если он этого не сделал до момента возврата имущества арендодателю, последний вправе, получив имущество обратно в ненадлежащем состоянии, потребовать от арендатора возмещения убытков за такое состояние имущества. Убытков, которые будут покрывать, в том числе, расходы собственника на новый негаторный процесс (а может, и всего лишь на переговоры с собственником этого постороннего имущества об условиях его нахождения на его участке, это тоже не исключено и, опять же, показывает примитивность подхода, предполагающего переход к арендодателю позиции взыскателя по негаторному иску). Вместо того чтобы поддержать нижестоящие суды, весьма грамотно показавшие в отмененных актах, что дело тут не в негаторном характере иска, а в отсутствии материального правопреемства, коллегия ВС, словно тот герой русской пословицы, дующий на воду, обжегшись на молоке, совершенно не обращая внимания на отличие ситуаций, просто ссылается на постановление КС по делу Болчинских, как будто нижестоящие суды о нем не знали. Право слово, тот случай, когда судьям в этом деле следовало бы поменяться местами»[380].
Позволю и я себе комментарий как по вышеописанному делу, так и в отношении отдельных суждений А.Н. Латыева. Согласно закону и устоявшейся доктринальной позиции в основе процессуального правопреемства лежит правопреемство в спорных или установленных судом материальных правоотношениях. Указанный подход в целом следует считать абсолютно правильным. В соответствии с превалирующим взглядом на арендные отношения между собственником вещи и арендатором при заключении договора аренды и передачи вещи материального правопреемства не происходит (собственник сохраняет за собой право собственности, а у арендатора появляется право владения и пользования имуществом), соответственно не возникает оно и при прекращении договора аренды и возвращении вещи собственнику. Исходя из этого получается, что и процессуальное правопреемство в описанной ранее ситуации невозможно. Действительно, если бы дело по иску арендатора рассматривалось в суде первой, апелляционной и других инстанций, или если бы истец отказался от иска, то в случае прекращения арендных отношений о процессуальном правопреемстве говорить бы не приходилось. Кроме отсутствия правопреемства в материальном праве между арендатором и собственником доводом против процессуального правопреемства (без допущения предъявления собственником нового иска) в таком случае служило бы еще и то обстоятельство, что интерес арендатора в известном смысле слабее, чем интерес собственника. Право собственности, в отличие от правомочий, возникающих в связи с арендой, – это право, обеспечивающее наиболее полное господство над вещью, а следовательно, если бы арендатор проиграл процесс, совершил необратимые процессуальные действия, то распространение исключительности судебного акта по проигранному им или оконченному по его инициативе делу (или силы совершенных им процессуальных действий) на собственника имущества привело бы к существенным, или даже можно сказать, радикальным ограничениям права на судебную защиту последнего, а также, следовательно, и его права собственности, которое соответственно уже было бы «усечено» судебным решением вне какой-либо возможности его дальнейшей защиты.
Однако применительно к рассматриваемому случаю, как представляется, процессуальное правопреемство все-таки можно было бы допустить и даже при отсутствии правопреемства в материальном праве. В основе такого подхода лежит правовая целесообразность, о которой говорилось выше. Дело в том, что в описанной ситуации вопрос о правопреемстве в процессе возник исключительно в рамках исполнительного производства, т. е. тогда, когда нарушение права пользования арендатора уже было подтверждено судом. Несмотря на то что у собственника и арендатора права (правомочия) пользования абсолютно самостоятельные, право арендатора не может быть шире того правомочия пользования, которое входит в право собственности; права арендатора производны от права собственности, т. е. можно сказать, что эти права, возникая одно из другого (при наличии юридического факта договора аренды и передачи вещи), юридически сходны, однонаправленны, а следовательно, если было установлено нарушение и необходимость защиты права аренды арендатора, то точно в такой же защите нуждается и само право собственности (при воле собственника на это). Поскольку же вопрос о нарушении права арендатора уже был решен судом (факты, с которыми связано нарушение, судом установлены), то несмотря на то, что право собственности носит самостоятельный характер, ему в таком случае нужна точно такая же защита от тех же самых нарушений (в связи с теми же самыми фактами). В связи с этим допущение правопреемства в таких случаях можно считать целесообразным (если на это есть воля собственника и в силу каких-либо причин он не считает нужным оставить решение без исполнения или предъявлять новый иск), так как если бы в действительности собственником был в конечном итоге предъявлен новый иск и основание этого иска было бы точно таким же, что и у иска арендатора, а кроме того, совпадали бы и предметы доказывания по делу, то по логике вещей исход дела по иску собственника очевидно должен был быть точно таким же, как и в деле по иску арендатора. Следовательно, в повторном процессе в действительности, при желании на то собственника, нет никакой необходимости, а допущение процессуального правопреемства в такой ситуации приводит как к ускорению в защите самостоятельных прав собственника, которая основана на тех же самых фактах, что и защита прав арендатора, так и к ограничению в необходимости рассмотрения дел, чей исход очевидно предрешен. Вряд ли абсолютно основателен довод А.Н. Латыева, что процессуальное правопреемство в данном случае невозможно также потому, что ответчик по изначальному делу может иметь самостоятельные возражения против собственника, которые не имели юридического значения в деле по иску арендатора (сразу заметим, что такая ситуация вряд ли типична). Дело в том, что если собственник изберет путь нового иска, а не процессуального правопреемства, то такие возражения, конечно же, могут быть заявлены ответчиком в этом новом деле, однако если собственник пойдет по пути процессуального правопреемства, то при наличии неких юридических фактов, которые имеют значение исключительно для правовых отношений между собственником и тем лицом, которое по иску арендатора было признано нарушителем, такое лицо вполне может предъявить свой самостоятельный иск к собственнику, в котором на соответствующие факты оно и будет ссылаться в качестве его основания и тем самым подтверждать свои права в отношении соответствующего имущества.
Один из примеров целесообразности, ведущей к оптимизации, уже нашел закрепление в законодательстве, но тем не менее всё еще остается предметом научной дискуссии. Речь идет вот о чем. Классический подход, который очень долгое время находил отражение в законодательстве и поддерживался абсолютным большинством ученых, заключался в том, что право на заключение мирового соглашения имеют исключительно стороны, а также третьи лица, заявляющие самостоятельные требования, которые по сути своей являются самостоятельными истцами. В качестве научного андеграунда, не получившего в советской литературе широкой поддержки, выступала позиция, согласно которой в заключении мирового соглашения также могут принимать участие и третьи лица, не заявляющие самостоятельные требования. Такую позицию достаточно аккуратно высказывал А.Ф. Клейнман. М.С. Шакарян, не поддерживая указанную позицию, писала, что такого рода соглашения выходят за пределы данного процесса и не могут влечь прекращения дела без согласия сторон[381]. Однако видно, что М.С. Шакарян писала не о том, что такие соглашения в принципе невозможны, а лишь о том, что они недопустимы без согласия на них тяжущихся. Наиболее развернутое обоснование допущения мировых соглашений с участием третьих лиц было дано в работах Р.Е. Гукасяна. Однако указанный ученый пошел еще дальше, чем А.Ф. Клейнман, и предположил, что такие соглашения допустимы также и с участием лиц, которые не участвуют в процессе, но заинтересованы в заключении мировых соглашений[382].
Федеральным законом от 26 июля 2019 г. № 197-ФЗ в ГПК РФ была добавлена ст. 153.8 «Заключение мирового соглашения», в соответствии с которой мировое соглашение может быть заключено сторонами на любой стадии гражданского процесса и при исполнении судебного акта. Третьи лица, заявляющие самостоятельные требования относительно предмета спора, вправе участвовать в заключении мирового соглашения в качестве стороны. Третьи лица, не заявляющие самостоятельных требований относительно предмета спора, вправе выступать участниками мирового соглашения в случаях, если они приобретают права, либо на них возлагаются обязанности по условиям данного соглашения. Получается, что в настоящее время третьи лица, не заявляющие самостоятельные требования, могут быть участниками такого соглашения, но, по логике законодателя, такое соглашение без сторон невозможно, и оно в любом случае должно вести к окончанию спора между ними. Подобный подход хоть и не бесспорен, но дает эффект оптимизации, поскольку в рамках одного дела позволяет решить и даже устранить вопрос о будущем возможном споре между стороной процесса и третьим лицом, не заявляющим самостоятельные требования.
Мешает оптимизации и сложившееся и противоречащая доктрине судебная практика, согласно которой при предъявлении встречного иска необходимо соблюдение досудебного порядка[383]. Дело в том, что встречный иск – это самостоятельный способ защиты интересов ответчика от иска соответственно при наличии установленных в законе условий его рассмотрение совместно с первоначальным иском бывает либо необходимо, либо целесообразно. Обязывание соблюдения досудебного порядка в таких случаях не способствует предотвращению судебного спора, поскольку таковой уже рассматривается судом, но в нередких случаях затягивает рассмотрение изначального иска (если суд откладывает рассмотрение дела до соблюдения досудебного порядка по встречному иску) либо может приводить к формированию двух дел вместо одного (в той ситуации, если суд начинает рассмотрение изначального иска, а встречный иск по причине несоблюдения досудебного порядка им не принимается к рассмотрению). Также замечу, что если в качестве встречного предъявляется иск, который до этого уже был предъявлен в другой суд, но еще не был им рассмотрен, то несмотря на закрепленное в процессуальных кодексах правило, согласно которому суд возвращает исковое заявление или оставляет исковое заявление без рассмотрения, если в производстве этого или другого суда имеется возбужденное ранее дело по спору между теми же сторонами, о том же предмете и по тем же основаниям, – считаю, что такой встречный иск (при наличии тесной связи с изначальным иском) надо принимать и рассматривать, поскольку их совместное рассмотрение позволяет разрешить два спора в одном деле и зачастую способствует более правильному решению правового вопроса. Оставлять без рассмотрения в таких случаях следует то исковое заявление, которое было подано в другой суд, даже несмотря на то, что это произошло по времени раньше, нежели предъявление встречного иска[384]. Однако еще в большей мере способствовало бы как оптимизации, так и совместному рассмотрению связанных друг с другом правовых вопросов правило, позволявшее бы решать вопрос об объединении в одно производство дел, рассматриваемых разными судами. Напомню, что в настоящее время такое возможно, только если дела рассматриваются в одном суде (ч. 4. ст. 151 ГПК РФ).
В литературе предлагалось множество мер, с одной стороны, направленных на уменьшение судебной нагрузки, а с другой – обеспечивающих восстановление нарушенных прав и интересов или даже способствующих минимизации правонарушений. Так, заслуживает внимания предложение о наделении свойством исполнимости соглашений, достигнутых в рамках переговоров. Думается, что это возможно в случае их нотариального удостоверения[385]. В литературе также отмечалось, что определенным образом стимулировать снижение судебной нагрузки могло бы расширение случаев, когда нарушитель, отказавшийся от восстановления права во внесудебном порядке, испытывал бы дополнительные неблагоприятные последствия. В частности, за основу в таких случаях предлагается брать положения ст. 13 Закона РФ «О защите прав потребителей» 1992 г., в соответствии с которыми за отказ от удовлетворения требований потребителя в добровольном порядке суд взыскивает с изготовителя (исполнителя, продавца, уполномоченной организации или уполномоченного индивидуального предпринимателя, импортера) штраф в размере 50 % от суммы, присужденной судом в пользу потребителя[386].
Вероятно, введение дополнительных неблагоприятных последствий могло бы стимулировать лиц к восстановлению нарушенных ими прав и интересов во внесудебном порядке, однако при расширении подобных мер надо действовать предельно аккуратно, ведь применение их к лицам, добросовестно заблуждающимся в вопросе о наличии или отсутствии нарушения, было бы вряд ли оправдано и справедливо, при этом определить, действительно ли лицо заблуждалось в этом отношении, или нет, не всегда просто. В других же случаях у обязанных лиц отсутствуют реальные возможности по немедленному исполнению этой обязанности, что может стать основанием для отсрочки или рассрочки исполнения решения. В связи с этим допущение подобных мер (дополнительных штрафов) возможно не в качестве общего правила и применительно не к любому лицу, а в виде исключения по усмотрению суда в том случае, если из установленных по делу обстоятельств со всей очевидностью следует, что то или иное лицо не могло не знать и не понимать, что является нарушителем, и очевидно могло исполнить свою обязанность. В то же время вполне допустимо в случае нарушения прав и интересов слабой стороны в рамках публичных правоотношений и (или) отказа от восстановления прав таких лиц во внесудебном порядке в ситуации, когда основания для восстановления были, взыскание в пользу потерпевшего заранее установленных законом или определяемых судом денежных сумм из бюджета[387]. Думается, что аналогичное решение вопроса могло бы подойти и к тем отношениям, которые не являются административными, но тем не менее одна из сторон которых очевидно слабее другой, а нарушителем является тот, кто сильнее (речь, например, о трудовых отношениях), однако в таком случае взыскание денежных сумм должно будет производиться за счет нарушителя.
Из всего сказанного видно, что тот путь оптимизации правосудия, которого в настоящее время придерживается законодатель, а также ВС РФ, в действительности ведет к выхолащиванию процессуальных гарантий (процессуальной формы), без которых правосудие невозможно[388].
Оптимизация судебной нагрузки вполне возможна и без дальнейшего упрощения судебного порядка, если следовать теми путями, которые были предложены в правовой доктрине, а в некоторых случаях и в судебной практике.
Такой орган, как суд, а также осуществляемая им деятельность очень важны для общества, поскольку способны вызывать полезные для него эффекты, тогда как отсутствие суда неминуемо наносит обществу ощутимый вред. Об отсутствии или дефиците суда можно говорить тогда, когда порядок рассмотрения дел не обеспечивает достижение целей судопроизводства, существуют весомые препятствия в доступе к суду. В свою очередь, дефицит защиты права, прежде всего судебной, может привести ко многим неблагоприятным последствиям, например, к оживлению такого явления, как саморасправа.
В заключение напомним: американский юрист, член Верховного суда США Оливер Холмс в последней четверти XIX в. обращал внимание на то, что зачастую привычная и естественная идея предполагается существующей вечно. Тем не менее «многое, что мы считаем общепризнанным, должно было с большим трудом быть придумываемо и с большим трудом осуществляемо ранее»[389].
Эта мысль актуальна и сегодня. Многие правовые явления возникли в результате сложнейших социальных процессов, правовых открытий и даже завоеваний, путем которых устранялись существующие в обществе проблемы, обеспечивалась реализация различного рода интересов. Большинство из таких явлений в настоящее время представляют собой великую ценность.
Отсутствие понимания этого приводит к тому, что зачастую с неимоверной легкостью правотворцы и даже представители доктрины допускают отказ от правовых ценностей, что весьма опасно для общества, не соответствует общественным интересам и делает более чем вероятным возвращение тех проблем, которые когда-то уже были решены человечеством.
Глава 3. Понятие общественного интереса как объекта защиты. Возможности суда по его защите
3.1. Общественный интерес как объект судебной защиты
3.1.1. В предшествующих разделах этой работы нами ставился (и еще будет затронут) вопрос о понимании общественного интереса, можно сказать, в социолого-правовом контексте. Поднималась также проблематика общественного интереса в правосудии, целей судебного процесса, судебного решения и его значения для общества в целом, а не только для отдельного лица. В этом разделе сконцентрируемся на общественном интересе как объекте судебной защиты, хотя нужно учитывать, что все поднятые ранее и, вероятно, уже решенные (в большей или меньшей степени) вопросы важны для правильного понимания такого объекта.
Следует учитывать, что проблематика интереса в том числе как объекта правовой охраны и судебной защиты становилась предметом изучения действительно значительного числа ученых – представителей теории права, а также практически всех отраслевых наук. В связи с этим приходится остановиться лишь на тех их воззрениях, которые мы считаем существенными применительно к магистральной теме этого исследования.
Начнем с некоторых положений – вводных для данной главы, которые тем не менее основываются на выводах, в том или ином контексте сделанных в предыдущих главах.
Известно, что интересы были объектом судебной защиты с самого начала формирования судебных органов (и их прообразов). Однако пристальное внимание к ним возникло приблизительно в XIX в.
Один из классиков права Р.Ф. Иеринг полагал, что субъективное право и есть законный интерес[390].
Позиция ученого вызвала критику со стороны коллег, и именно это можно считать отправной точкой многолетней дискуссии о соотношении таких явлений, как субъективное право и правовой интерес.
Следует заметить, что более поздние исследователи не отождествляли такие явления, как право, свобода и правовые интересы (в контексте их правовой охраны и защиты), однако признавали, что любое субъективное право, а также свобода обусловлены интересами.
Предметом обсуждения стал, в частности, вопрос о том, входит ли интерес в содержание субъективного права, или является лишь его предпосылкой, или, наоборот, целью[391]. В частности, Д.М. Чечот писал, что интерес служит целью существования субъективного права, так же как для целей передвижения служат транспортные средства[392]. Н.С. Малеин указывал, что осознанным интересом определяются цель и мотив поведения. Заключение сделки есть правомерное средство удовлетворения интересов, которые имеют материальный или духовный характер. Правовой результат сделки – передача имущества в собственность или временное пользование – служит удовлетворению этих интересов[393].
Получила распространение позиция, согласно которой отдельное субъективное право может служить удовлетворению сразу нескольких интересов[394]. При этом не исключалось, что интересы могут охраняться и защищаться и не посредством субъективного права. Например, В.П. Грибанов обращал внимание на социальное значение каждого субъективного права как средства, через которое обеспечивается соблюдение коренных интересов общества в целом, а также индивидуальных и коллективных интересов участников регулируемых правом отношений. Кроме того, он указывал также, что право, каким бы совершенным оно ни было, не может обеспечить удовлетворения всех без исключения индивидуальных интересов ввиду их значительного разнообразия, а также постоянного возникновения в жизни новых потребностей и соответствующих им интересов. Поэтому законодательство всегда предусматривает лишь такие субъективные права, которые направлены на удовлетворение основных, общих для всех членов общества, типичных интересов. «На случай же появления таких интересов, но не обеспеченных субъективным правом, закон предусматривает возможность их непосредственной правовой защиты…»[395]
Думаем, что приведенная позиция в целом верна. В свою очередь, заметим следующее. Ранее мы уже обращали внимание на то, что регулирование правом общественных отношений в основном направлено на обеспечение общественных интересов. Субъективное право, появляющееся в результате воздействия права в объективном смысле на общественные отношения, является мерой возможного поведения его обладателя, и в первую очередь через такое право реализуются его интересы. Оно же выступает и ограничителем (пределом) реализации интересов, как минимум затрудняющим такое поведение его обладателя в «своих» интересах, которое могло бы в ином случае стать произволом, попирающим интересы любых других их носителей. В связи с этим, конечно же, любое субъективное право призвано служить как интересам его обладателя, так и общественной пользе. Хотя вместе с тем понятно, что указанная общественная польза права в объективном и субъективном смысле существует, только когда с помощью (или через) него в действительности, а не мнимо, обеспечивается баланс различного рода интересов при достаточном многообразии их носителей, на что, впрочем, мы также уже указывали в других разделах этой работы.
В данном случае обратим внимание вот еще на какое, на наш взгляд, важное обстоятельство. Объективное право, основано на, так сказать, презумпции определенного рода интересов, иначе говоря, на нашедших в таком праве, а следовательно, и в субъективных правах, предположениях – в чем заключается тот или иной интерес различных лиц[396]. Например, считается, что такой интерес состоит в большей мере в принадлежности имущества определенному лицу, чем в отсутствии имущества; в возмездности сделки он очевиднее, чем в ее безвозмездности; в сохранении правового положения он проявляется отчетливее, нежели в его изменении или признании отсутствующим. По общему правилу, полностью правосубъектное лицо своей волей, конечно же, может преодолеть подобную модель иерархии интересов.
Очень хорошо презумпцию интересов можно видеть в отношении недееспособных и малолетних лиц, поскольку их воле либо вообще не придается юридического значения, либо придается, но в ограниченном объеме. Соответственно, следует полагаться на то, как интересы указанных лиц определены в нормах права.
Так, интерес несовершеннолетних (вне зависимости от их позиции, если она есть) заключается в том, что их родители обязаны их содержать; несовершеннолетних и недееспособных – в приумножении, а не в сокращении их имущества и т. д. Подобное положение вещей, очевидно, имеет древние корни и выражает сложившееся представление о том, что человеку полезно.
В целом все сказанное применимо и в отношении общественных интересов. Однако в их случае надо учитывать следующее: общество, как мы отмечали, не является абсолютно безмолвным носителем интересов. В тех случаях, когда речь идет о правовом регулировании, совершенно недопустимо, чтобы творцы позитивного права через него заключали всех и каждого «в клетку» исключительно собственного понимания пользы, не учитывая, что те все, из кого состоит общество, – разнообразны, при этом либо не замечая интересов подчас значительных частей общества, а то и напрямую запрещая их реализацию.
В связи с этим не будет лишним напомнить, что в науке дискутируется вопрос: носит интерес субъективный или объективный характер. Мы согласны со сторонниками подхода, предусматривающего сочетание субъективного и объективного в интересе. Имеется в виду, что на то, как появляются определенного рода интересы, влияет множество факторов. В первую очередь характер этого процесса предопределяет сама природа человека как вида существ, населяющих планету, а также множество иных факторов, влияющих на отдельную социальную группу и индивида: от биологических до социальных. Соответственно, интересы у людей существуют объективно, но сами они и их характер зависят от субъекта, на формирование которого повлияли всевозможные факторы.
Далее заметим, что, вопреки позиции В.П. Грибанова, существование интересов, охраняемых и защищаемых вне субъективных прав и свобод, вызвано далеко не только тем, что объективное право не успевает учитывать вновь возникающие интересы в обществе, но и многими другими причинами.
Остановимся на этом вопросе более подробно. В ГПК РФ, кроме субъективных прав и свобод, в числе объектов защиты перечислены также и законные интересы[397].
Нам хорошо известно о существующей дискуссии о соотношении таких понятий, как «законные», «охраняемые законом», «юридические», «правовые интересы»[398].
Тем не менее принимавшие участие в дискуссии ученые свои позиции по указанному вопросу выстраивали, в первую очередь руководствуясь позитивистским подходом к праву. Не отрицая того, что и в рамках даже такого узкого подхода интерес может пониматься по-разному, в рамках нашего исследования под правовым интересом будет пониматься такой интерес, который может быть и не учтен позитивным правом или даже запрещен им, но соответствует праву в широком его смысле. Однако и ему суд (исходя из его роли в обществе, о которой мы писали ранее) должен давать защиту путем его выявления, признания его значения и правовой силы и обеспечения реализации[399].
В отношении «охраняемых законом интересов» нужно понимать следующее. Определенные интересы, которым придается правовое значение, не нуждаются или даже не могут олицетворяться через субъективные права. В чем конкретно заключается законный интерес, зачастую несложно понять из положений закона, регулирующих общественные отношения определенным образом и делающих возможным инициирование судебного процесса лицами, не являющимися субъектами какого-то правоотношения, в защиту своих, а не чьих-то чужих интересов. Именно такой интерес становится объектом защиты в случае судебного признания недействительности сделок, которое в ряде ситуаций возможно и не по иску их сторон[400], незаключенности договора и во многих других.
Далее заметим, что в ходе развития права возникновение таких явлений, как правоспособность и субъективные права, имело очевидный практический смысл. Потребность в них есть тогда, когда наиболее полноценная реализация интереса происходит посредством конструкции правоотношения, субъекты которого, как правило, определены, и более того, понятно, кто и в какой мере может (субъективное право) и (или) должен (субъективная обязанность) действовать. Исключение составляют абсолютные правоотношения, в которых конкретно определяемой является лишь одна из сторон[401].
Однако в ряде случаев учитываемые правом интересы могут реализоваться и вне участия их носителей в конкретных правоотношениях. А иной раз вообще нет никакой практической целесообразности в признании за носителями интересов правоспособности. Ведь даже если ее за ними признать, а следовательно, допустить их участие в правоотношении, то в реальности они будут абсолютно неспособны ни осуществлять права, ни исполнять обязанности. Реализация их интереса в таких случаях происходит не через вступление в правоотношение и, соответственно, конструкцию субъективного права, а при условии невоспрепятствования ей. В свою очередь, объективное право может дозволять такую реализацию и воспрещать любым субъектам ей препятствовать[402].
Носителем подобного рода интересов может быть, в частности, общество. Понятно, что в признании за ним самостоятельной правоспособности в нашем понимании нет никакой необходимости. Удовлетворение же его интересов по большей мере происходит и вне конструкции правоотношения. Однако по той причине, что в ряде случаев для реализации его интересов без конструкции конкретных правоотношений все же не обойтись, а оно само весьма аморфно (во всяком случае, для его конкретизации в качестве наделенного правом или обязанного лица), создаются самостоятельные юридические личности, которые и вступают в конкретные правоотношения с целью обеспечения общественных интересов, например, заключают договоры для удовлетворения государственных и муниципальных нужд. В некоторых случаях при защите интереса исполнение решения происходит не буквально в пользу носителя интереса, а в пользу другого – конкретного правоспособного лица, которое тем не менее в дальнейшем обязано потратить полученное на обеспечение (восстановление) изначально попранного интереса. Так, например, при удовлетворении иска о взыскании компенсации за причинение вреда окружающей среде платежи зачисляются в бюджет соответствующего публичного образования, однако последнее обязано совершать действия по восстановлению среды.
Безусловно, разнообразные интересы реализуются и через правовые свободы. Однако происходит это вне достаточно жестких рамок субъективных прав. Субъективное право – это всегда мера возможного поведения, т. е. заранее определенный объективным правом объем допустимой реализации и удовлетворения интересов, в то время как свобода – это зона действия, в которой практически нет никаких ограничений. Это пространство «без» государства и его права, и именно в его рамках реализуются соответствующие интересы отдельных лиц и общества. Границы же свободы (которые так или иначе существуют) определяются лишь основополагающими общественными интересами и свободами других лиц.
Из всего сказанного можно сделать простой вывод: такие правовые явления, как субъективные права и свободы, служат реализации интересов, следовательно, при их защите ее получают и соответствующие интересы[403]. Однако сказанное не исключает, что правовые и законные (охраняемые законом интересы) могут выступать в качестве самостоятельных объектов защиты.
3.1.2. Интерес – сложное явление. Даже в правовой сфере существует множество подходов к его сущности[404].
Разные ученые под интересами понимали потребности[405], выгоды[406], блага[407], стремление ими пользоваться[408], возможности[409], дозволенности[410]. Сразу заметим, что известная сложность в выборе наиболее точного подхода к интересу заключается в том, что многие из перечисленных понятий сами по себе неоднозначны. Кроме того, собственно интерес нередко проявляется очень по-разному, что предопределяет те или иные трудности в изучении его сущности. Полагаем, что наиболее близок к реальности подход к интересу как к определенного рода потребности. Отсюда правовыми и законными можно считать интересы, которым нужна правовая охрана, поскольку без нее их реализация может быть затруднена или даже невозможна. Этот подход можно считать универсальным для всевозможных случаев взаимодействия интересов и права, поскольку он вполне адекватен как проблематике насущного и должного правового регулирования (мере учета интересов позитивным правом, его соответствия существующим интересам), так и рассмотрению интереса как объекта правовой охраны и защиты.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
