– Месье Брикин и его девушка? Помнится, между ними вышла небольшая размолвка: месье Брикин хотел подарить девочке на день рождения 100 евро, а мадам Куз-йакин просила, чтобы он ограничился пятьюдесятью. Месье Брикину удалось настоять на своем… Вы считаете, это имеет какое-то отношение к убийству месье Камарка?
– Я имею в виду, не ссорились ли месье Брикин и месье Камарк?
– При мне они только обнимались и целовались. У меня создалось впечатление, что они очень нравились друг другу.
– Вот как?
– Вас это удивляет? В наши дни в Европе между мужчинами это встречается часто и, насколько я могу судить, приветствуется прогрессивной французской общественностью. Уверен, что вы тоже очень нравитесь своим подчиненным.
Виктор Пере вновь хмыкнул.
– Потрудитесь оставить свои догадки при себе, месье Норов.
– Боюсь, тогда я не смогу отвечать на ваши вопросы.
– Придерживайтесь, пожалуйста, фактов…
– Факт заключается в том, что сейчас без пяти двенадцать. Пора обедать, месье Лансак.
– Мы заканчиваем. Вы уехали с праздника вместе с месье Брикин?
– Нет, я приехал с мадам Полян-ска и с ней же уехал. В некоторых вопросах я старомоден и довольно постоянен.
– А месье Брикин?
– Насколько я знаю, он уехал со своей подругой.
– С тех пор вы его не видели?
– Я уже отвечал на этот вопрос.
– Он вам не звонил?
– Нет. И не писал.
– А мадам Куз-йакин?
– Нет.
– А вам, мадам Пол-янска?
Он взглянул на Анну и его глаза остро блеснули из–под очков. Вопрос жандарма застал Анну врасплох.
– Что вы имеете в виду? – настороженно спросила она, выигрывая время.
– Я задал очень простой вопрос: мадам Куз-йакин вам звонила?
– Н-нет… Нет, не звонила.
Анна не умела лгать. Лансак это сразу почувствовал.
– Вы уверены? – с нажимом переспросил он.
– Я… точно не помню….
– Постарайтесь, пожалуйста, вспомнить. Посмотрите по списку входящих звонков на своем телефоне.
Анна машинально взяла свой телефон, бегло взглянула на монитор и тут же отложила.
– Возможно, звонила.
– О чем вы говорили?
– У меня не сохранилось в памяти. Должно быть, о чем-то неважном.
– Вы не знаете, где она?
– Нет. Не знаю…
Норов вновь ободряюще улыбнулся ей. В том, что Лансак заметил ее замешательство, он не сомневался. Но Лансак и без того был предубежден против них и подозревал во всех грехах, и вряд ли ответы Анны могли изменить его отношение.
***
Под Осинкина Норов собрал небольшую, но сильную команду из лучших журналистов и опытных организаторов. Платил он много, и ребята старались. Главной задачей на первом этапе было повышение рейтинга. Журналисты придумывали различные информационные поводы, не связанные впрямую с политикой, и договаривались с телевизионщиками, чтобы Осинкин чаще мелькал на экране; агитаторы неустанно совершали поквартирные обходы, раздавая листовки и убеждая граждан, что лучшего мэра, чем Осинкин, просто не бывает.
В Саратове вещало восемь телеканалов, главный, государственный, получал дотации от областной администрации и работал на Пивоварова; других кандидатов туда просто не пускали. Имя Егорова там произносилось лишь в ругательном контексте, а имена Кочана или Осинкина не произносилось вовсе.
Но остальные каналы охотно брали деньги и показывали Осинкина без возражений, – он хорошо говорил, был импозантен, словом, как выражаются телевизионщики, «картинки не портил». Порой он представал в домашнем интерьере: в своей скромной «трешке», с женой и детьми, иногда на даче в шесть соток с покосившимся домиком, требовавшим ремонта, и часто на улицах города. Такой ракурс был непривычным для населения; в советские времена политики прятали свои семьи от глаз общественности, все личное вообще было под запретом. Ленька, следивший из Москвы за ходом кампании, предупреждал Норова, что наши граждане такой подход могут не понять. Норов считал иначе, к тому же ему все равно приходилось рисковать.
Осинкин проводил по восемь-десять встреч в день, хотя людей на них приходило совсем немного, иногда три-четыре человека. Но написанные от руки объявления регулярно развешивались на дверях подъездов, и Осинкин со своими активистами неутомимо прочесывал город, не пропуская ни одного квартала. О политике он говорил мало, в основном – на житейские темы, близкие горожанам: о забитых мусором дворах, о плохих дорогах, о городском транспорте, который то и дело ломался, о протекающих крышах, об острой нехватке детсадов, школ и больниц. Говорил рассудительно, по-деловому, подчеркивая, что изменить город можно только общими усилиями, всем вместе. «Вместе», «в команде» – вообще были его любимыми словами.
Встречи с избирателями и телевизионные выступления Осинкин иногда заканчивал песней Окуджавы под гитару: «Возьмемся за руки друзья, чтоб не пропасть поодиночке». Пел он задушевно, приятным баритоном и грустно проникновенно улыбался. По этой песне в городе его уже узнавали. Женщины за сорок его обожали, пожилые тетки между собой ласково именовали «Олежкой».
Норов дал приказ агитаторам распространять прозвище «Олежка» в массах, а призыв «Вместе!» с восклицательным знаком он вынес в главный лозунг избирательной кампании Осинкина. Нанятые машины разъезжали по городу с надписью «Вместе!» на борту и через репродукторы ретранслировали песню Окуджавы в исполнении Осинкина. Всем без исключения это нравилось, даже Леньке.
Но самого Норова на самом деле тошнило и от лозунга «Вместе!», и от песни, которую он считал фальшивой и приторной. Желание «взяться за руки, чтобы не пропасть поодиночке», по его мнению, испытывали только ничтожества да трусы. Скопом, неразличимой толпой, бездарной серой массой, они топтали и казнили талантливых, ярких и сильных людей, которые всегда шли своим путем, в одиночку.
***
Допрос закончился только в начале первого. Он тянулся около трех часов, без перерыва, и к концу его все устали, особенно Анна. Притомился даже молчавший все время белобрысый Мишель, который все-таки притащил из гостиной стул и уселся в уголке. Один лишь Лансак оставался бодр. Ощущая себя ищейкой, он в охотничьем азарте, казалось, был готов допрашивать Норова хоть до вечера, однако сакральное значение обеда он понимал. Да и Норов, с беспокойством поглядывавший на Анну, настойчиво попросил его завершить беседу.
– Что ж, месье Норов, – неохотно проговорил Лансак, поднимаясь. – Я записал ваши ответы и передам их следователю. Думаю, он сам захочет с вами встретиться. Вы не собираетесь покидать Францию в ближайшие дни?
– Каким образом я могу это сделать в условиях карантина?
– Ну, какие-то рейсы, наверное, все же остались. Я слышал, посольства других стран эвакуируют своих граждан из Франции. А у вас, мадам Поль-янска, какие планы?
– Я еще не решила.
– Я бы попросил вас тоже задержаться, так, на всякий случай. Вдруг следователь захочет поговорить и с вами?
– Вот дубина! – вслух по-русски сказал Норов. – После просьбы жандарма остаться даже ангел сбежит.
– Улетит, – улыбнулась Анна слабой, утомленной улыбкой.
***
Рейтинг Осинкина рос медленнее, чем хотелось бы. Ленька был разочарован и, выдав первые полмиллиона, с последующими траншами тянул. У Норова быстро образовались долги перед типографиями, средствами массовой информации и сотрудниками штаба. Он несколько раз звонил Володе Коробейникову, напоминая о деньгах, но Володя, обычно деловой и четкий, на сей раз мямлил что-то невразумительное о занятости Леньки правительственными проектами и о временных финансовых сложностях. Было ясно, что Ленька приказал ему выкручиваться как угодно, но дополнительных средств не выделять.
Норов отловил по телефону самого Леньку и попытался объяснить ему, что если сейчас потерять темп, то кампанию можно будет сворачивать, потом ее уже не разгонишь. Однако Ленька пустился в пространные рассуждения о том, как он расспрашивал об Осинкине своих саратовских знакомых, и практически никто из них ничего о нем не слышал, и что даже Ленькина мама, в чью интуицию он, Ленька, свято верит, считает, что шансов у Олежки нет.
Норов с сарказмом заметил, что если Ленька в политике полагается на интуицию своей мамы, а не на мнение Норова, то может быть, ее и следует назначить начальником штаба? И пусть она выбирает кого сочтет нужным, хоть ленькиного папу, хоть самого Леньку. На этом разговор и закончился.
Деньги, между тем, нужны были позарез. Норов, нервничая, послал Дорошенко по бизнесменам, но тот вернулся ни с чем. Переступив через гордость, Норов поехал сам, но тоже без особого успеха, – в Олежку бизнесмены не верили. Некоторые, правда, готовы были немного раскошелиться – не под Осинкина, а под Норова, – но при этом выдвигали непомерные требования. Получалось все равно что брать у диких ростовщиков.
Осинкин был в курсе финансовых проблем. Возвращаясь после встреч поздно вечером в штаб, он обязательно заглядывал в кабинет Норова, и, хотя Норов старался держаться уверенно, по его озабоченному лицу было видно, что положение критическое. Осинкин опускался в кресло и подавленно молчал. Секретарша приносила им кофе – оба договорились отказаться от спиртного до конца кампании – и они глотали горький надоевший напиток, изредка обмениваясь короткими, ничего не значившими фразами. Все было ясно без слов: в этой войне они могли рассчитывать только друг на друга, надежных союзников у них не было.
Ольга тоже часто приезжала в штаб, шла к пиарщикам и агитаторам, старалась быть полезной, и иногда ей это удавалось. Поначалу она держалась весело, шутила, но безденежье придавило и ее. Ситуация ухудшалась, и первым дрогнул Дорошенко.
– Павел Александрович, а может, ну их, эти выборы, а? – неуверенно проговорил он однажды, когда они с Норовым были вдвоем. – Раз денег нет, зачем из кожи лезть?..
Норов не сомневался, что эта мысль прображивала в нем давно.
– Устал? – холодно спросил Норов. – Или опять домашние проблемы?
– Никаких проблем! – поспешно ответил Дорошенко. – Я за вас переживаю…
– Не надо. Я сумею о себе позаботиться.
Сережа больше эту тему не поднимал, но вскоре наступил черед и Осинкина.
– Ну что, Паша, сворачиваем лавочку? – с виноватым смешком спросил он как-то вечером за кофе. – Хорошая была идея, но не получилось…
– Давай без нытья! – резко ответил Норов. – Мы выиграем! Надо потерпеть.
На самом деле Норов не знал, удастся ли им добиться перелома, но выбрасывать на ринг полотенце он не собирался. Он вложил триста тысяч долларов из личных денег, – больше у него в тот момент под рукой не было. Это дало возможность расплатиться по всем долгам, но чтобы продвинуться дальше, требовалось еще. Оставшийся на мели Кочан взял его в осаду. Он звонил Норову каждые два часа, приезжал к нему в офис, без спроса врывался на совещания и горько упрекал Норова в том, что тот подставил его перед пацанами; как теперь Кочану в глаза пацанам смотреть? Кочан ведь перед ними подписался! Кочан думал, что Норов пацан, а Норов оказался не пацан!
И тогда Норов, плюнув на все правила, выдернул из бизнеса еще сто пятьдесят тысяч. Узнав об этом, испуганный Дорошенко прибежал к нему в кабинет и принялся доказывать, что так поступать нельзя, что политтехнологи никогда не вкладывают собственных денег, это – непрофессионально. Их дело – зарабатывать на выборах, а не терять.
– А кто здесь политтехнолог? – недобро прищурившись на него, спросил Норов. – Ты?
– Почему только я? – растерялся Дорошенко. – Мы оба… Вы в первую очередь…
– Нет, Сережа, я не политтехнолог. И не коммерсант. Я просто человек, у которого есть принципы, хотя в наше время это звучит глупо. И чем бы я ни занимался, я стараюсь их не нарушать. Я не брошу парня, которого ты подсадил мне на шею, как не бросаю тебя, хотя если взвесить приносимую тобой пользу и причиняемый тобой же вред, то я не уверен, что польза перевесит. А если я начну поступать, как расчетливый бизнесмен, то тебе очень быстро придется сменить столь полюбившуюся тебе профессию политтехнолога на забытое ремесло челнока.
Вливание было произведено как нельзя кстати. Машина вновь набрала обороты: штабисты встряхнулись, посыпались свежие идеи; заработал печатный станок; забегали активисты и расклейщики плакатов. Воодушевленный Кочан ринулся в новую атаку. На домах и заборах появилось воззвание: «Наш мер Кочан!», написанное вкривь и вкось, зато очень крупно. Норов попросил ребят при случае сообщить Кочану что слово «мэр» пишется через «э оборотную», на что Кочан ответил, что ему по херу, как пишется, смысл-то тот же.
Активисты из городской администрации попытались было высмеять безграмотность претендента, дописав еще две буквы и превратив слово «мер» в «мерин», но были пойманы бдительной братвой и жестоко наказаны.
Видя всеобщее оживление, взбодрился и Осинкин. С удвоенной энергией он обрушился на избирателей с задушевными разговорами и песнями. Теперь, возвращаясь в штаб, он смотрел на Норова глазами преданной собаки и, прощаясь, крепко, с чувством стискивал ему руку.
Народу между тем на встречи с Осинкиным приходило все больше. Однажды явилось полторы сотни человек, хотя встреча была объявлена лишь накануне. В тот вечер Осинкин зашел к Норову вместе с Ольгой.
– Паша, я хотела тебе сказать что-то очень важное,… – волнуясь, начала Ольга. – Я не очень умею выражать свои чувства… Ну вот, у меня даже слезы навернулись!… – Она оборотилась назад и помахала рукой у глаз, давая ресницам просохнуть. – Извини… В общем… Тебя нам Бог послал!
И она порывисто расцеловала Норова. Олежка подошел за ней и тоже стиснул его, по-мужски крепко.
Глава пятая
Лиз дождалась, пока жандармы уедут, и вошла на кухню.
– Все в порядке, месье Поль? – спросила она. – Почему так долго? Что он от вас хотел? Я там пылесосила, почти ничего не слышала.
– Месье Лансак желал знать, не я ли убил Камарка и Клотильду.
– Ну что вы, зачем вы так говорите?! – с упреком воскликнула Лиз. – Конечно, он так не думает! Просто он такой человек… немного тяжелый… Не принимайте на свой счет, он со всеми так…. Между нами, его тут не очень любят, – прибавила она, машинально понижая голос.
– Я слышала, что во Франции жандармы вежливы, – сказала Анна. – Но этот Лансак не показался мне особенно вежливым.
– В обычное время он тоже вежлив и никого не беспокоит. Просто сейчас такая нервная обстановка: эпидемия, люди умирают, карантин, а тут еще эти страшные убийства… Его ведь тоже можно понять. Между прочим, в Тулузу из-за беспорядков, собирается прилететь сам министр, вы слышали, да? По телевизору сегодня говорили. Короче, месье Лансак, видно, остался здесь за начальника, ну и пытается показать себя…
На кухню прибежала Ляля.
– Свалили что ли? – перебивая Лиз, нетерпеливо осведомилась она. – Блин, думала, не дотерплю! Сижу там, как дура: ничего не вижу, не слышу! В туалет даже боялась зайти, а вдруг они услышат?
Прерванная довольно бесцеремонно, Лиз не стала продолжать беседу.
– Я привезла вам чистое белье, месье Поль. Подниму его наверх? – деловито спросила она.
Вещи Норова она стирала у себя дома, а потом привозила уже выглаженными.
– Конечно, Лиз, делайте все, что считаете нужным, – как обычно.
– Спасибо, месье Поль.
– Да че они хотели-то? – не отставала Ляля, не замечая, что стоит на пути Лиз, которая, выходя, молча ее обогнула. – Про меня че-нибудь спрашивали?
– Спрашивали, где ты, – ответила Анна.
– Вы им не сказали? – испугалась Ляля.
