– Живопись действует на людей по-разному.
– Больше вы ее не видели?
– Нет.
– Она вам не звонила?
– Насколько помню, нет.
– Не могли бы проверить по списку звонков в вашем телефоне?
– Зачем?
– А вдруг она звонила?
– Если она звонила, и я этого не запомнил, значит, разговор был неважным.
– Неважным – с вашей точки зрения, месье Норов, – выразительно поправил Лансак.
– Простите, месье Лансак, – с усмешкой возразил Норов. – Но я вообще смотрю на мир своими глазами, а не вашими. Иначе я тоже служил бы жандармом в Кастельно.
***
В России девяностых годов, согласно всем опросам, подавляющее большинство мужского населения в возрасте до 30 лет мечтало стать бандитами. Жизнь бандита была овеяна уголовной романтикой, близкой выходцам из бесчисленных пролетарских подворотен, и сулила легкие деньги. Требовалось лишь ввалиться оравой со стволами к какому-нибудь барыге, нагнать на него, как тогда выражались, изжоги, вывезти в багажнике в ближайший лесок, отмудохать, заставить копать могилу, а потом получать с него ловэ. Плохо ли? В бандиты шли все кому не лень: и бывшие спортсмены, и дворовая шпана, и качки из подвалов, и выгнанные из органов менты, и бездельники, и неудачники.
К ментам коммерсы бегали редко, прослыть «замусоренным» считалось западло, да и менты вмешиваться не любили, пусть сами разбираются, мы-то причем?
Но так было только поначалу; вскоре бандитов развелось едва ли не больше, чем коммерсантов, между ними возникла напряженка. Даже за гребаных ларечников приходилось сражаться, и вот, вместо того чтобы беспечно прогуливать в кабаках отжатые у барыг бабки, братва мыкалась по стрелками и палила друг в друга почем зря. А тут еще оживились менты, подогретые капустой, которую им засылали предприниматели.
Бандитский бизнес день ото дня становился все опаснее, в нем выживали самые жестокие, не боявшиеся ни крови, ни тюрьмы; случайные попутчики спрыгивали на ходу, как с разогнавшегося поезда. Многие при этом калечились, ибо, перестав быть бандитами, становились добычей своих вчерашних собратьев.
Среди мелких саратовских бригадиров был некто Вася Кочан, двадцатитрехлетний рослый, красивый наглый парень, из бывших единоборцев. Кочан – была его фамилия, хотя все принимали ее за прозвище. Кочан лихо начал, прикрутил несколько приличных фирм, навербовал братвы, принялся наезжать на чужих коммерсантов, и тут его осадили, прошив на стрелке автоматной очередью.
Кочан выжил, но долго лечился по разным больницам в России и даже за границей, перенес с полдюжины операций и пришел к выводу, что надо слегонца сбавить обороты. То есть, не бросая основного бизнеса, – а то свои же порвут, – найти другие приработки, более спокойные. В рейтинге популярности на втором месте после бандитизма значилась политика. Ею Кочан и решил заняться. А че? Тоже нормально.
Накануне думских выборов, тех самых, в которых Норов вел двенадцать кандидатов, Кочан подъезжал к Норову и интересовался, как насчет того, чтобы выбрать его, Кочана, в какие-нибудь депутаты. Только не в районные, в районные ему на хер не надо. В районные только лохи лезут. Лучше в областные, или уж, на крайняк, в городские. Сколько, кстати, на эту байду бабок надо? Полтинника хватит?
Норов дипломатично ответил, что у него на руках и так целый выводок кандидатов, со всеми подписаны договоры, нарушить их нельзя, а Кочан – парень серьезный, им нужно заниматься; у Норова просто сил не хватит.
Кочан, со свойственной ему самоуверенностью, решил обойтись собственными силами; создал штаб из братвы, взял в пиарщики непросыхавшего Шкуру, смело выдвинулся в областную думу и, разумеется, проиграл. Политических амбиций он тем не менее не оставил, вступил в какую-то заштатную патриотическую организацию, дал по этому поводу интервью в малотиражной газете тому же Курту Аджикину, но внимания к себе не привлек и постепенно стух.
Про Кочана-то Норов и вспомнил, обдумывая план кампании.
***
Он встретился с Кочаном и поинтересовался, есть ли у того политические планы? Выяснилось, что планов у Кочана – вагон, бабок только нет, а так бы он развернулся. Ну, а если Кочану дадут деньги, двинется он, допустим, в мэры? В мэры? В натуре? Е-мое! Ну ни хера себе! А че, запросто! Прикольно, бать. Попробовать-то всегда можно. А смысл просто так сидеть-то? А сколько бабок дадут? Ну, допустим, полтинник зеленью…
Бать, Норов че, прикалывается над ним?! Кочан че, блин, лох голимый? Да полтинник Кочан сам кому хочешь может дать. Че на него сделаешь, на полтинник-то? Хотя бы уж лям. А морда у Кочана не треснет? Не треснет, не ссы. Ляма нет. А сколько есть? Сказано, полтинник. Не, гнилой базар. Короче, так: за полтинник Кочан в такую херню даже впираться не будет, себе дороже. Норов вообще-то и не просит, чтобы Кочан впирался за полтинник. Он сказал, полтинник для начала; сперва один полтинник, после второй… А когда второй? Ну, скажем, через неделю-две. А после че? А после еще полтинник. Бать-колотить, в натуре барыжий какой-то базар! Ты че, коммерс, что ли? Ты сделай Кочану шаг навстречу, он тебе два в обратку сделает. Дай сразу лям и всех делов! Сказал же, нету столько. А сколько есть? Сотни три для начала наберется, но – частями. Опять, блин, частями! Дай хоть две катьки сразу! Сразу нельзя, ты их потратишь. Екорный бабай, а че, на них смотреть, что ли? Кочан же их не на телок потратит! Смотреть не нужно, ими нужно правильно распорядиться. Да Кочан все правильно сделает, не боись. Он в этом вопросе рубит от и до. Ты че, Кочана, что ль, не знаешь? А че надо делать-то?
Надо мочить мэра и коммунистов, Кочан не побоится? Кто побоится? Кочан? Кого? Козлов этих? Да Кочан ваще никого не боится. Он их порвет, как газету, он хоть Ельцина порвет, были б ловэ! Ему только с мусорами в ломы бодаться, с ними, блин, геморроя много, себе дороже в оконцовке. У Кочана, кстати, у самого идеи были, чтоб в мэры двинуться; короче, гляди: ты засылаешь двести сразу, через неделю еще двести…
Стоп, так не катит. Я даю двести частями и помогаю тебе на эти бабки раскрутиться, а когда ты раскрутишься, коммерсы тебе принесут, сколько надо… Кто?! Коммерсы?! Ха! Ну ты, бать, сказанул! Принесут, жди! Им пока паяльник в жопу не засунешь, хрен они хоть копейку дадут! Барыги, блин. Ну хотя бы за три катьки Норов отвечает? За три отвечает. А за четыре? За четыре отвечает. А за пять? За пять – нет. Мало, блин! Ну, извини, проехали, забудь про этот разговор. А че ты сразу в откат? Ладно, бать, считай, договорились. Умеешь ты, нах, подъехать. Держи кардан. Кочан – не фуфлыжник, он еще никого не кидал, Норову любой за него скажет. Он, если в мэры пролезет, крохоборничать не станет, путевую должность Норову найдет. Кочану умные люди нужны.
***
Лансак заглянул в свой блокнот.
– Поговорим о ваших друзьях, месье Норов…
– Минуту, месье Лансак, – прервал Норов. – Когда вы приехали сюда, вы сказали, что это ненадолго. Но мы с вами беседуем почти полтора часа, а ваши вопросы все не кончаются. Я ведь, кстати, не обязан на них отвечать, не так ли?
– Разумеется, месье Норов. Но вам нечего скрывать?
– Месье Лансак, оставьте, пожалуйста, эти полицейские уловки для местных фермеров.
– Разве вы не хотите помочь правосудию, месье Норов?
– Не испытываю ни малейшего желания.
– Вот как? – поднял над золотыми очками белесые брови Лансак. – Почему же?
– Потому что до французского правосудия мне не больше дела, чем вам до русского.
Лансак подавил отразившуюся на его лице досаду.
– Месье Норов, – чуть сбавил он тон. – Я очень прошу вас ответить еще на несколько вопросов. Обещаю, что это не займет много времени.
Норов посмотрел на стенные часы. Была половина двенадцатого, приближалось священное время обеда, которое ни один француз не пропустит даже ради любовного свидания или под угрозой гильотины. Чернявый Виктор, кстати, уже давно с беспокойством ерзал.
– Хорошо, – кивнул Норов. – Какие именно из моих друзей вас интересуют?
– Тот русский, который был с вами сначала в Броз-сюр-Тарне, после в Ля Роке.
– Я был там с мадам Полянской.
Анна кивнула:
– Это правда, мы были вместе.
– Однако месье Кузинье уверяет, что в обоих местах с вами был еще русский господин…
– Он был не со мной, а с месье Камарком, – поправил Норов.
– Вы не подскажете его фамилию?
– Да вы ведь сами ее знаете.
Лансак слегка усмехнулся.
– Не уверен, что сумею правильно ее произнести, – сказал он.
– Произносите, как вам заблагорассудится. Я все равно ее не помню.
– Нет? – вновь поднял брови над очками Лансак.
– Это было случайное знакомство, – вмешалась Анна. – В самолете на рейсе из Москвы в Париж рядом со мной сидела девушка, мы разговорились, и выяснилось, что обе летим в Тулузу. Здесь ее встречал друг. Мы обменялись телефонами и расстались.
– Но потом встретились вновь?
– Тоже практически случайно. Та девушка позвонила мне и спросила, не хотим ли мы поужинать вместе. У них был заказан стол в каком-то ресторане. Но мы уже приехали в кафе мадам Кузинье в Броз-сюр-Тарне и отказались. Они по дороге завернули на минуту к нам, потом за ними заехал месье Камарк, с которым они собирались ужинать, и они отбыли.
– И вы не спросили фамилию вашего соотечественника? – недоверчиво уточнил Лансак.
– Зачем? – пожал плечами Норов.
Лансак в сомнении покачал головой и полистал записи.
– Его фамилия Брикин? – спросил он, делая ударение на последний слог.
– Возможно, – согласился Норов.
– Секретарь месье Камарка говорит, что месье Брикин собирался купить шато у месье Камарка для своей подруги. Ее фамилия – Куз-йакин.
Фамилия Ляли далась Лансаку еще труднее, чем фамилия Брыкина. В ней он тоже поставил ударение на последнем слоге.
– Секретарю месье Камарка виднее.
– Месье Брикин не упоминал вам об этом?
– Что-то говорил, вы правы.
– Что именно?
– Что он хочет купить шато у месье Камарка.
– И все?
– И все. Повторяю, мы были едва знакомы.
– Никаких подробностей?
– Я, во всяком случае, их не помню.
– А вам, мадам Поль-янска, мадемуазель Куз-йакин что-нибудь сообщала об этом?
– Она радовалась предстоящей покупке, показывала фотографии, приглашала съездить вместе, посмотреть, но на выходные у нас были другие планы…
***
Стартовал Осинкин с двумя целыми, семью десятыми процентов узнаваемости, пятым из девяти кандидатов, чуть-чуть выигрывая у Кочана. То обстоятельство, что столь безнадежного кандидата поведет Норов, администрацию не встревожило, там все внимание было приковано к Егорову.
Горизбирком сходу отказал тому в регистрации, найдя в собранных им подписях недействительные. Это была чистая придирка – коммунисты, зная, что власть считает их главными врагами, собирали подписи вживую и проверяли их очень тщательно. Однако отстрелить Егорова на подступах губернатору не удалось. Фракция коммунистов в Государственной думе, тогда еще грозная, немедленно заявила протест, дело ушло в Верховный суд, и там Егорова быстро восстановили. Всех других кандидатов, включая Осинкина и Кочана, зарегистрировали без особых проблем.
Воодушевленный победой над местной властью, не сумевшей его остановить, Егоров принялся митинговать. Вновь зазвучали проклятья компрадорскому режиму, грабительской приватизации, обрекшей могучий советский народ на нищету; угрозы возмездия бесстыжим олигархам, развалившим великую страну, и ворью, оккупировавшему высокие кабинеты. От речей Егорова пенсионеры возбуждались, пели «Интернационал» и готовились идти в «последний и решительный бой».
Кочан действовал не менее смело, но иными методами. Норов нанял ему самых отвязных фрилансеров; в рабочем кабинете у них висел такой густой запах марихуаны, что даже Кочан, сам любивший «дернуть пяточку», выгонял всех на улицу. Для начала фасады домов и городские заборы в Саратове покрылись большими картинками, выполненными по трафарету черной краской: три толстые, самодовольные крысы во фраках, обнявшись, и переплетя длинные хвосты, плясали канкан и нагло усмехались. Под каждой из крыс была подпись, не оставляющая сомнений в том, на кого намекает изображение: «Самогонкин», «Мордастый», «Коммунякин». И призыв: «Трем толстякам – три пинка!»
В реальности из трех персонажей, послуживших прототипами этому нелестному групповому портрету, толстым можно было назвать разве что губернатора, да и то с некоторой натяжкой: коммунист Егоров был коренастым и плотно сбитым, а Пивоваров и вовсе худощавым. Но карикатура была дерзкой, злой и доходчивой, – как раз то, что нравится народу.
Следом стала выходить газета с вызывающим названием «По Кочану» и лозунгом: «Кочан сказал – Кочан сделал!». Собственно, это была даже не газета, а боевой листок, небольшого формата, отпечатанный на четырех полосах скверной бумаги. В основном он состоял из писем жителей города к кандидату в мэры Василию Кочану и его ответов.
Письма журналисты, разумеется, сочиняли сами. В них вымышленные авторы, рядовые жители Саратова, пенсионеры, студенты, молодожены, работяги, – рассказывали о бытовых проблемах, жаловались на городские власти, просили Кочана вмешаться и призвать чиновников к ответу.
Кочан отвечал серьезно и солидно, вникал в суть жалоб, давал юридически грамотные советы, обещал помочь всем нуждающимся, но напоминал, что для этого ему необходима победа на выборах, а значит, всеобщая поддержка. Его ответы, само собой, тоже писались журналистами, сам он в трех словах делал четыре ошибки и не произносил даже самой короткой фразы, не начав и не закончив ее матерным междометием.
В газетке также освещались неприглядные эпизоды из прошлой и настоящей жизни Пивоварова и Мордашова, характеризующие их трусость, подлость, лживость, патологическую склонность к воровству и взяточничеству. Часть фактов была выдумана, но описывалось все в ярких красках и потому запоминалось. Пивоваров и Мордашов обозначались лишь инициалами, но все сразу понимали, о ком речь, и эта показная осторожность лишь придавало правдоподобия историям. Кочан обещал после победы отдать обоих под суд, а Егорова выгнать из большой квартиры в центре города, полученной им еще в бытность начальником, и переселить на окраину, в одну из барачных коммуналок, которые он вместе с Мордашовым и Пивоваровым понастроил некогда для простых работяг.
Братва Кочана страшно гордилась популярностью своего бригадира, верила в его победу и возила в багажниках автомобилей по стопке экземпляров каждого выпуска для бесплатной раздачи.
Словом, администрация давила Егорова, Егоров громил администрацию, а Кочан бил всех без разбору. Норов тем временем «разгонял» Осинкина.
***
– Месье Норов, вы не знаете, где сейчас находится месье Брикин?
– Понятия не имею.
– Когда вы в последний раз с ним виделись?
– В воскресенье на празднике по случаю дня рождения дочери мадам Кузинье и месье Пино.
– Он был там со своей подругой?
– Да, они приехали втроем: месье Камарк, месье Брикин, как вы его называете и мадам Куз-йакин.
Произнося эти фамилии, подобно Лансаку, на французский лад, Норов не смог сдержать улыбки.
– В каком настроении они были?
– В превосходном. Веселы.
– Они не ссорились?
