***
В девяностые годы прошлого века бандиты и уголовники были едва ли не более горячими сторонниками реформ в России, чем демократы. Перемены открывали им путь во власть и к легким деньгам. К слову сказать, подмяв под себя большие заводы, города и поселки, они зачастую оказывались отнюдь не худшими владельцами. Те, кто с помощью силовых структур позже сменили их, были жаднее и беспощаднее.
– Прежде чем ответить, я должен познакомиться с кандидатом, – сказал Норов.
– Знакомься, кто тебе мешает, – усмехнулся Моряк. – Вадик, свистни Илюху.
Оказалось, что кандидат прибыл с уголовниками и остался дожидаться в машине. Вадик сгонял вниз и вскоре вернулся вместе с ним.
«Пацанчик» был высоким крупным молодым очкариком, лет тридцати пяти, не больше; с темно-русыми волосами и добродушным улыбчивым лицом. Двигался он косолапо, вперевалку и производил впечатление увальня, однако голубые глаза из-под очков смотрели умно и лукаво. С Моряком он держался уважительно, но без страха, свойственного большинству коммерсантов в отношении грабивших их бандитов. Такой же доброжелательно-вежливый тон он взял и с Норовым. Звали его Илья Круглов.
Норов попросил его рассказать о себе; тот охотно поведал, что родился и вырос в Энгельсе, закончил с отличием Саратовский университет, вернулся в родной город, где открыл собственное дело, – фабрику по производству мебели. К этому он вскоре добавил торговлю матрасами и световыми приборами; у него было два магазина в Энгельсе и четыре больших – в Саратове. Бизнес его шел успешно, – на его предприятиях работало около тысячи человек, хотя местные власти строили против него козни и всячески притесняли, поскольку дочка мэра тоже хотела заняться светом и мебелью.
Городские нужды Круглов знал во всех подробностях, особенно занимала его тема ливневки, старой и прогнившей. Он считал, что ее необходимо менять и строить новый коллектор, иначе город захлебнется в дерьме. В разговоре он часто останавливался и, заглядывая в глаза собеседнику, спрашивал с утвердительным нажимом:
– Согласен? Правильно?
Его знакомство с Моряком Норова не удивило. В небольших городах вроде Энгельса все друг друга знали, тем более что Илья был, по местным меркам, большим коммерсантом, а Моряк – главным уголовным авторитетом.
– Нужно подумать, – сказал в конце встречи Коробейников, почесывая висок с видимой озабоченностью. Он никогда не отвечал сразу, – пауза позволяла назвать правильную цену.
– А че думать-то? – отозвался бригадир с легким неудовольствием. – И так все ясно.
– С нашей стороны все будет правильно, – выразительно прибавил Вадик. – Это означало, что оплата гарантируется.
– Мы посчитаем, – пообещал Володя.
– Считай, – усмехнулся Моряк.
Легкое презрение, – презрение вора к барыге, прозвучавшее в его интонации, Норова задело.
– Мы примем во внимание только общие расходы, – проговорил он спокойно. – Наших гонораров в смете не будет. Бухгалтера можете дать своего. Если мы, конечно, возьмемся.
Он перехватил сердитый взгляд Володи.
– А ты че, бесплатно что ль пахать будешь? – удивился бригадир.
– Мы разберемся, – сказал Норов и, улыбнувшись Пацанчику, прибавил его любимую фразу: – Согласен? Правильно?
– А если я пролечу? – забеспокоился тот.
– Ты не пролетишь.
Его уверенность понравилась Моряку.
– Должок за нами хочешь оставить? – хитро прищурился Моряк. – Тоже дело. А скоко ты, в натуре, на этих замутках навариваешь?
– У вас какое население? Двести тысяч?
– Двести пятьдесят, – поправил Круглов.
– Примерно две сотни зеленью, – подытожил Норов. – Плюс сотня в случае победы.
– Нормально, – кивнул Моряк. – Короче, в доляну решил зайти? Ладно, поглядим.
Уходя, он пожал руки Норову и Коробейникову, чего не сделал при знакомстве.
***
Норов бросил кочергу, отошел от Гаврюшкина к лестнице и тяжело опустился на ступеньку рядом с Анной. Кружилась голова и подташнивало, вероятно, из-за сотрясения мозга. Он хотел взять Анну за руку, но не решился. Она подняла на него трагические глаза, полные слез.
– Ты весь в крови! Тебе нужен врач! Постой, я сейчас.
Она вскочила, взбежала по лестнице в спальню, вернулась с мокрым полотенцем и принялась обтирать ему лицо и тело.
– Бровь разбита, вот тут тоже все рассечено. Надо зашивать!
– Потом. В холодильнике есть лед. Сунь его в пакет и принеси, хорошо? Лучше в два пакета.
– Да, да, одну минуту! Только немного вытру тебя.
Норов действительно был весь измазан кровью, которая шла не только из рассеченной брови и скулы, но и из уха.
– Больно? Тебе больно? – осторожно прикладывая полотенце, повторяла Анна, заглядывая ему в глаза.
– Ты не его жалей, ты меня, блин, жалей! – мрачно подал голос сидевший на полу Гаврюшкин.
– Тебя-то за что? – отозвалась Ляля. – Тебе-то ничего, а он, вон, весь пораненный!
– А может, у меня душа поранена?! – с глухим надрывом возразил Гаврюшкин.
– А ты стишок сочини, авось, полегчает, – посоветовал Норов.
***
Мэром Энгельса был некто Сидихин, толстый, краснолицый самоуверенный хам. Подчиненные боялись его раздражительного нрава: он устраивал им разносы на совещаниях, крыл матом без всякого стеснения и увольнял при малейшем выражении несогласия.
Городом он управлял почти пятнадцать лет, привык ощущать себя хозяином и любые посягательства на свою власть считал наглостью. Его встречи с избирателями обставлялись торжественно: с хлебом-солью, обязательной трибуной и толпой угодливых чиновников. Муниципальных служащих на них привозили автобусами, раздавали им плакаты и портреты мэра. Выступал Сидихин резко, бранчливо, ругал оппонентов, уверял, что такие как они прохиндеи и развалили страну, а такие как он, Сидихин, ее спасают; на них она и держится.
Изучив его манеру и замашки, Норов рекомендовал Пацанчику контрастную линию поведения: тот сам ездил за рулем, повсюду появлялся без охраны, с жителями держался запросто, говорил с ними не «в государственном масштабе», а об их насущных проблемах. Его предвыборным лозунгом, написанном на борту его «нивы», было: «Долой старый мусор с наших улиц!». В этом призыве горожане легко улавливали намек на надоевшего мэра и, завидев машину Пацанчика, многозначительно ухмылялись.
Административный рычаг, сильно расшатанный перестройкой и нетрезвыми непоследовательными реформами Ельцина, не был тогда давящим неумолимым прессом, каким он сделался позже. Главным оружием обеих сторон – и правящей и оппозиции, – являлись подкуп и компромат. Подкупом занимались бандиты – они знали в Энгельсе все ходы и выходы; Норов оставил за собой идеологию и агитацию. Он не столько топил Сидихина в грязи компромата, сколько делал его смешным на грубый простонародный лад.
Например, тот, в числе прочего, напирал в своих выступлениях на семейные ценности, призывая женщин рожать больше. Как-то утром жители Энгельса, проснувшись, обнаружили, что городские фасады и заборы покрылись призывами: «Засадихин, отдай алименты!». «Засадихин» звучало обидно; о реакции мэра можно было догадаться по тому, что все дворники в этот день старательно замазывали надписи краской. Народ потешался.
Вскоре появился еще один призыв, отражавший невоздержанность мэра в употреблении алкоголя: «Засадихин, пора опохмеляться!». Замазали и его, но прозвище «Засадихин» к мэру уже приклеилось.
***
– Ляля, брось, пожалуйста, одеяло, я завернусь, – попросил Норов. – А то я чувствую себя Роденовским мыслителем.
– Возьми халат, – Ляля кинула ему его же банный халат, который надевала накануне. – А почему мыслителем?
Халат упал, не долетев до лестницы. Анна вскочила, подняла его и укутала Норова.
– Это такая скульптура, – пояснил Норов. – Сидит голый мужик и думает, кому вломить.
Гаврюшкин расслышал в этих словах намек на себя.
– А че тут думать? – враждебно отозвался он, поднимаясь на ноги и потирая бок. – Тебе!
Анна вышла на кухню за льдом. Пересекая гостиную, она на секунду задержалась подле Гаврюшкина, коротко на него взглянула и прошла мимо. Гаврюшкин насупился.
– Я тебя все равно достану, Нор! – угрюмо пообещал он.
– Не надо мне «тыкать», – сказал Норов. – И не называй меня «Нором».
– А как мне тебя называть? – огрызнулся Гаврюшкин. – Ты будешь мою жену трахать, а мне тебя за это Пал Санычем величать?!
– Это было бы уважительно по отношению к твоей жене.
– Сука!
– Ты другие слова знаешь?
Услышав их перепалку, с кухни прибежала Анна с пакетами льда.
– Что здесь опять происходит?! – воскликнула она.
– Общаемся, – ответил Норов. – Учимся хорошим манерам.
– От–бись ты со своими манерами! Учитель, бля!
– Похоже, он – необучаемый, – вздохнул Норов.
– Да перестань же! – взмолилась Анна. – Пойдем в ванную, я помогу тебе умыться, и смажем твои раны мазью…
– Сделай мне, пожалуйста, кофе, а потом уж я пойду рожу мыть.
– Ты уже ему кофе делаешь?! – ревниво осведомился Гаврюшкин.
– Я всегда ему кофе делала, – сдержанно ответила Анна.
***
Илья Круглов победил в первом же туре, набрав почти 53 процента; Сидихину не помогли даже подтасовки. Тот долго не мог поверить в свое поражение, требовал пересчета голосов и пытался оспорить результаты выборов в суде, но из этого ничего не вышло.
Пацанчик оказался отличным мэром, трудягой, лишенным тщеславия. Он выбивал фонды в Москве и в областной администрации, ремонтировал дороги и дома, знал меру в воровстве; даже обновил-таки ливневку и построил желанный новый коллектор. Он по-прежнему ходил по улицам без охраны; жители Энгельса его очень любили, он легко переизбрался на второй срок, затем и на третий.
В течение многих лет Норов два раза в месяц приезжал в Энгельс и парился в русской бане с ним и Моряком. Норов не был страстным поклонником русской бани, но из уважения к хозяевам, хвалил ее. Между ними сложилась своеобразная дружба; они гораздо реже говорили о возникавших время от времени практических делах, чем о жизни, женщинах или запутанных житейских ситуациях, в которые случалось попадать им самим и их знакомым. То, что им удавалось находить общий язык, на первый взгляд, казалось необъяснимым: Моряк был уголовником-рецидивистом, жившим по воровским законам; Илья – напротив, порядочным, законопослушным человеком, изобретательным предпринимателем, технарем, искренне переживавшим за простой народ. Норов – одиночкой, правдоискателем, которого характер и судьба занесли в политику. Их взгляды не всегда совпадали, они нередко спорили; но главным было то, что свои убеждения все трое ставили выше личной выгоды.
Конечно, каждому случалось, в силу тех или иных обстоятельств, изменять принципам, но они понимали, что поступать так нехорошо, неправильно, и старались этого избегать. Недостаток гибкости не позволял им занять положение выше того, которое они уже достигли, но никого из них это не огорчало. Друг с другом им было легче, чем с людьми своего социального круга.
Традицию совместных походов в баню они сохранили даже когда Норов после уголовного дела вышел в отставку. Илья сильно переживал за него, пытался помочь, жалел, что ему пришлось уйти с должности. Моряк же, наоборот, сокрушался, что Норов не сел, соскочил. Он был уверен, что если бы тот «оттянул хотя бы трешку», то с помощью Моряка верняком бы короновался. Высокое мнение Моряка о себе Норов ценил, но сожалений его не разделял. «Тянуть треху» в обмен на воровскую корону его не прельщало.
***
На кухне Норов попробовал устроиться с чашкой кофе на высоком табурете, но острая боль в ребрах заставила его снова встать и выпрямиться.
– Болит? – с беспокойством спросила Анна, заметившая его гримасу.
– Не очень. Пройдет.
Через минуту на кухне появился Гаврюшкин, а за ним и Ляля, в пуховике, накинутом поверх ночнушки. Она поеживалась от холода.
– Я тоже кофе хочу! – буркнул Гаврюшкин, ни на кого не глядя.
Анна молча сделала большую чашку и ему. Гаврюшкин уселся на табурет, шумно отхлебнул и сморщился.
– Горько! А сахар есть?
– Нет, – ответил Норов. – Там, в вазочке – шоколад.
– Я не ем сладкого.
– Тогда зачем тебе сахар?
– Как ты сюда добрался? – спросила Анна мужа. – Разве самолеты еще летают?
– Чартером. До Ниццы чечены подбросили. Помнишь, мы с ними в прошлом году в Москве в ресторан ходили? Они с Каримовым работают…
– Каримов – это который сенатор, миллиардер? – вмешалась Ляля. – Мы с Вовкой тоже с ним обедали в «Президент-отеле». Умный мужик, импозантный такой, одевается стильно. Только, когда нанюхается, дурной становится, прям наглухо крышу сносит. А с другой стороны, может себе позволить, – денег-то у него хватит любой скандал замять. У него ж тут вилла в Ницце, он ее за сто сорок миллионов евро купил.
– За сто двадцать, – поправил Гаврюшкин.
– Вилла – роскошная! Я, правда, сама там не была, мне Вовка ее издали показывал…
– Ты будешь чай? – перебила Анна, включая чайник. Тема чужого богатства ее, в отличие от Ляли, не занимала.
– Можно, – согласилась Ляля. – Хоть согреюсь, а то тут теперь такой сквозняк, караул! Пашк, тебе правда нужно бровь зашивать, там прям мясо видно!
– А ты не смотри, – посоветовал Норов.
– Она права, – начала было Анна.
– Не права, – упрямо мотнул головой Норов.
– Он решил сюда перебраться на время эпидемии, – продолжил свое Гаврюшкин. – Каримов-то.
