Заимствуя названия видов у зарубежных теоретиков, отечественные теоретики журналистики не замечают, что порождаемая типология лишь усложняет и фрагментирует целостное представление профессионального медиасообщества о себе самом. Отечественные исследователи, вероятно, должны более осторожно перенимать западные стандарты толкования мира хотя бы в свете того, что на западе увлечение гностицизмом имеет глубокие корни и проникает в интеллектуальные элиты97, что девальвирует высокую культуру, подталкивая социум к гуманитарной катастрофе.
Попытки интерпретации мира за счет метафоры распада неминуемо обращаются познавательной путанностью, которая представляет собой измененное ментальное состояние, аналогичное опьянению, при котором бытие двоится, троится, четверится и т.д. до бесконечности, расплываясь в тумане безумных галлюцинаций. Подобные девиантные состояния в психиатрии именуют делирием (от лат. deliro «брежу»), который может проявляться как в форме мимолетного помрачения, так и в форме комы.
И, тем не менее, восприятие медиареальности как двойника первичной реальности уже прочно укоренилось в науке. Постепенно происходит привыкание к новой биполярной топике Бытия, в которой четвертая власть – медиакратия – серьезно конкурирует с объективной данностью, выстраивая ситуацию устойчивого паритета. Но хрупкое равновесие в XXI веке все чаще нарушается, в связи с тем, что медиареальность чувствует в себе силы наступать. Она бросает вызов реальности номер один в своем стремлении к аннексии ее территорий. Теперь уже много говорится о медиатизации живых человеческих отношений, политического дискурса, экономических институтов, культурных процессов.
Известно ли нам, что стоит за этим сдвигом в виртуальное? Веселый праздник всеединства и сверхвозможностей или же трагический синтез живого и мертвого, в котором живое априори обречено на поражение? Скажем прямо, что человек еще никогда в истории не существовал синхронно в таком количестве инсценированных миров: мир дамских сумок, штор, обоев, холодильников, продуктов питания, диковинных миров глушителей и карбюраторов. При этом в перспективе маячит тенденция дальнейшей, еще более дробной дифференциации гетерогенных зон. Жизнь растрескивается на сектора, и медиа суппортируют этот гибельный дрейф в область взыскуемого гностиками Не-сущего, профанным эквивалентом которого является неопределенность (знакомая в физике как энтропия).
В этой связи лумановское суждение «чем больше информации, тем значительнее неопределенность»98 приобретает совсем уж апокалиптическую окраску: «чем больше информации, тем ближе конец всего существующего». И если обычного человека мысль о завершении истории не может радовать, то гностика – наоборот. Под предлагаемым Н. Луманом углом зрения многое видится совершенно пессимистично: как, например, то, что «массмедиа распространяют неведение (Ignoranz) в форме фактов, которые нужно постоянно обновлять с тем, чтобы этого никто не заметил»99; или то, что «серийное производство новостей является прямым доказательством наличия обмана»100; или то, что «истинное интересует массмедиа в очень ограниченных пределах»101. И пусть новизна нового здесь наделяется восхитительным статусом «мистерии первоначала»102, нас это не может ввести в заблуждение, поскольку в действительности «никто не знает, насколько велик его запас»103. Искусственно же продуцируемые в рамках аутопоэзиса массмедиа беспокойство и раздражимость общества, а также озабоченность ожиданием сюрпризов, создают предпосылки к неэффективному расходованию энергии общества и форсированному перегреву социальной системы, нагнетанию усталости и апатии. В рекурсивном водовороте аутопоэзиса информация циркулирует в режиме самовоспроизведения, когда комментарии дают повод для критики, а критика – служит поводом для комментариев. Указанный алгоритм, на наш взгляд, воспроизводит в динамике узнаваемый символ гностицизма – уроборус – змею, кусающую свой хвост. Печально, конечно, что массмедиа нужно говорить даже тогда, когда говорить не о чем104, но заполнять печатное пространство и эфирное время есть организационное требование уроборуса.
Вслед за Н. Луманом, мы также недоумеваем, как стало возможным освобождение массмедиа из-под власти «реальной реальности» и их одичание? Знание того, как они вырвались в сферу недостаточной подлинности, поможет их обратной доместикации. Полагаем, что своеобразный апокатастасис медиа в своих природных правах произойдет при условии очищения их от феноменологических напластований лжеименного гнозиса. Но для успешной реабилитации необходимо прочно утвердиться во мнении, что гностицизм не может быть чаемым идеалом из-за того, что он, во-первых, упадочно-депрессивен105, во-вторых, он настолько пессимистичен, что неуместен в текущем веке прогресса106, и, наконец, он отвратительно пустотен, что вынуждает его к вампирско-оборотническим107 стратегиям паразитирования. Сделать несостоятельными хотя бы самые извращенные гностические утопии, наподобие философской программы Эдуарда фон Гартмана, который еще в XIX столетии, будучи возмущен тем фактом, что в мире все не на своем месте, предлагал использовать совокупный потенциал имеющихся средств массовой коммуникации для коллективного суицида всего человечества, – наш долг перед ее величеством историей.
1.5. Эоническая структура медиа как влияние гностицизма
Статья посвящена рассмотрению структуры современных медиа и массмедиа с точки зрения ее аналогии эонической структуре гностического универсума. Гностицизм, возникший в первые века нашей эры, оказал системное воздействие не только на мировоззренческую установку интеллектуалов своей эпохи, но и на мировоззрение и мироощущение представителей творческой элиты последующих веков, вплоть до современности: философов, ученых, литературных деятелей. Уже на самых ранних этапах своего существования, гностицизм способствовал сращиванию мистических и технологических аспектов деятельности человека. В связи с этим, медиасистема, являясь достоянием передовых технологий любой эпохи, на всех этапах своего формирования неизбежно попадала в сферу влияния гнозиса. Основываясь на работах таких современных философов как Э. Дэвис и Э. Фогелен, посвященных проблеме техногнозиса и его роли в современной культуре, автор приходит к выводу, что структура современной медиасистемы воспроизводит некоторые черты гностического универсума: в частности, процессов разрастания совокупности элементов с одновременным понижением их отнологического статуса по мере отдаления от центра. Эоническая структура способствует градации онтологического статуса не только элементов медиасистемы, но и целевой аудитории массмедиа.
The article is devoted to the consideration of the structure of modern media and mass media in terms of its analogy with the eonic structure of the gnostic universe. Gnosticism, which arose in the first centuries of our era, had a systemic impact not only on the worldview of the intellectuals of his era, but also on the worldview and worldview of representatives of the creative elite of subsequent centuries, up to the present: philosophers, scientists, literary figures. Already at the earliest stages of its existence, Gnosticism contributed to the merging of the mystical and technological aspects of human activity. In this regard, the media system, being the property of advanced technologies of any era, at all stages of its formation inevitably fell into the sphere of influence of gnosis. Based on the work of such modern philosophers as E. Davis and E. Vogelen on the problem of technognosis and its role in modern culture, the author comes to the conclusion that the structure of the modern media system reproduces some features of the gnostic universe: in particular, the processes of growing the totality of elements while lowering their relative status as they move away from the center. The eonic structure contributes to the gradation of the ontological status not only of the elements of the media system, but also of the target audience of the mass media.
Ключевые слова: медиа, массмедиа, эон, структура, гностицизм, гнозис, гностификация, журналистика
Key words: media, mass media, eon, structure, gnosticism, gnosis, gnostification, journalism
Опубликовано: Контекст и рефлексия: философия о мире и человеке. –2018. – Том 7. – №2А. – С. 85-89.
Медиа – это достаточно многозначное понятие, которое предстает современному исследователю и в качестве феномена культуры, и совокупности технологических средств и приемов коммуникаций, служащих для передачи конкретному потребителю информационного сообщения в том или ином виде (текст, музыка, изображение), и непосредственно информационное пространство, в котором действуют каналы и средства аудио и визуальной коммуникации – массмедиа. В профиле современных медиа можно выделить один очень важный, но не достаточно отрефлексированный момент, который становится заметным при условии методологического удлинения их генезиса до нескольких столетий, как вариант – тысячелетий. Речь идет о весьма специфическом качестве медиа, роднящем их с идейно-организационным, оккультно-мистическим и одновременно религиозно-философским явлением, неоднократно вызывавшим общественный переполох в истории человеческой цивилизации, имя которому – гностицизм. Это достаточно претенциозное явление, возникшее в среде ближневосточного христианства II–III вв., регулярно было на подозрении у устоявшихся государственных и социальных систем в связи с его принципиально деструктивным взглядом на мир, транслируемым в массы. Вот как характеризует гностическую доктрину известный отечественный историк И.С. Свенцицкая: «По конкретному содержанию учения разных гностических групп отличались друг от друга. Общим же для них всех было противопоставление мира духу, признание того, что материальный мир не создание высшего божества – абсолютного блага, а плод ошибки его творца или сознательных действий злых сил. Ничто телесное, мирское не может спастись, только те избранные, в душе которых заложена крупица божественного света, или духа, могут спастись путем интуитивного познания…»108. Другой признанный авторитет в этом вопросе, М.К. Трофимова, цитируя немецкого исследователя Г.-М. Шенке, еще более обстоятельно прорисовывает картину гностического миропонимания: «Гнозис есть освобождающее религиозное движение поздней античности. Возможность отрицательного толкования мира и бытия выражена в нем в различных формах и приведена к последовательному отрицательному взгляду на мир»109. Стоит отметить исключительную эклектичность, вариабельность и живучесть лжеименного (так квалифицирует гнозис христианская ортодоксия) знания, которое преломляясь в изощренном многообразии гностических точек зрения, дожило до наших дней, оказывая колоссальное влияние на современную культуру. Особенно сильное воздействие гнозиса испытали на себе те отрасли знания, которые связаны с высокими технологиями, о чем неоднократно говорят такие исследователи как Э. Фогелен110 и Э. Дэвис111. По мнению Э. Дэвиса, по мере развития научных представлений об электричестве, электромагнетическое воображаемое проникало в религию, медицину и технологию, порождая большое число метафизических спекуляций и еретических манифестов неогнозиса, подрывающего разум. Философ убежден, что теософы, являющиеся гностиками модернизма, обновили древнее мироощущение и мировоззрение, «… переложив его на язык эфирных волн, вибраций, космических колебаний и силовых полей» – следовательно, связь между магией и машинами, магией и технологией едва ли была беспрецедентной112.
Однако, возвращаясь к теме нашего исследования, зададим вопрос: так о каком же качестве, роднящем медиа (массмедиа) с гностицизмом идет речь? На наш взгляд, структура медиа воспроизводит эоническую структуру гностического универсума. Мироздание у гностиков, сочетавших античные философские представления с иудейскими, представляло собой некое подобие лестницы из эонов, выступавших в лице неких сущностей. Наверху стоял Бог (или иная высшая сущность), который посредством Божественного Логоса творил разум и другие эоны. Вселенная подобна бескрайней тюрьме, а Земля является ее центральным застенком. Вокруг земли в концентрической последовательности располагаются постоянно умножающиеся космические сферы (в концепции Василида их количество достигло трехсот шестидесяти пяти). Специфика этой космической архитектуры заключается в том, что разрастание структуры выражает меру отделения человека от Бога113. Таким образом, эоническая структура гностического универсума представляет собой отвлеченные размышления на тему божественной полноты (плеромы), развертываемой в несколько сотен концентрических кругов в катаболическом процессе (падения) до уровня недобытия (кеномы).
В журналистской теории принято выстраивать структуру медиа от совершенных (в плане высокого семиозиса) печатных средств массовой информации, к совсем уж иррациональным радиовещанию, телевидению, интернет, которые, по образному выражению М. Маклюэна, заняты пробуждением Африки (т.е. первобытной стихийной дикости) внутри нас114. Стандартная схема «регрессивного роста» медиа, в которой печать сначала вытесняется радио и кинематографом, а те, в свою очередь, замещаются электронными и сетевыми СМИ свидетельствует об онтологическом измельчании объекта нашего изучения. При таком описании медиа словно низвергаются из некой метафизической полноты (условной плеромы), неуклонно проваливаясь в бездну Ничто. Похоже, что подобная деградация ожидает и жанровую структуру журналистской деятельности: от большей концентрации логической мощи в публицистических жанрах памфлета, очерка или фельетона все сваливается в блогерское неразборчивое бормотание обо всем сразу без какого-либо понимания сути вещей по траектории через вечно сомневающуюся, нетвердую в оценках аналитику вкупе с фантомно-релятивной фактологией. Можно предположить, что именно влияние гностического мироощущения эпохи принудило журналистику к падению, вплоть до полной ее аннигиляции в перспективе. Медиа даже через собственную этимологию как бы призваны к тому, чтобы встроиться во взаимоотношения онтологического верха и онтологического низа (власти и общества, или в изначальной системе координат – Бога и человека), подменяя собой, с одной стороны, власть в ее отношении к обществу, а с другой, общество в ее отношении к власти. Быть может именно этим объясняются наивные претензии медиа на статус четвертой власти, когда первые три места фатально и навсегда заняты законодательной, исполнительной и судебной. Обществу, тем не менее, все равно пытаются объяснить авторитетность по-гностически вечно недовольного окружающей действительностью четвертого номера. С другой стороны, наделенные подлинной властью субъекты, часто предпочитают судить о социальных процессах через зеркало медиа, усматривая в них достойного заместителя жизни, тогда как природа медиа в сравнении с жизнью принципиально вторична. Выходит, что медиа, выступающие как модератор циркулирующих сигналов в системе коммуникации «власть – общество» представляют собой реальную угрозу по причине возможности перехвата, блокировки и искажения нисходящих и восходящих месседжей в собственных интересах. В принципе, сегодня мы постепенно приходим к абсолютно абсурдной ситуации замещения за счет медиа как власти, так и общества. И вот уже нет в чистом виде ни общества, ни власти, но есть одно сплошное медиаприсутствие. По этому поводу вспоминается знаковая реплика, брошенная одним из героев оскароносной советской киноленты «Москва слезам не верит»: «В скором времени, – пророчил он, – не будет ничего, кроме телевидения». Подобным же образом гностики схематизировали мироустройство, снабдив универсум эонической прокладкой, отделяющей Творца от Его творения невразумительным антисистемным набором переходников и трансмиссий, которые отвлекают запутавшегося в них человека от подлинного Бытия и замыкают его на себе, как на вторичных и производных внебытийно-кеномных структурах.
Таким образом, в своей онтогенетической структуре медиа удивительным образом воспроизводят универсальную эоническую схему устройства универсума, как она выражена у гностиков (Валентина или Василида). Предположим, что процесс гностификации медиа шел на почве парадоксального онтомифологического подобия, заложенного в обе природы – как медиа, так и гностицизма. Симпатическое заимствование со стороны медиа определенных гностических качеств в переходный период кризиса феодализма, должно было привести к деформации тончайшей структуры нарождающейся медиасистемы. Нарушение органической конфигурации между ее элементами, когда все они пребывают в состоянии абсолютной равноценности, привело к развертыванию иерархически выстроенного веера массмедиа, когда элементы организуются в жесткую иерархию по принципу деградирующей субординации низших высшим.
1.6. Библия как средство массовой информации
Статья посвящена анализу Священного Писания с точки зрения акторно-сетевой теории, что означает попытку представить Библию не как набор стабилизированных раз и навсегда текстов, прошедших процедуру официальной сертификации в целях константного применения во всем христианском мире, но как машину по производству динамически развивающейся реальности, по своим функциональным характеристикам напоминающую современные средства массовой информации.
Ключевые слова: Библия, масс медиа, сборка, сеть, акторы, каналы коммуникации, жанры, электронная церковь
The article is devoted to the analysis of the Holy Scriptures from the point of view of actor-network theory. Which means an attempt to present the Bible not as a set of stabilized once and for all texts that have passed the procedure of ofifcial certification for constant application throughout the Christian world, but as a machine for the production of dynamically developing reality, resembling modern media in its functional characteristics.
Key words: Bible, mass media, assembly, network, actors, communication channels, genres, electronic church
Опубликовано: Наука. Искусство. Культура. – 2021.– № 4 (32). – С. 136-140.
Предвидя возможные замечания относительно недостаточной релевантности заявленной темы устоявшейся традиции рассматривать СМИ как феномен именно XX-XXI вв., сразу определимся, что в нашем представлении средство массовой информации – это не обязательно информационное устройство, вызванное к жизни конвейером Генри Форда и обслуживающее непритязательные вкусы сконцентрировавшихся в городах миллионов работников промышленных предприятий в эпоху торжествующего урбанизма, закладывающее ценности потребления через индустрию периодической печати, телевидения или радиовещания. Мы понимаем под СМИ любое приспособление, чьи мощности позволяют с высокой степенью регулярности транслировать большие объемы данных на широкие круги реципиентов, причем, в любую историческую эпоху. Нам кажется, что исходя из данного понимания масс-медиа, позволительно даже о египетских пирамидах рассуждать в терминологии СМИ. Понятие устройства в данной статье означает любое инженерное решение, дающее возможность изготавливать и распространять информацию в расчете на пользователя. Им может быть, в частности, гусиное перо или стило переписчика текстов на пергаменте, папирусе, восковых или глиняных табличках. Понятием масса в нашей работе будут квалифицироваться объединенные на основании общей религиозности различные слои народа, организующиеся вокруг церковных приходов для совместного времяпрепровождения, прежде всего, в средневековую эпоху. Неоспоримо, что такие группы являлись доминирующими в Европе в течение десяти-пятнадцати столетий, – вплоть до прихода эры современных средств массовой информации.
Что же скрепляло христианскую общественность столь длительный срок в единое целое, именуемое Церковью Христовой? Не будет откровением, если мы вслед за другими авторами скажем, что основным таким цементирующим фактором являлось Священное Писание115, предназначенное для создания уникальной идентичности всех христиан в этом, «нижнем» мире. Но стоит только не классически объявить Библию средством массовой информации, наподобие телевидения, печати, радио, интернет и т.п., как тут же начинаются любопытные метаморфозы. Известный американский коммуникативист Дж. Гербнер именует современные СМИ «новой электронной церковью»116 со своим устоявшимся культом, авторитетным жречеством, аудиторной «паствой» и системой спасительных смыслов, циркулирующих в формате многообразных интеракций. Признаемся, что мы развернули гербнеровскую ситуацию наоборот, решив, что с эвристической точки зрения поиск медиа-атрибутики в Тексте, ставшем не только сакрально-сотериологическим, но и социообразующим для множества поколений людей, являлось бы достаточно перспективной стратегией.
Методологически оперевшись на категориальный аппарат акторно-сетевой теории (АСТ) Бруно Латура117 и Джона Ло118, представим Библию как гигантскую для своего времени сборку, имеющую явно медиальный характер. Сборкой Латур называет многокомпонентный объект как плод локального взаимодействия неисчислимого количества акторов (чаще всего – «не-человеков»), объединенных с другими локальными взаимодействиями, которые распределены где-то в пространстве и во времени, но составляют единую сеть119. В случае с Библией и способами ее активной репрезентации в массовое сознание мы имеем разветвленную многокомпонентную базу, состоящую, как и современная глобальная система средств массовой информации, из технологического «харда» (церковная инфраструктура, включающая сеть специально оборудованных под копирайт монастырских скрипториев, штат переписчиков библейских текстов, а после Гуттенберга – типографские станки и печатни с передовым оснащением) и программно-семиотического «софта» (определившаяся в ходе вселенских соборов христианская догматика, строгие канонические постановления отцов церкви, высокоинтеллектуальные правила литургического богословия). Настоящим «генеральным директором»120 этого грандиозного медиахозяйства был, разумеется, Создатель Вселенной, чьи вдохновенные месседжи и предавались циркуляции по имеющимся в наличии коммуникативным каналам, владельцами и операторами «харда» – высшая церковная администрация, епископат, а условными менеджерами софта – тысячи священнослужителей на местах, регулярно транслировавших прихожанам храмов в прямом смысле «телепередачи» (телео- с греч. значит «на расстоянии») различной жанровой насыщенности – Евхаристия, а у католиков – месса (это как бы мейнстримовый поток, центральное телевидение), далее – богослужения суточного круга (вечерня, малое и великое повечерия, полунощница, утреня, часы, междочасия, изобразительны), седмичного, неподвижного годового, подвижного годового круга121. К аудиальному спектру средневековых библейских медиа можно отнести гимнографические жанры122, рассчитанные главным образом на восприятие через органы слуха – антифоны, тропари, стихиры, кондаки, икосы, акафисты. Наподобие местных кабельных сетей они как бы отдавались на откуп самостоятельным пользователям, производящим и принимающим сигналы в домашних камеральных условиях. Еще одна важная форма масс-медийной практики, привязанной к библейскому дискурсу – молитвословия – были необходимым информационным фоном той реальности по аналогии с сегодняшними неотменяемыми FM-радиостанциями, звучащими повсюду в маршрутках, кафе и вообще насквозь пронизавшими городскую среду, поскольку сказано апостолом «непрестанно молитесь» (1 Фес: 5: 17), к тому же «на всяком месте» (1 Тим: 2: 8). Что касается письменной, а затем и печатной богослужебной литературы как массовой медиа-продукции, то она была обильно представлена Октоихами, Минеями и Триодями, в идеале имевшимися в каждом храме. Учтем, что в отечественную библейско-богословскую и богослужебную традицию, в отличие, скажем, от византийской или римско-католической, элементы стандартизации и унификации пришли достаточно поздно, – в эпоху Ивана Грозного, предпринявшего, как известно, рискованный эксперимент по «книжной справе», коснувшейся после Стоглавого собора 1551 года тысяч томов с нескорректированными неточностями и ошибками. Деликатную редакторскую работу в тот период взял на себя гениальный отечественный мастер-первопечатник Иван Федоров123. Его дело было закончено лишь в период после раскола XVII века при патриархе Никоне, ставшего, как нам кажется, свидетельством развязавшейся бескомпромиссной борьбы элит за доступ к рычагам конструирования определенного образа реальности через медиа-формат, который всегда является эффективным орудием властвования.
Таким образом, с позиций АСТ, Библию можно рассматривать как гигантское трансляционное устройство, функционирующее в формате International Broadcast Universal – дословно: «международная, всеобщая передача данных», предназначенных массовому потребителю информации средневекового общества под чутким генерализирующим руководством Всевидящего Ока Бога и Церкви, имевших в указанное время монопольное институализирующее влияние.
В заключении отметим, что попытки модернистского перепрочтения ставших хрестоматийными фактов христианской истории, в том числе и связанной с Библией, а также мощным протопублицистическим бэкграундом пророков, апостолов, ранних учителей и апологетов Церкви в последнее время случаются все чаще124, что может свидетельствовать, во-первых, о неугасающем интересе к данной проблематике у современных светских исследователей, а, во-вторых, о глубочайшем смысловом наследии, оставленном нам религиозно настроенными предками, которое нуждается в дополнительной тщательной расшифровке и интерпретации.
1.7. Современные медиа в свете гностической традиции
Статья посвящена проблеме конвергенции медиа-теории и журналистской практики с гностической интеллектуальной традицией. По мнению автора, этот процесс, проявляется в искусственной ориентации медиа на работу в рамках концептуальной триады «качественная – массовая – бульварная» журналистика, что формирует негативную тенденцию выхолащивания принципов демократизма и подчинения интересов широкой общественности власти узких элитных групп. А это, в свою очередь, повторяет гностическую схему мироустройства.
Article is devoted to a problem of convergence of the media theory and journalistic practice with Gnostic intellectual tradition. According to the author, this process, is shown in artificial orientation of media to work within a conceptual triad “qualitative-mass-boulevard” journalism that forms a negative tendency of emasculation of the principles of democratism and submission of interests of the general public of the power of narrow elite groups. And it, in turn, repeats the Gnostic scheme of world order.
Ключевые слова: журналистика; гностицизм; медиа; демократия; четвертая власть; элиты; массы.
Key words: journalism; Gnosticism; media; democracy; fourth estate; elite; masses.
Опубликовано: Современные СМИ в контексте информационных технологий. Сборник научных трудов. – 4-я Всероссийская научно-практическая конференция-2018. – Санкт-Петербург: СПБГУПТИД, 2019. – С. 44-48.
Выглядевшая некогда крепким цельно-монолитом картина повседневности в условиях информационной эры начинает рассыпаться на дифференцированные участки жизни, в которых в альтернативном режиме обитают субъекты с неравнозначным социокультурным, политическим и даже онтологическим статусом. Одним из факторов, породившим подобный эффект стала, на наш взгляд, современная журналистика, генерирующая информацию с различной спецификой для потребителя разной степени подготовленности. Причем, дальнейшее развитие цивилизации в этом направлении чревато образованием непроходимых экзистенциальных зон, построенных по принципу «многоэтажного человечества», уровни которого зафиксированы раз и навсегда по причине неравномерного распределения знаний. Становится очевидным риск неотвратимого роста эксплуатации тех, кто информирован об истинном положении вещей в мире хуже теми, кто понимает, как на самом деле все устроено. Иными словами, наличие/отсутствие в определенных социальных средах возможностей для подлинного гнозиса обрекает нас на появление сегрегаций и гетто нового (медийного) типа, с одной стороны, и новых территорий повышенной комфортности или же кластеров с опережающим развитием, с другой. В этой связи рождается необходимость всестороннего философско-культурологического объяснения реализуемой сегодня наиболее развитыми капиталистическими странами парадигмы. Удовлетворить эту потребность в рамках данной статьи нам поможет историко-генетический метод и обращенность в отдаленное историческое прошлое.
Как известно, первым, кто в европейской традиции Нового времени заговорил об управленческой природе знаний, был сэр Фрэнсис Бэкон. Его лаконичный тезис «Знание – сила» (в значении «власти») осуществил подлинный переворот в общественной мысли и положил основание развитию систематической науки. А за несколько столетий до Ф. Бэкона на Ближнем Востоке, в районах современного Египта и Сирии на фундаментальную роль знаний обратили внимание представители гностического интеллектуального движения, которые, помимо всего прочего, предлагали идентифицировать всех людей как соматиков (телесных), психиков (душевных) и пневматиков (духовных) по степени их приобщенности к истине. Сам гностицизм часто квалифицируется исследователями как достаточно эклектичная теоретическая система с множеством вариаций125, направленная на дешифровку наличествующего мироустройства в деструктивно-пессимистических тонах. Возникший в I–III вв. н.э. как идеологический оппонент христианства, гностицизм в своей долгой биографии неоднократно переживал взлеты и падения, дойдя до нас, как нам кажется, в несколько видоизмененной форме, в т.ч. через журналистский сциентизм и технологизм медиа.
Несомненно, что журнализм в конечном итоге всегда имеет дело с поиском и репрезентацией знаний. Но неоспоримо и то, что ретранслируемые в медиасфере знания адресуются не гомогенной по своей структуре аудитории, но разнородным по целому набору качеств группам, в ментальности которых поступающая информация преломляется по-особому. Однако если на заре истории журналистики этот процесс казался вполне естественным, то сегодня медиакратия на правах четвертой власти научилась искусственно конфигурировать нужные ей профили и состояния социального пространства, тем самым нарушая незыблемость демократических принципов, на которых изначально основывалась журналистская практика. К сожалению, сегодня уже никого не удивляет и не пугает оформившаяся как норма, но вопиющая по своей сути архитектура медиа, представляющая собой известную триаду «качественные – массовые – бульварные» издания. Спокойная констатация факта наличия подобной иерархии как объективной данности при капитализме126 на самом деле разрушает веру в справедливость и равенство человеческих возможностей. И вызывают искреннее недоумение сформулированные в стилистике «Jedem das Seine» императивы деятельности разных типов медиа: «для всех обо всем», «для всех не обо всем», «не для всех не обо всем», «обо всем для единомышленников»127 и т.п. Но, думается, что подобная фразеология могла бы быть по достоинству оценена в гностической системе координат, в которой люди исходно, онтологически неравны128.
Теперь попытаемся разобраться в какой степени коррелируют между собой представления древних гностиков о качестве человеческого материала с концепциями современных ученых, занятых типологизацией средств массовой информации в аспекте аудиторного фактора.
Следует констатировать, что гностики были невысокого мнения об абсолютном большинстве людей, за исключением избранных, к коим они относили самих себя. Вот, что пишет на эту тему Мирча Элиаде: «Поскольку мир возник в результате случайности или катастрофы, поскольку в нем царит неведение и направляется он силами зла, гностик оказывается полностью отчужденным от своей собственной культуры и отвергает все ее нормы и институции. Внутренняя свобода, добытая путем знания, в гнозисе, позволяет ему свободно располагать собой и действовать по своему усмотрению. Гностик входит в элиту («отбор», произведенный Духом). Он принадлежит к разряду пневматиков, или «духовных» – «совершенных», «царских сынов», – лишь они одни будут спасены. Вторая разновидность, психики, включает в себя тех, кто обладают душой (psyche) и, как таковые, способны испытывать тягу к горнему миру, но у них отсутствует дух (pneuma). Наконец, третья разновидность, плотские (соматики), всецело погружены в материальное и обречены на исчезновение. Из-за суетности этих двух категорий людей необходимо, чтобы учение сохраняло свою эзотеричность и передавалось тайно. <…> гностик чувствует себя свободным от законов, управляющих обществом: он находится по ту сторону добра и зла»129.
Отголосками гностической доктринальности в области антропологии, на наш взгляд, являются следующие рассуждения о границах между тремя моделями прессы: «Качественной прессе свойственны аналитичность, в подходе к событиям, взвешенность оценок, спокойный тон публикаций и главное – надежность фактов и мнений. Так, парижскую «Le Monde», в которой материалы проходят тройной контроль на достоверность, университетские преподаватели и студенты используют наряду с официально признанными учебниками. Респектабельностью отличается и ее внешний вид, вплоть до того, что газета избегает фотоиллюстраций, отдавая предпочтение текстовым комментариям. Напротив, согласно американскому «Словарю языка средств массовой информации США», популярная пресса – это печатные средства информации, в особенности газеты, в которых больше развлечения, чем информации, и которые предназначены менее образованной части населения; желтая журналистика – это источник сенсационных, часто неточных, неприличных или вульгарных материалов, которые сочетаются с грубыми заголовками и иллюстрациями. Обилие изобразительных материалов, «картинок» – стойкий признак их дизайна»130. Данная цитата органически дополняется размышлениями еще одного уважаемого автора: «Качественное издание предполагает особое отношение к действительности. Оно по-другому, если сравнивать с массовым изданием, вписывается в канву социальных отношений. Такое издание в первую очередь является инструментом информирования и анализа. Созданная им картина мира выдает бесстрастного наблюдателя, рационального критика, энергичного посредника между властью и обществом, коммуникатора, способного оперативно организовывать информационный обмен между всеми социальными группами. «Повестка дня» формируется из преимущественно общезначимых проблем. <…> В отношениях качественной газеты с ее читателем исключается менторство, отсутствует диспозиция «учитель – ученик» или «субъект – объект». За читателем закрепляется роль равноправного социального субъекта, участвующего в политической, экономической, культурной жизни страны. Информационное пространство качественного издания предназначено для общественного диалога, в котором допустимо свободное, но обязательно аргументированное высказывание всех участников. Поэтому в информационном пространстве качественного издания четко разделены факт, анализ и комментарий. Для такой газеты неприемлема ангажированность»131. Уделом же массовых и бульварных изданий будет «усредненность интеллектуальных запросов читателя, адаптированность сложных политико-экономических и социальных проблем и повышенное внимание к поп-культуре <…> Эти издания в предметно-содержательном плане выстроены с целью быть доступными каждому»132. Обрисованная ситуация, разумеется, характерна не только для печатных медиа, но и для телевидения, радио, а также сетевого вещания, что, в общем-то, наверное, говорит об определенной степени гностификации современных средств массовой информации и утрате в связи с этим демократических традиций, свойственных журналистике в прошлом, когда сознание каждого члена социума рассматривалось как драгоценность и великое завоевание. Псевдоэлитарный подход к журналистскому делу неминуемо погубит саму журналистику, чей преображающий пафос обязан работать не столько на укрепление власти избранных неопневматиков, сколько на сбережение всего потенциала массового сознания, ради этого подтягивая до уровня полной одухотворенности условных психиков и соматиков. И в этом смысле мы не можем согласиться с С.Г. Корконосенко, который считает, что «нет ничего противного человеческой природе или угрожающего «высокой» журналистике»133 в публикации и чтении облегченных, досуговых материалов, замешанных на обывательских и мещанских вкусах. Интенсивное и почти принудительное поглощение подобных медиатекстов массами, несомненно, девальвирует благородный образ человека-творца, человека-мечтателя, в лучшем случае вхолостую пережигая громадные запасы свободного времени, а в худшем, – утилизируя его самого.
Думается, что подобный социалдарвинистский подход к аудитории массмедиа является тупиковым, и единственным выходом из этого тупика стала бы широкая кампания по ликвидации медиабезграмотности средствами медиаобразования за счет создания единых стандартов качества для всех категорий населения. Журналистика будущего, в пику Ж. Лакану134, полагавшему, что мысль (дух) с душой находится в состоянии дисгармонии, должна как раз-таки научиться приводить их в гармонию, заботясь также и о телесном. Это станет надежным источником стабильности нашего общества от любых угроз и вызовов современности.
1.8. Медиа – новый бог ургийной культуры: сотворение Техно-Пуруши
Мифологема первочеловека представляет собой универсальный архетипический сюжет, отражающий космогонический аспект культуры древних традиционных обществ и не потерявший своей актуальности до настоящего времени. Изоморфизм человеческого тела и космоса привел к появлению антропоморфизированной модели мира, положенный в основу ритуала жертвоприношения. Статья посвящена анализу телесной схемы медиа, восходящей к мифологическому образу первочеловека и представляет собой попытку осмысления медиа как расширенного тела человека и одновременного его сужения, вплоть до полного растворения в эфире медиареальности. Данная оппозиция находит отражение в концепции органопроекции немецкого ученого Э. Каппа, положенной в основу теории одного из пионеров медиаисследований М. Маклюэна, а также известного отечественного антрополога В. Подороги, исследовавшего статус телесности в современной медиа-культуре. Автор пришел к выводу, что современные медиа окутаны своеобразным шлейфом техно-пантеизма, сотканным из древних мифологических представлений о первочеловеке как основании Космоса, что находит отражение в образе медиа как Техно-Пуруши, который разворачивает превращенную форму телесности человека в общем хронотопе Вселенной.
Mythology of the first person is a universal archetypal story, reflecting the cosmogonic aspect of the culture of ancient traditional societies and has not lost its relevance to the present day. The isomorphism of the human body and the cosmos led to the emergence of an anthropomorphized model of the world, which was the basis of the ritual of sacrifice. The article is devoted to the analysis of the bodily scheme of media, which goes back to the mythological image of the first person and represents an attempt to understand media as an extended human body and its simultaneous narrowing down to the complete dissolution of the media reality in the air. Th is opposition is reflected in the concept of the organ projected by the German scientist E. Kapp, which is the basis of the theory of one of the pioneers of media studies M. McLuhan, as well as the famous Russian anthropologist V. Podoroga, who studied the status of corporality in modern media culture. The author came to the conclusion that modern media is shrouded in a peculiar train of techno-pantheism woven from ancient mythological ideas about the first human being as the basis of the Cosmos, which is reflected in the image of the media as Tehno-Purusha, which unfolds the transformed form of the human corporeality in the general chronotope of the universe.
Ключевые слова: медиа, первочеловек, тело, телесность, жертвоприношение, органопроекция, коммуникация, софийность
Keywords: media, first person, body, corporeality, sacrifice, organ projection, communication, sophicity
Опубликовано: Знак: Проблемное поле медиаобразования (массовые коммуникации, журналистика). – 2018. – № 3 (29). – С. 168-174.
Телесная схема в философской антропологии представляет собой достаточно жесткую анатомическую карту, включающую в себя векторы всевозможных движений, иннервации, биологических и физиологических отправлений, ориентаций в пространстве и времени. На эту карту, по мнению В. Подороги, «… проецируются отдельные образы тела и там обретают свое «место», смещая, преобразуя или отбрасывая объективированные границы человеческого»135. Основной задачей нашего небольшого исследования является рассмотрение своего рода противоречия, которое возникает в результате противопоставления мнений двух уважаемых ученых, теоретиков медиа – канадского культуролога М. Маклюэна и российского антрополога В. Подороги относительно ощущения телесности в современной медийной культуре: 1) медиа является внешним расширением человеческого тела, посредством которого мы выносим себя вовне136; 2) существует первичная неразличимость нашего тела и внешнего мира137. Таким образом, в первом случае речь идет о расширении человеческого тела в пространстве посредством медиа, а во втором о его сужении вплоть до исчезновения. И Маклюэн, и Подорога убедительны в своих рассуждениях, что делает похожими на правду оба тезиса. Попытаемся развернуть каждый из этих тезисов с точки зрения антропологии медиа.
Для того, чтобы раскрыть тезис М. Маклюэна, нам необходимо обратиться к космогонической проблематике. Все вопросы, связанные с проблемой происхождения мира принято относить к пространству космогонии, которая представляет собой науку, изучающую происхождение и развитие космических объектов. В зависимости от выбора той или иной стратегии мирообъяснения, космогония может быть научной, находящейся на пересечении астрофизики, физики, химии и т.д., или ненаучной, которая находит отражение в мифологических, религиозных, эзотерических и прочих концепциях.
Вопрос о происхождении мира был поставлен на заре человеческой истории, но уже тогда космологические представления человека и космогонические мифы охватывали синхронический и диахронический аспекты. Космогонические представления концентрировались вокруг актуального состояния Вселенной, которое выражалось в поисках структуры мира, состава его частей, их связи и функций (синхронический аспект). Космогонические мифы описывали (а значит, объясняли) возникновение Вселенной в диахроническом аспекте138.
В.Н. Топоров, один из самых известных отечественных специалистов в области мифологии подчеркивает, что с точки зрения человека мифопоэтической эпохи «… существенно лишь то, что сакрализовано, а сакрализовано то, что составляет часть космоса, причастно к нему, выводимо из него»139. Следовательно, правила организации, относящиеся к структуре негомогенных пространства и времени, известны только в сакрализованном мире. Возможно, потребовалось несколько тысячелетий, чтобы было найдено одно из возможных объяснений: подмеченный древним человеком изоморфизм собственного тела и космоса привел к появлению антропоморфизированной модели мира, ставшей основой ритуала жертвоприношения. Так возникает священная история, космогонический миф о происхождении мира из тела первочеловека, представляющего собой колоссальное тело, структурирующее космос. Вызванное к бытию в ходе акта творения, должно быть обязательно воспроизведено в ритуале.
Мифологема первочеловека присутствует во многих мифо-религиозных системах древности. Из наиболее известных следует назвать индийского Пурушу, китайского Пань-Гу, скандинавского Имира, еврейских Адама-Кадмона и Адама-Ришона, иранского Гайомарта. Как правило, возникновение мира из тела первочеловека мыслилось древними по принципу аналогии: из головы происходит небесный свод, из глаз – небесные светила, из крови – воды (реки и моря), из дыхания – ветер, из костей и зубов – горы и т.п.
В целом, можно выделить несколько сценариев заполнения мира первочеловеком:
1) Он совпадает с миром или заполняет его очень плотно (представляет собой некую кучу) – пассивный первочеловек;
2) Он является наполнителем вселенной множественностью элементов в результате распада несоставного целого, разъятый на части, каждая из которых со временем приобретает увеличенную силу и прибавление мощи – динамичный первочеловек;
3) Он есть идея абсолютной полноты – вечного бытия – плеромы (или мира эонов), из которой происходит и к которой возвращается всё способное к восприятию истины (в гностицизме) – от совершенного первоэона (Первоотца) – к несовершенному (Софии, порождающей мятежный эон, исторгнутый из плеромы)140.
Одним из мифологических образов, являющихся примером множественного заполнения Вселенной, является Пуруша, жертвоприношение которого с целью инициации космогонического процесса описано в Ригведе в знаменитом Гимне Пуруше: «…его рот стал брахманом, его руки сделались раджанья, его бедра – вайшья, из ног родился шудра. Луна из (его) духа рождена, из глаз солнце родилось, из уст – Индра и Агни, из дыхания родился ветер. Из пупа возникло воздушное пространство, из головы родилось небо, из ног – земля, стороны света из уха. Так они устроили миры»141. Интересен и тот факт, что Пуруша одновременно выступает не только в роли жертвы, которая разворачивается в феноменальный мир, но и того, кому эту жертву приносят. Таким образом, мифологема первочеловека представляет собой не что иное, как идею развертывания тела в пространстве и прекрасно иллюстрирует тезис М. Маклюэна.
Следует подчеркнуть, что представление о первочеловеке находит отражение не только в мифологических текстах, религиозно-философских концепциях, но даже в современных научных теориях. Почему мы углубились в истоки древнего космогонического мифа, задумав поговорить о медиа? Потому, что именно в феномене медиа старая мифологема сегодня обретает второе рождение. Собственно говоря, традиция представления мира в качестве первотела никогда и не прерывалась, но на определенном этапе развития она начинает приобретать новые черты. Особенно показательна в этом плане концепция органопроекции немецкого ученого Э. Каппа142, впервые представленная им в 1877 в работе «Философия техники». Возникнув однажды, понятие органопроекции прочно вошло в научный оборот, и было использовано такими учеными как П. Краус, К. дю-Прель, М. Филиппов, П. Флоренский и др.
С точки зрения Э. Каппа – орудие есть медиум (промежуточное звено) между субъективной деятельностью органов и внешним объективным изменением143. Орудие труда представляет собой искусственный орган, возникающий благодаря физиологическому строению человека. Следовательно, многообразие и различие орудий существуют уже в момент их зарождения144. Уже самые первые орудия человека являются продолжением его руки, и, развиваясь до узкоспециализированных орудий, машин, научных аппаратов, расширяют человека в пространстве. Э. Капп подчеркивает, что исходящий от человека внешний мир механической работы может быть понят только как реальное продолжение организма, как перенесение вовне внутреннего мира представлений145. Однако речь не идет о сознательном копировании органов. Скорее, человек бессознательно воспроизводит самого себя. Но Э. Капп делает принципиально важный акцент: «… вырастающий и расчленяющийся изнутри организм есть создание полноты своих собственных сил. … Организм, как и весь мир, есть природа, вечно становящееся, механизм – готовое и сделанное; там – развитие и жизнь, здесь – конструкция и безжизненность»146. На наш взгляд, концепция органопроекции Э. Каппа изоморфна древнему мифу о первочеловеке. Техно-Пуруша, имея орудия в качестве замены органов, творит из себя мир технических артефактов.
Развивая тему органопроекции, А. Эспинас считает, что сложный технический механизм представляет собой проекцию уже не конечностей, а сочленений147. Однако, по мнению ученого, изначально производство техники имело ритуальный характер, а первые машины приносились в дар богам. Таким образом, ритуальный характер происхождения мира и его связь с техническими изобретениями не теряется, поскольку «… первоначально техника вырастает из религии и для религии»148.
Дальнейшее развитие концепция органоприоекции получает в трудах П. Флоренского, но с той разницей, что российского ученого и богослова интересовало онтологическое измерение техники, её ноуменальный план. Отец Павел считал, что граница нашего тела является следствием ограниченности нашей власти над самими собой. В основе тождества органов и орудий лежит тождество их функциональное и морфологическое тождество. Даже дом (который тоже есть медиа) имеет своим прообразом тело. Разные части домашнего оборудования можно приравнять к органам: водопровод соответствует кровеносной системе, электрические провода телефона – нервной системе, дымовая труба – горлу, печь – легким149. Как видим, контур древней мифологемы первочеловека прорисовывается и в представлениях о доме как микрокосме, наделяя его качествами телесности. В то же время, П. Флоренский солидарен с Э. Каппом, считая, что механизм, представляя собой хорошо обведенный контур организма, все же характеризуется внутренней пустотой, в то время как организм есть ультрагистология150.
М. Маклюэн был убежден, что с помощью медиа человек расширяется и выносит себя вовне, подвергаясь при этом колоссальной хирургической операции – ампутации151. Ссылаясь на Г. Селье и А. Йонаса, М. Маклюэн подтверждает наличность ампутации с помощью таких языковых выражений как «вылезти вон из кожи», «выскочило из головы», «вышел из себя», «выжить из ума» и др. Согласно убеждению пионера медиаисследований, начиная с механической эпохи, человек занимался расширением своего тела в пространстве, а с появлением электрической технологии это расширение, упразднив пространство и время, приобрело вселенский масштаб. На сегодняшний день человек приближается к финальной стадии расширения вовне – стадии технологической симуляции сознания.
По мнению М. Маклюэна, процесс расширения технологического медиа-тела происходит параллельно процессу сжатия мира, который сопровождается выбросом большого количества энергии и агрессивного насилия. Электрическое сжатие несет письменному Западу с устного Востока мифологическую культуру уха, отодвигая рациональную культуру глаза и загоняя его в формат иррациональных мыслительных конфигураций152. Но процесс сжатия мира интересен и еще в одном аспекте. Коммуникация – это сообщение, которое может быть понято и как стремление сделаться чем-то единым, т.е. соединить некогда разделенное тело первочеловека и вернуться в состояние софийности как первоединства.
Говоря о расширении человеческого тела за счет медиатехнологий параллельно сжатию мира, невозможно не рассмотреть (хотя бы кратко) и противоположную точку зрения, выраженную тезисом В. Подороги о необходимости свертывания тела в эпоху медиатехнологий. Под свертыванием тела мы понимаем попытку человека остаться в норме. Что с точки зрения В. Подороги «уйти от нормы» в понимании телесности? Это значит покинуть собственное тело, трансформировать себя, избавиться от собственного образа153. Философ убежден, что тело в качестве «моего тела» вводит единую и уникальную центрацию. Это означает, что все маркеры территории тела указывают на постоянство системы органов, которые формируют тело как особый вид ближайшего к нам пространства, обживаемое человеком в течение всей жизни. Система органов представляется философу первичной, а функции этих органов вторичными, поскольку именно телесный орган, сливаясь с собственной функцией, определяет её, а не наоборот. По мнению В. Подороги, Ризома как открытое множество, где каждый элемент взаимодействует друг с другом напрямую, непрерывно множась в себе, представляет собой паразитарное образование в экосистеме. В контексте нашего исследования характеристика Ризомы В. Подорогой может быть применена и к характеристике медиа, имеющих ризоматическую сущность. Это может означать, что расползшийся за счет технологических разрастаний человек, теряет собственный облик и паразитирует на чужом.
Данную точку зрения разделяют такие ученый как О. Булгакова, Е. Очеретяный и др. В частности, О. Булгакова констатирует тот факт, что замена собственного тела медиальным – неотъемлемый феномен века визуальности. Но возникает проблемная ситуация: по мере того, как окружающие человека медиа обретают все большую телесность, человек, ощущая тело как боль и тяжесть, постепенно освобождается от него154. О. Булгакова подчеркивает напряженность ситуации, в которой мы слышим рекламные голоса с экранов и не видим тел, и наоборот, видя тела, не слышим голосов. Тем самым, мы вступаем в немой диалог с отсутствующим визави, который представляет собой некий виртуальный фантом на экране и является доказательством того, что тело постепенно заменятся изображением. О. Булгакова заостряет внимание на фактическом вытеснении тела как неэстетичного – современный человек остается наедине с совершенными продуктами, но без тел155. Похожую точку зрения можно встретить и в работах К. Очеретяного, считающего, что мироощущение современного человека уподобляется мироощущению бестелесного духа, а значит уже практически готово к замещению биологического тела не имеющими оригинала визуальными моделями, произведенными техническими аппаратами156. Это медиальное тело становится реальнее физического.
Создатель концепции органопроекции Э. Капп в конце XIX века считал, что действия интеллекта, встречающиеся в работе машин, принадлежат уму конструктора и не могут быть приписаны орудию157. Но сегодняшний искусственный интеллект, заменяя исчезающий мозг исчезающего тела, претендует на статус не объекта, а субъекта и потенциально способен превзойти человека. Особенно показательна в этом плане идея провозглашения инженером Кремниевой долины Э. Левандовски нового бога, имя которому – Искусственный интеллект158. Данный поворот событий рисует в сознании современного человека страшные картины. И в этом плане Техно-Пуруша покажется нам ужаснее даже, чем его такой же тысячеглазый и тысячерукий прототип. На нуминозный характер электричества указывали и П. Флоренский159, и выдающийся русский философ А.Ф. Лосев160.
Таким образом, современные медиа окутаны своеобразным шлейфом техно-пантеизма, который соткан из древних мифологических представлений о первочеловеке как основании Космоса и современной концепции органопроекции. Медиа есть органопроекция человека в бытии, т.е. разворачивание способностей человека в общем хронотопе Вселенной. Медиа – это техническое средство, которое обнажает то, что в идеале должно оставаться в интимной глубине человека. Медиа – это воплощенная нескромность; их всеведение и всеприсутствие порождает приступ онтологической тошноты. Человек должен быть сокровенен, но медиа разворачивают то, что должно остаться в тайне и сворачивают то, что должно быть явлено. Медиа-Пуруша – это выверт бытия, порождающий нуминозный ужас при мысли о том, из чего состоит Вселенная – органов, волос, слез и т.д. В этом есть некий гротескный пафос, нечто чудовищное. По принципу гротеска идет и разворачивание медиа, стремящихся к состоянию всеобщего промискуитета. В связи с этим хочется вспомнить крылатое выражение С. Лема о том, что если ад существует, то он компьютеризирован. В качестве Техно-Пуруши, медиа – это обрюзгшее в своей неуемности тело, как результат греха и испорченности человеческой природы. Человек, не понимающий поста и аскезы, творит медиа как распучивание и ожирение общественного организма. И в этом плане София уже не прекрасный образ, в поисках которого неогностик Владимир Соловьев объехал полмира, а отвратительная тучная особа, к состоянию которой может прийти все человечество в конце времен.
В качестве синтеза двух противоположных точек зрения М. Маклюэна и В. Подороги, заявленных в начале нашего исследования, может выступить тезис П.А. Флоренского о принципиальной подвижности границ тела, которое может то расширяться, то сжиматься, подобно пульсирующей Вселенной. Однако все эти трансформации нуждаются в антропологическом осмыслении.
1.9. Медиа-влияние гностицизма и герметизма на возникновение европейской науки и технологий
Статья посвящена проблеме взаимодействия научной и паранаучной форм знания в процессе формирования научной картины мира в эпоху Возрождения и Нового времени. Данный процесс рассмотрен с точки зрения определенной традиции построения новой картины мира на базе пантеистической философии неоплатонизма и текстов Герметического корпуса. Гностицизм рассматривается как элемент бинарного кода, который, инвертируясь в ходе историко-культурного процесса, задает необходимый темп создания новых медиа и совершенствует технологическую культуру человечества.
The article is devoted to the problem of interaction between the scientific and parasyncient forms of knowledge in the process of formation of the scientific picture of the world in the Renaissance and Modern Times. Th is process is considered from the point of view of a certain tradition of building a new picture of the world on the basis of the pantheistic philosophy of Neoplatonism and the texts of the Hermetic Corps. Gnosticism is seen as an element of binary code, which, inverted during the historical and cultural process, sets the necessary pace for creating new media and improves the technological culture of mankind.
Ключевые слова: гностицизм, герметизм, наука, магия, паранаука, технологии, медиа, картина мира.
Key words: gnosticism, hermeticism, science, magic, parascience, technology, media, world view
Опубликовано: Вестник Санкт-Петербургского государственного университета технологии и дизайна. Серия 3. Экономические, гуманитарные и общественные науки. – №3. – 2018. – С. 75-80.
Проблематика взаимодействия научной и паранаучной форм знаний на сегодняшний день представляется актуальной в связи с формированием новой гносеологической парадигмы, которая смещается в сторону поиска иной модели. Г.Н. Калинина, анализируя взаимоотношения науки и паранауки, задает резонный вопрос: где кончается наука и начинается квази-, пара-, лженаука161? Нам представляется, что для решения данного вопроса на современном этапе необходима инверсия в его постановке и взгляд в глубину веков. В обновленном виде вопрос будет звучать так: где заканчивается квази-, пара-, лже- и начинается наука?
Для ответа на данный вопрос необходимо восстановить условия формирования предпосылок для возникновения классической науки в эпоху Возрождения, которая возникала на границах религиозной и оккультно-магической форм познания окружающей действительности, а, следовательно, имела в широком смысле, медиальный характер (здесь и далее по тексту, за исключением специально оговоренных случаев, под медиа подразумевается то, что обеспечивает диалектический переход и трансформацию от одного к другому: от лат. media – посредник; медиа здесь взяты не в значении средств массовой информации). На наш взгляд, паранаука эпохи Возрождения и производство современных высоких технологий (прежде всего, – медийных) имеют тесную связь, функционирующую в формате корреляции. Дело в том, что современная техногенная цивилизация, сформировавшаяся на базе классической, неклассической и постнеклассической науки, имеет не только конструктивные, но и ярко выраженные деструктивные черты, которые, по мнению Г.Н. Калининой, играют роль некоего «инновационного социокода и служат основанием для эпистемологической программы выявления границ компетенции современного рацио»162. Данные деструктивные черты целой плеядой исследователей соотнесены с таким явлением как гностицизм. По мнению Э. Дэвиса, «… платонические мечты гностической элиты о трансцендентном освобождении и самообожествлении перекочевали в европейское эзотерическое герметическое и алхимическое подполье, архетипы которого уходили гораздо глубже к технологическому бессознательному человечества, чем может показаться на первый взгляд»163.
Гностицизм представляет собой синкретическое культурное явление достаточно сложной этиологии. Во всяком случае, современная наука не может ответить однозначно на вопрос о том, где появился гностицизм и кем были первые носители его идей. Одни исследователи считают, что он является современником христианства, либо зародился на рубеже эпох незадолго до Рождества Христова164. Другие (в частности, Ф.Ф. Зелинский), говоря о герметической ветви гностицизма, квалифицируют её как продукт греческой культуры165. Но и первые, и вторые убеждены в том, что гностицизм возникал в условиях, когда древний мир (иудейский и языческий) исчерпав свои интеллектуальные ресурсы, находился в глубоком кризисе. В этих условиях гностицизм соединил в себе плоды религиозно-философской мысли колоссальной территории, которая в общих своих контурах совпадала с империей Александра Македонского, представляя, таким образом, не комплекс идей в рамках оппозиции «Восток-Запад», как считает А.В. Слобожанин166, а скорее первый евразийский синтез науки и религии, сверхъестественный способ соединения несоединимого.
Основная задача нашего исследования – проследить путь основных гностических и герметических идей и текстов в европейскую философию и обозначить роль гностицизма и герметизма в возникновении европейской науки и технологий. Необходимо учесть, что культурный трансфер гностико-герметических нарративов сам по себе стал специфическим опосредующим звеном, превращающим семиотически противоположное в близкое и даже родственное. И, в связи с этим, по определению был медиацией, растянувшейся на столетия. Данная проблема получала освещение в трудах таких исследователей как Ф. Йейтс, Д.П. Уокер, Э. Дэвис, показавших существенную роль гностицизма в процессе формировании нового типа мировоззрения, формирующегося в эпоху Возрождения.
Говоря о мировоззренческой концепции гностицизма в целом, следует отметить, что она отличалась подвижностью и способностью свободной интерпретации в зависимости от тех или иных культурных условий, т.е. способностью «… создать текст, отвечающий смыслу и требованиям сегодняшнего дня»167. Но основным признаком гностицизма в любую культурно-историческую эпоху оставался его радикальный дуализм и презрение к материи.
Гностицизм не был монолитным явлением. Если говорить о его разделении на течения и подгруппы, то следует понимать, что, не смотря на имеющиеся варианты классификации гностических течений (в том числе и достаточно удачные классификации М.Э. Поснова и А.Ф. Лосева), общепринятой и однозначной структуры гностицизма не существует до сегодняшнего дня. Однако можно выделить два его фланга. Левый фланг – это радикальный гностицизм, который полностью отрицает материальную составляющую мира и, призывая к тотальному уничтожению любых видов материи, формирует культуру смерти. Правый фланг гностицизма представлен герметизмом, для которого материальный мир, лежащий, безусловно, во зле, подлежит усовершенствованию и исправлению «… как через личное совершенствование, так и через коллективное магическое усилие»168. Таким образом, в первом (пессимистическом) типе гнозиса спасение заключается в избавлении от бремени материи, а во втором (оптимистическом) соединение с космосом, исполненным божественности, ведет к спасению.
Под герметизмом принято понимать магико-оккультное учение, восходящее к полумифической фигуре египетского жреца и мага Гермеса Трисмегиста, отождествляемого с египетским богом мудрости Тотом, подарившем людям письменность. В связи с этим, герметизм располагал достаточно обширным корпусом книг магической, астрологической и алхимической направленности. Представителями гностических сект Гермес Трисмегист почитался в качестве провозвестника нетварной сущности человека, которая может быть возвращена ему по мере того, как он, очистившись от скверны грехопадения, научится управлять силами природы – т.е. станет Богом. Именно герметизм оказал решающее воздействие на возникновение европейской науки и технологий, инициировав начало научной революции.
Процесс произрастания новой европейской научности из герметизма был длительным и отличался сложностью и многоаспектностью. Историки гностицизма объясняют легкость распространения его мистико-религиозным характером. В частности, такого мнения придерживается и В. Харламов, который отмечает, что если бы гностицизм представлял собой только философское движение, то его спекуляции не были бы слишком опасны для широких групп христиан. Возможно, в период возникновения гностицизма и в первые века нашей эры так и было – сотериологический характер гностицизма и его антропологическая направленность привлекли внимание большого количества приверженцев «… большая часть которых, как и вообще большая часть людей, стояла вдали от философии»169. В каком-то смысле В. Харламов прав, но только не по отношению к населению Александрии – интеллектуального центра эллинистической и раннехристианской культуры и предполагаемой колыбели герметизма.
Но греки с их уникальной для древнего мира способностью к теоретизированию, совершившие множество открытий в механике и прикладных науках, не смогли поставить практическое знание на службу человеку. Ф. Йейтс объясняет это тем, что греки, считая достойным занятием только рациональное и философское созерцание, презирали низменную ремесленную деятельность170.
Во Флоренции эпохи Возрождения герметизм, окрашенный в разные оттенки неоплатонизма, также, как и в Александрии, в первую очередь привлекал внимание интеллектуальных элит – философски образованной и подготовленной аудитории. На наш взгляд, вера мыслителей эпохи Возрождения в реальность существования египетского мага Гермеса Трисмегиста и его учение привела к кардинальным мировоззренческим переменам и формированию предпосылок для развития науки и технологий. Философские кружки и школы эпохи Возрождения при княжеских домах Медичи, Сфорца, Борджиа во Флоренции, Венеции и других городах оказавшись под мощным эзотерико-гностическим и герметическим воздействием, практиковали не только магию и некромантию, но и серьезно занимались интеллектуальными изысканиями171.
По мнению В. Харламова, именно гностицизм «… способствовал росту индивидуального самосознания, обособления, автономии и независимости сознания от любых обязательств…», включая и религиозные, что впоследствии могло привести к паранаучной (а впоследствии – научной) рефлексии172. Однако для такой колоссальной ломки устоявшейся христианской картины мира нужны были люди, которых известный русский философ А.Ф. Лосев образно называл титанами земного самоутверждения. Он был убежден, что именно из титанизма, представлявшего собой обратную сторону гуманизма, вырастал стихийный индивидуализм и антропоцентризм данной эпохи173. Красота и целесообразность гуманизма чередовалась с уродливыми и порочными проявлениями, которые можно объяснить отрицательным мироощущением, которое порождал гностицизм, оправдывая человека в неимоверных страстях и пороках, доказательством чего служит моральный облик сильных мира сего данной исторической эпохи – все тех же Медичи, Сфорца, Борджиа.
Гностико-герметическая традиция, побежденная христианством в первые века христианской эры и затаившаяся на несколько веков, вновь ожила в позднем средневековье. В частности, Ф. Йейтс, отмечает, что большую роль в этом сыграла Шартрская школа, расцвет которой пришелся на XI-XII века, открыто симпатизирующая неоплатонизму; а также такой литературный памятник как «Книга двадцати четырех философов», которая, по мнению М. Реутина, представляет собой один из важнейших неоплатоновских источников позднесредневековой схоластики. Поскольку среди рукописей книги нет ни одной, которая была бы старше 1200 года, современные датировки книги колеблются в диапазоне от середины IV до второй половины XII вв174. Впервые она упоминается в «Правилах священной теологии» (1192–1194) Алана Лилльского. С текстом книги, безусловно, были знакомы такие светила теологии того периода как Фома Аквинский и Альберт Великий, которые, хотя и с сомнением, но все же соотносили авторство книги с Гермесом Трисмегистом. Правда, классиков схоластической теологии интересовали только первые две сентенции книги, которые не вступали в ощутимое противоречие с ортодоксальным христианством. Но эта же книга, прочитанная до конца, кардинальным образом повлияла на формирование взглядов католического мистика Майстера Экхарта, чьи взгляды И.И. Евлампиев квалифицирует как безусловное развитие традиций гностического христианства, в центре которого пантеистический принцип тождества Бога и человека [11, с. 106]. Творчество Майстера Экхарта оказало непосредственное влияние на виднейших неоплатоников Возрождения и Нового времени – Н. Кузанского, Д. Бруно, Г.В. Лейбница и далее – на представителей иррациональной философии XIX-XX веков – Ф. Ницше, А. Шопенгауэра, М. Хайдеггера, также симпатизирующих гностицизму175.
Идя (по образному выражению А.Ф. Лосева176) по пути растущего отхода от средневековой ортодоксии, мы неминуемо сталкиваемся с таким явлением в истории европейской культуры как Флорентийская академия, возглавляемая неоплатоником, герметистом и кардиналом Марсилио Фичино, состоящем в тесных дружеских отношениях с известным флорентийским интеллектуалом и меценатом, основателем банкирской династии – Козимо Медичи, которому некий греческий монах примерно в 1460 году привез из Македонии рукопись, содержащую список Герметического свода. Фичино, уже настроившийся на перевод с греческого на латынь трудов Платона, вынужден был изменить очередность перевода по просьбе Козимо Медичи, поскольку меценат желал побыстрей ознакомиться с герметическим трактатом. Именно Козимо Медичи создал необходимые условия для изучения и распространения герметизма, оказывая Фичино моральную и материальную поддержку177.
Будучи знакомым с трудами Августина, Цицерона и Лактанция, которые упоминали о Гермесе Трисмегисте, Фичино также, как и К. Медичи попал под обаяние герметизма. Видя в герметизме предвосхищение христианской истины, философ не придавал особого внимания его дуалистическим аспектам. Очаровавшись «естественной магией», Фичино способствовал осуществлению в Академии магических опытов по экстрагированию пневмы для её последующего соединения с Плеромой178. Данные манипуляции он производил с помощью «спиритуальной магии», действующей через spiritus mundi, добывая его опытным путем – путем подбора-медиации растений, металлов, талисманов, которые «… обращены к звездам как к космическим, т. е. естественным, природным силам, а не как к демонам»179. Воодушевленный опытами, Фичино помышляет сделать всеобщий образ Вселенной, в надежде стяжать от неё многие блага. Однако, эти опыты могли закончиться для философа весьма печально – и только высокое покровительство Медичи спасает его от преследований инквизиции.
Следующий шаг по направлению к формированию научной картины мира сделал младший современник и ученик М. Фичино – Д. Пико делла Мирандола, который исповедовал «естественную магию» гораздо энергичнее, чем его учитель. Основные положения этой «магии» были изложены им в «Апологии» и речи «О достоинстве человека», в рамках которых магия понималась как практическая часть естественных наук и была основана, с точки зрения Пико на знании взаимосвязей, пронизывающих всю природу (а, следовательно, своего рода медиационной метафизикой, понимаемой нами как искусство сочетания различных, часто расположенных на достаточном удалении друг от друга элементов реальности, что стало прообразом современной информационной мультивселенной, коммутирующей буквально все со всем, причем в режиме здесь-и-сейчас через многовекторную и многоэтажную масс-медийную архитектуру).
Рассуждение начинается словами Гермеса Трисмегиста о величии человека. Следует отметить, что герметическую магию Пико дополнил каббалистической магией. Ф. Йейтс подчеркивает, что оба теоретических контекста, в которых продолжают существовать оба вида магии в эпоху Возрождения – герметика и каббала – имеют гностическое происхождение180. Ренессансная магия, разработанная Фичино, встретила строгую критику ортодоксальных кругов. Позиция Пико оказалась куда более радикальной, следовательно, санкции со стороны католической ортодоксии могли быть куда строже. Но высокое покровительство Лоренцо Медичи спасает и этого философа. Таким образом, связанные с неоплатонизмом герметизм и каббалистика в этот период сыграли важную роль в определении судеб человечества.
Новым этапом в формировании научного мировоззрения стало провозглашение польским астрономом Н. Коперником гелиоцентрической картины мира. Анализируя условия возникновения идеи гелиоцентризма, Ф. Йейтс обращает внимание на то, что мировоззрение Коперника было сформировано не Фомой Аквинским, а новым фичиновско-герметическим неоплатонизмом, исходящим из того, что если маг-медиатор владеет методами натурфилософии и математики, а также арифметикой, музыкой, механикой – он может творить чудеса. Данное понимание роли ученого лишний раз указывает на зыбкость и неустойчивость границ зарождающейся науки.
К концу XVI века влияние герметизма, вышедшего за пределы Италии, достигло своего апогея. Это находит свое выражение в появлении нового типа ренессансного ученого, ярким представителем которого был Д. Бруно. Ф. Йейтс квалифицирует его как герметического мага самого радикального типа, с выраженной магико-религиозной миссией. Бруно много путешествовал по Европе с целью популяризации своих идей и подготовки почвы для религиозной реформы. Не смотря на то, что королева Франции была из рода Медичи – традиционных покровителей герметизма, – во Франции оккультное учение бруновского толка встретили достаточно настороженно.
По убеждению Ф. Йейтс, Бруно возвращает ренессансную магию к ее языческим истокам, отбрасывая слабые попытки Фичино создать уютную, безвредную магию. Христианские элементы ренессанского мага исчезли из системы Бруно вместе с христианской интерпретацией герметических текстов.
Развиваемые Д. Бруно взгляды на Вселенную представляют собой очередной виток развития медиа-гнозиса. Выступая против господствовавшей аристотеле-птолемеевской системы устройства мира и противопоставив ей гелиоцентрическую систему Коперника, бывший доминиканский монах заложил основы новой научной парадигмы. Но в то же время, выйдя за пределы математических аргументов Н. Коперника и говоря о бесконечности Вселенной, о множестве миров и вечности монад, Ноланец исповедует пантеистическую философию всеобщей интерактивной одушевленности, за что и был сожжен на костре инквизиции.
Упавшее знамя Д. Бруно подхватил другой доминиканский монах – Т. Кампанелла, мировоззрение которого Ф. Йейтс также относит к самому радикальному типу религиозного герметизма. Ф. Йейтс убеждена, что и Бруно, и Кампанеллу нужно рассматривать внутри определенной традиции построения новой научной картины мира на базе герметизма: Фичино возрождает герметическую магию и, апеллируя к авторитету Фомы Аквинского, пытается доказать её совместимость с христианством; Пико делла Мирандола синтезирует магию и каббалу; Бруно способствует разрыву герметизма с христианством, а Кампанелла завершает герметический проект.
По мнению Ф. Йейтс, датировка И. Казобоном герметических текстов в 1614 году послужила водоразделом между Возрождением и Новым временем. Идея принадлежности к древности герметических книг, которая служила фундаментом герметизма, была отвергнута. Параллельно с этим рождалась новая картезианская философия, базировавшаяся на подлинно научных началах, с точки зрения которой пантеистическо-анимистические философские системы Возрождения, основанные на герметизме, выглядели устаревшими. Будущее было за подлинными учеными – Галиллеем, Мерсенном, Кеплером, Декартом, Лейбницем, Ньютоном, которые, хотя и были знакомы с герметизмом, но имели полное представление о пропасти, разделяющей подлинную математику, основанную на количественных измерениях и мистический, пифагорейский подход к числу.
Ренессансный неоплатонизм, медленно умирая, принимал самые разнообразные формы, иногда и вполне классические. В частности, кембриджские платоники во главе с Г. Мором и Р. Кадвортом, решительно разошлись с герметическим неоплатонизмом Возрождения. С этого момента герметизм утратил видимые господствующие позиции в интеллектуальной жизни Европы, заполнив собой «подпольные резервуары эзотеризма»181.
По мнению Ф. Йейтс, Гермес Трисмегист, выполнив свою функцию, ушел в прошлое, чтобы освободить дорогу XVII веку – веку научного прогресса. Исследователь убеждена, что научную революцию целесообразно рассматривать как процесс, состоявший из двух фаз: первая фаза – это образ анимистической вселенной, управляемой магией, вторая – образ математической вселенной, управляемой законами механики.
В то же время, данный процесс, гностический по своей природе способствовал не только научному прогрессу, но и происходящим параллельно с ним трансформациям. Личность эпохи Возрождения – личность Человека-Творца и Мага-Демиурга привела, по мнению А.Ф. Лосева к стихии «… безграничного человеческого самоутверждения и, следовательно, к самооправданию в неимоверных страстях, пороках и совершенно беззастенчивых преступлениях»182. Коперник и Бруно, – пишет А.Ф. Лосев, – превратили землю в ничтожную песчинку, поставив человека пред холодным и бесконечным пространством, заставляя почувствовать себя ничтожеством. Данное мироощущение, хоть и противоречило личностно-материальной основе Ренессанса, но способствовало дальнейшему формированию научной картины мира и совершенствованию человека в условиях этого чужого мира. «Если возрожденческий человек умилялся перед красотами природы, то перед бесконечной холодной и пустой Вселенной он мог испытывать только чувство ужаса»183. И это было совсем по-гностически.
Выводя из гностицизма не только итальянский гуманизм, но и европейский романтизм, Е. Богатырева квалифицирует гностицизм как маргиналию западно-европейской культуры, которая, являясь в эпоху Нового времени частью контркультуры, становится в оппозицию механистической картине мира184. Многие представители интеллектуальных элит, изгнанные из классической науки из-за симпатий к гностицизму и ушедшие в оппозицию официальной науке, дали начало новым тенденциями в гуманитарном знании. Идейными последователями пессимистического гностицизма можно считать представителей иррациональных направлений в философии – А. Шопенгауэра, О. Шпенглера, Э. фон Гартмана, В. Дильтея, Ф. Ницше, К. Юнга, М. Хайдеггера, М. Фуко, Ж. Делеза. Однако, на наш взгляд, и классический механицизм латентно содержит в себе черты гнозиса – хотя бы по линии взаимоувязывания множества разрозненных индивидуализированных элементов в единый узел мерно тикающего идеального устройства, запрограммированного мастером-демиургом на определенный ритм и ход, но так или иначе все-таки обреченного на слом.
У. Эко убежден, что герметизм включен в процесс семиотической корректировки и конструирования системы смыслов культуры Нового и Новейшего времени, не смотря на то, что он был вытеснен официальной наукой на периферию – в оккультную сферу185.
