Страница 3 из 4
– Вот, скотина, – вырвалось у меня, – ну, а ты чего?
– Чего, чего, послал подальше, да уехал…
Женился Вадим уже после училища, не знаю на ком и когда, разъехались по разным местам. Списались уже после «дембеля». Знаю, что сейчас у него прекрасная счастливая семья, двое уже взрослых дочек, внучки-красавицы и всё замечательно.
Брат
Первый курс училища, первый курсантский отпуск. Это же надо, ты приедешь домой, где тебя все знали обычным пацаном, в курсантской форме, с парашютным значком на груди, все парни будут смотреть на тебя с завистью, а девчонки с надеждой, что ты влюбишься именно в неё. Такие мысли крутились в голове, наверное, каждого курсанта-первокурсника перед первым отпуском, хоть и должен быть он всего десять дней, да ещё и без учета дороги…
– Курсант Николаев, к снаряду, – преподаватель по физподготовке, подтянутый и строгий капитан, проводил зачёт по своему предмету перед убытием курсантов первого курса в отпуск, предупредив сразу, что те, кто не сдаст, в отпуск не поедут.
Саня, как положено, строевым шагом, подошёл к перекладине, он уже усвоил курсантскую науку, что подход и отход – уже половина успеха. Подпрыгнув, повис на перекладине и сделал первый подъём переворотом. Опустился, сделал второй, третий уже кое-как и опустившись в четвёртый раз понял, что больше у него не получится. Смог только подтянуться, поднести ноги к перекладине и всё. Попытался сделать ещё одну попытку, напрягая все силы, но так и не смог. Спрыгнув с перекладины, доложил:
– Курсант Николаев, упражнение закончил.
– Незачёт, курсант Николаев, – капитан сделал пометку в журнале.
Не сдавших оказалось всего двое из классного отделения. Прощай отпуск. Не дождётся мама своего сыночка домой до осени. После полётов то, старшие курсы рассказывали, всех отпускают на целый месяц.
Саня не особо увлекался спортом, в основном любил поиграть в футбол, баскетболом увлекался с пятого класса, а перекладина вообще никогда не была его «коньком», вот его двоюродный брат с турника ещё в школе не слазил, даже «солнышко» мог крутить, не то, что «подъём переворотом».
После окончания занятий, капитан объявил:
– Не сдавшим зачёт, два дня на подготовку и можно будет пересдать мне или начальнику кафедры.
«Стоп, ещё не всё потеряно, можно пересдать, потренируюсь и сдам», – тешил себя надеждой Саня. Но провисев два дня на перекладине в казарме, понял, что выполнить, хотя бы на «троечку» шесть подъёмов переворотом у него не получиться никогда.
«Как всё-таки хотелось съездить в отпуск, повидать родных, повстречаться со школьными друзьями и девчонками-одноклассницами», – грустил Саня, сидя на табуретки у окна казармы после ужина.
– Саня, привет, чего такой смурной, пойдём в «чипок», мне родичи деньжат прислали, – хлопнул его сзади по плечу, подошедший двоюродный брат. Он тоже учился на первом курсе, только в другой роте.
– Привет, братишка, – уныло протянул Саня.
– Так чего приуныл?
– Да отпуск у меня горит, физру не сдал…
Братишка, почесал затылок и вдруг «расцвёл»:
– Так давай я за тебя сдам…
– Как это, мы ж с тобой не близнецы, сразу засекут.
– Да, брось ты, нас на курсе триста человек, что они всех помнят, а фамилия и имя у нас одинаковые, в зачётке фотки нет.
Точно, двоюродный брат тоже был Александр, их отцы, у которых в один год родились сыновья, не сговариваясь, назвали их одинаково. Бабушка, чтобы различать, в разговоре называла их Лешкин и Колькин, по именам отцов. На следующий день, когда Саня «Лёшкин» пошёл сдавать за него зачёт, Саня не находил себе места.
Но, вернувшись, братишка, улыбаясь, протянул Сане зачётку с отметкой «зачёт».
– Да, не дрейф, Саня, он даже ничего не заподозрил, я ещё на шестом разе «покряхтел» немного для правдоподобности. Пошли в «чипок», обмоем лимонадом с халвой…
Запырыч и бочка
Самое весёлое время в жизни, наверное, было когда мы молодыми лейтенантами прибыли в полк после училища. Собрали нас десять человек с Харьковского и десять человек с Черниговского училищ. Несколько человек были женаты, им сразу выделили квартиры, а остальные разместились в офицерском общежитии, в которое превратили обычные квартиры в «хрущёвке».
В этом общежитии, где вечерами мы собирались, черниговские ребята, рассказывали истории про майора Запырыча. Никто толком не знал, фамилия это была или прозвище, но человек он был колоритный. Комендант гарнизона, или училища (тут уже мнения расходились), Запырыч был мастером на все руки. Особенно – на шутки, причём такие, что не знаешь – смеяться или плакать.
Любил майор устраивать «развлекательные программы» для обитателей гауптвахты. Соберёт с утра своих подопечных – курсантов, солдат, которых угораздило попасть под его «радушие» – и объявляет: – Художники есть? – Есть! – робко отзывается кто-то.
– Вот тебе карандаш, иди, рисуй траншею, – и вручает несчастному лом, толщиной с пушку на танке. Или спрашивает других: – Водители есть, то за рулём сидел? Поднимаются руки. – Отлично. Вот вам носилки. Несите осенние листья вон в ту кучу! – А те носилки в засохшем бетоне весят килограмм пятьдесят. Так и шли будни Запырыча – с его шутками, прибаутками, и ненавистью половины гарнизона к нему. Встретить его случайно – всё равно что зайти в клетку к медведю: опасно и непредсказуемо.
***
Однажды привели к нему на гауптвахту матроса. Тот ехал домой в отпуск, заслуженный отпуск, но что-то не так с его формой было: то ли клёши шире устава, то ли ленточки на бескозырке слишком длинные. Патруль, конечно, его не пропустил, комендант и им план спускал, попробуй не выполни.
– Ну, три дня посидишь, соль морская, подумаешь о своём поведении.
Матрос скис: отпуск короткий, каждый день на вес золота. И тут у майора заиграла душа юмориста. Запырыч уже потирал руки: – Ладно, – сказал он, задумчиво глядя на стоящую неподалёку двухсотлитровую бочку. – Слушай условия. Наполнишь эту бочку водой из колодца за 15 минут и свободен. Не наполнишь – трое суток будешь здесь «гостить».
Матросу дали два ведра, указали на колодец метрах в тридцати от бочки и, глянув на часы, майор объявил:
– Время пошло! Матрос рванул к колодцу, а Запырыч с чувством выполненного долга отправился в кабинет пить чай.
***
– Товарищ майор! Задание выполнено! Через 14 минут 30 секунд дверь распахнулась. На пороге стоял запыхавшийся, потный матрос. – Как это – выполнено?! Запырыч подавился чаем.
Выходит на крыльцо, смотрит: бочка действительно полная, до краёв, вода сверкает на солнце, как на рекламе минералки.
– Да ну не может быть! – пробормотал майор, глядя на бочку. Вроде всё честно. Делать нечего, отпустил матроса, но спокойствия ему это не принесло. Как только тот ушёл, майор не выдержал: что-то тут не так.
Выходит снова, идёт к бочке. И на воду садятся два воробья, и начинают весело плескаться в бочке. Запырыч остолбенел, потом подошёл, сунул палец в воду… и тыкается прямо в дно.
– Ах, ты ж, морская зараза! – майор аж посинел от злости.
Оказалось, матросик перевернул бочку вверх дном, на котором есть рубчик. Внутрь налил полведра воды, чтобы издалека было видно, что бочка полная.
– Найдите мне эту рыбу в клёшах! – требовал он. Неделю Запырыч гонял патрули по всему Чернигову, разыскивая хитроумного моряка.
Но где его найдёшь? Матрос был не дурак – в гарнизон он больше ни ногой. Да и патрули старались особо не усердствовать, больше смеялись, вспоминая, как комендант пальцем в перевёрнутую бочку тыкал.
С тех пор имя матроса так и осталось неизвестным. Но в офицерской гостинице эту историю рассказывали ещё не раз, поднимая тосты за солдатскую смекалку и за то, чтобы таких, как Запырыч, поменьше на службе встречалось.
Пишу тебе на крыле самолёта
– Встать, смирно! Товарищ полковник, седьмая рота к проведению занятий готова. Доложил старшина Мороз.
– Вольно, можно садиться.
Когда утих стук сидений и складных столиков, Гриша достал из планшетки приготовленный заранее, довольно помятый и обожжённый спичками листок, вырванный из общей тетради и начал писать.
Курсанты любили занятия в этом лекционном зале в левом крыле, полуразрушенного ещё во время войны, Дома Офицеров. Восстановили только это крыло, в котором находился спортивный и лекционный залы, а также почта. На лекцию собирали всю роту, а иногда и весь курс и курсанты могли заниматься чем угодно, потому, что преподавателю трудно было уследить за таким количеством народа. Гриша устроился поудобнее, насколько это было возможно, в жёстком кресле, стал сочинять своё первое письмо незнакомой девушке. Курсантам частенько приходили письма с адресом училища и в строке «Кому»: – 1 (2,3,4) курс, курсанту. Такие письма иногда долго лежали в висевшем на стене казармы щите с ячейками для писем, обозначенными буквами алфавита. Но там была ячейка и без буквы, вот туда-то и складывал почтальон такие письма.
У Гриши не было девушки, которая бы писала ему, вот он и решил прочитать безымянное письмо. Девушка, по имени Галя, в своём коротком письме писала, что она учится в медицинском училище и хотела бы познакомиться по переписке с кем-нибудь из курсантов. Гриша ещё немного подумал и начал писать:
«Дорогая, Галюня! Извини, что пишу тебе на таком листке, просто другого нет. На моём самолёте произошёл пожар, и пока я производил вынужденную посадку в поле среди тайги, мой планшет почти полностью сгорел, остался только этот листок. Спешу написать тебе на крыле догорающего самолёта эту весточку, потому что очень хочу познакомиться с тобой, если, конечно, меня найдут в этом безлюдье. Ты не волнуйся, со мной всё нормально, только лицо немного обгорело, боюсь, что тебе оно не понравится. А пока до свидания. Гриша Твердохлиб».
Он ещё раз прочёл письмо, немного помял листок, потом свернул пополам и засунул в конверт. Переписал с Галиного письма адрес, ниже написал свой с фамилией, чтобы ответные письма приходили ему. Потом нарисовал на обратной стороне конверта два маленьких самолётика, остался очень довольным собой, улыбнулся и засунул письмо в планшетку. После лекции он бросил конверт в почтовый ящик, висевший у почты, и стал ждать ответа… Через несколько дней с КПП позвонили дневальному в казарму и сказали, что Гришу ждёт девушка. Гриша был немало удивлён, когда за ним на самоподготовку прибежал посыльный. Ребята из классного отделения только что не «улюлюкали», подкалывали и давали непристойные советы, пока Гриша складывал тетрадки.
Он бежал по каштановой алее к КПП и размышлял что же за девушка может там быть и всё больше склонялся к мысли, что это кто-то из ребят разыграл его. Он даже не предполагал, что это его новая знакомая по переписке. Но когда доложил дежурному по КПП, что прибыл по вызову, тот указал на, скромно стоявшую у ворот, девушку в сереньком пальтишке и вязанном берете. Гриша неуверенно подошёл к ней и, немного заикаясь, спросил:
– Простите, э..это Вы меня спрашивали?
Девушка вскинула на него тревожные карие глаза, охватив взглядом всю его нескладную фигуру. У Гриши сердце от этого взгляда со звоном разбилось, упало куда-то вниз, и он почувствовал свой пульс где-то в левой пятке.
– А это Вы Гриша Твердохлиб? – Он кивнул и проглотил комок в горле…
Гриша готов был провалиться сквозь асфальт, на котором стоял и не знал что сказать. Молчание затянулось, и первой заговорила она:
– Ой, а я так испугалась, когда получила Ваше письмо, что сразу побежала на автовокзал, думала что вы ранены, и, может быть, вам нужен уход, а я ведь в медучилище учусь… – выпалила она на одном дыхании и на глазах у неё навернулись слёзы…
– Ну, раз у вас всё нормально, то я поеду домой, ещё успею на вечерний автобус.
Гриша только переминался с ноги на ногу, открывал рот, как карась на сковородке и ничего не мог сказать. Она повернулась и быстрым шагом направилась за ворота. Он смотрел ей вслед, дёрнулся, чтобы догнать, потом махнул рукой и крикнул:
– Галя, можно я вам ещё напишу?
Она обернулась, опять глянула на него своим колдовским взглядом, пожала плечиком и пошла дальше, уже не оглядываясь. Он стоял, смотрел сквозь решётку ворот вслед удаляющейся девичьей фигурке и думал: «Какая же я скотина…» Грише стали приходить письма, подписанные красивым почерком, но от кого, он никому не рассказывал…
Его списали на втором курсе, «по нелётной», что-то не получалось у него с полётами. Гриша сказал, что будет переводиться в Ворошиловградское штурманское…
Дальнейшая его судьба и история взаимоотношений с Галюней мне неизвестна. Правда, говорили, что в одной из шифровок, через несколько лет после нашего выпуска, промелькнула его интересная фамилия. Шифровка была о катастрофе Ту-16, авиации Тихоокеанского флота. Экипажу пришлось катапультироваться над морем и когда прибыли спасатели, спасать уже было некого… Но был ли среди них наш Гриша или просто однофамилец – непонятно…
Салаги тоже хотят жить
Старлей Колька Салагин любил свой Ан-12, на котором он был вторым пилотом. И хотя тот сильно дымил всеми четырьмя движками и имел неприглядное прозвище «Сарай», для Кольки был «родным домом». Если бы было можно, он бы и жил в нём, во всяком случае здесь Кольке было уютнее чем в их офицерской общаге…
И даже, когда им, экипажу майора Долгополова, дали задание на полёт перед самым праздником дня Советской Армии и Военно-Морского Флота, не сильно расстроился, хотя было жаль, что не получится встретиться с Алёнкой, с которой дружил уже три месяца. Частые командировки мешали личной жизни, поэтому они использовали каждую возможность увидеться.
Задача была перегнать старичка Ан-12 на ремзавод для капитального ремонта, а по пути доставить груз на другой аэродром. Груз доставили, заночевали в гостях. Когда утром, перед самым праздником прибыли на аэродром, командир со штурманом отправились на КДП за получением разрешения на полёт, а Колька с «бортачом» и радистом пошли готовить борт к вылету. Впрочем готовил то в основном бортинженер, а Колька с радистом были на подхвате.
Командир со штурманом задерживались и у экипажа уже закрадывались мысли, что придётся им встречать День Советской Армии в том неуютном «клоповнике», в котором они провели предыдущую ночь. Колька сидел на командирском кресле, воображая себя командиром корабля и изредка поглядывая в сторону КДП, когда увидел мелкой рысью семенящего к самолёту майора Долгополова. С его не мелкой фигурой показывать такую прыть было геройством.
– Мужики, командир бежит, похоже летим, – крикнул Колька в открытую дверь кабины, туда где сидели бортинженер с радистом.
– Командир бежит? – в проёме показалась довольная физиономия Пашки-радиста, – это что-то невероятное.
– К запуску! – крикнул командир, подбегая к трапу.
– Есть к запуску, – высунувшись в открытую дверь салона, ответил бортинженер.
– Салагин, чего сидишь, шевелись, сказали через полчаса не взлетим, заторчим тут, недели на две. Завтра праздник, а потом съезд начинается, точно все полёты забьют, – усаживаясь в пилотское кресло, пыхтел командир.
– Так, а штурман где? – удивился Колька.
– На рулении подберём, он план полёта уточняет, сейчас прибежит.
Когда запустили двигатели, показался штурман, немного резвее командира, бежавший к самолёту. Командир начал руление навстречу ему, остановился немного не доезжая и штурман влез в кабину через нижний передний люк, показал большой палец командиру, мол всё нормально и стал усаживаться в своё кресло.
«Старичок» Ан-12 резво побежал по рулёжке к месту старта, тихонько постукивая всеми пневматиками на стыках бетонных плит аэродрома, будто понимая, что скоро его разберут, почистят, помоют, всё проверят, что надо поменяют и будет он опять, как в молодости, сильный и резвый.
На взлёте Колька держался за штурвал и повторял все движения командира, осваивая науку вторых пилотов «Наше дело правое – не мешать левому» После выхода на заданный эшелон включили автопилот и командир, поудобнее устроившись в кресле, передал управление Кольке. А какое управление, если самолёт сам летит на автопилоте. Лететь предстояло около трёх часов, Кольке надо было следить за показаниями приборов, внимательно слушать радиообмен и в случае каких-то отклонений или, не дай бог, неисправностей, быстро доложить командиру. Равномерное гудение двигателей убаюкивало и расслабляло.
Колька с Алёнкой гуляли в парке на берегу Амура. День был прекрасный, солнечный, с Амура дул приятный прохладный ветерок, в беседке под кронами духовой оркестр играл знакомые с детства мелодии. Алёнка держала Кольку под руку, он ощущал прикосновение её молодого крепкого тела и был, казалось, на седьмом небе от счастья. Вдруг из-за беседки, в которой играл оркестр, вышел майор Долгополов и своим громогласным голосом рявкнул:
– Салагин, ко мне! – Колька вздрогнул и открыл глаза.
В голове шумело, и он не сразу смог сообразить, где он находиться, а когда понял, напугался ещё больше. Командир склонился над штурвалом, руки безвольно повисли. Бортинженер тоже откинулся в своем кресле и не подавал признаков жизни. Колька заглянул в кабину штурмана и увидел, что тот тоже упал головой на свой столик и не шевелился.
Самолёт следовал своим курсам на автопилоте. «Что происходит?» – подумал Колька и попытался по внутренней связи докричаться до каждого из членов экипажа, но никто не отвечал. Тогда он вышел в эфир по рации:
– Я 231, терплю бедствие, ответьте, кто меня слышит.
– 231, Ампер, как меня слышишь?
– 231, слышу хорошо, заводите меня на посадку, – Колька не знал что делать, было только одно желание – побыстрее приземлиться.
– 231, где вы находитесь?
– Не знаю, мы потеряли ориентировку, я потерял ориентировку, – Колька был в отчаянии.
– 231, что у вас случилось?
– Не знаю, весь экипаж без сознания или… не знаю
– 231, спокойно, какой у вас тип?
– Ан-12
– Ваша высота, курс.
– Высота 7800, с курсом 250, – Колька, считывая показания приборов, начал немного соображать.
– 231, встаньте в правую коробочку с минутным интервалом.
– 231 понял, выполняю, – Колька отключил автопилот и включил секундомер.
– 231, Ампер, можете сказать причину потери сознания экипажем.
