Страница 2 из 2
Публицист камня на камне не оставил от достижений современной цивилизации, и ему трудно возразить. Но что же будет с миром, который к тому же не однороден? Что говорят о будущем философы?
Явилась новая теория «единого постиндустриального общества», которое должно возникнуть в ходе конвергенции, то есть сближения, когда капитализм в своем развитии приобретет черты социализма – и наоборот. Этой теории нельзя было отказать в определенной логике, но мне – что называется, с потрохами погруженному в глубины социализма со всеми его перекосами в политике и экономике – такая конвергенция казалась фантастической. Однако с добровольным мучеником, листающим «Вопросы философии», никак не согласился бы Бжезинский, по мнению которого США являются примером первой страны постиндустриального общества, принявшей эстафету от старой Европы и наследующей ее цивилизаторскую роль.
Этот изящный вывод основывался, должно быть, на недавней истории. Еще в начале ХХ века, после Первой мировой войны, Освальд Шпенглер провозгласил закат европейской цивилизации, что было вполне объяснимо, ибо Европа переживала кризис: разруху и нищету. Но тогда еще никто не подозревал, что всего через каких – нибудь два десятка лет на нее обрушатся несравнимо более тяжкие испытания: невиданные по масштабам ужасы массового истребления людей и гигантские разрушения в ходе Второй мировой. Европа вновь залечила раны, но бжезинские отказывают ей в цивилизаторской роли. Оно, может, и так, но вместо нее–то кто? Провозглашены два наследника, два устоя биполярной системы мира: США и СССР – цивилизации, которые несут в себе, соответственно, черты Запада и Востока.
То есть это надо понимать так, что и впрямь эта великая богатая страна на американском континенте, не слишком глубоко переварив культурные ценности Европы, вознамерилась щедро дарить миру свои концепции и свой образ жизни, например: фрейдизм, выродившийся в примитивный психоанализ, движение хиппи, таблетки ЛСД… А новейшая философия в муках разрешилась выкидышем: Герберт Маркузе, именующий себя марксистом и объявленный в Европе вождем «сердитых студентов», загорелся «гармонически соединить Маркса с Фрейдом». Это было поразительно: даже философия, всюду отличавшаяся независимостью, в Америке не смогла устоять перед модой. И этот марксист Маркузе и вовсе пустился во все тяжкие: объявил марксизм не вполне революционным и, бросив призыв к мировой революции, возложил надежды на маоизм – как на течение, не испорченное западной культурой.
Так кого же собралась цивилизовать Америка?
От общемировых проблем действительность неизменно возвращала нас к нашей отдельной жизни. Но нельзя было не видеть, что и она – часть мирового процесса.
Кафедральные дела шли своим чередом. В летние месяцы жизнь кафедры наполовину замирала. Из нашей группы в это время редко кто задерживался на факультете: кто уходил в отпуск, кто – в экспедицию, кто подключался к проведению студенческой практики. В рамках международного сотрудничества нашего Южного Человека занесло в Гвинею – в длительную командировку по налаживанию тамошней океанологии. Однажды мы читали его письмо:
«Ты спрашиваешь, какие впечатления об Африке? Сам знаешь, бывали мы и в местах более приятных для жизни… Здесь: бешеное солнце, удушающая жара, ливни, черное племя, пальмы, фикусы, тараканы и другая «экзотика» – уже не экзотика. Как там? Побывав в одном Конотопе, можно понять, как и чем живет Россия. Так и тут: не сокрыты за семью замками проблемы и дела Черной Африки. От страны к стране различия будут, но незначительные. Где–то больше воруют, где–то товаров меньше, где–то валюта устойчивее… Но Дух Африки присутствует везде и очень стойкий. Мы все чураемся высоких слов, но бывают моменты, когда скажешь себе: Родина у тебя – одна. Нам уже достаточно показали в наших странствиях – вот он, перед вами, этот прекрасный мир. Но где бы мы ни были и что бы с нами ни происходило, а наши серые проселки милее нашему сердцу.
Сейчас у меня и настроение, и восприятие действительности – на нуле. Надо бы пообщаться глаза в глаза, а не посредством бумаги. Пока приходится лишь об этом мечтать.
Порой ничего не хочется делать, даже думать. Ощущаю брожение в клетках мыслительных и одновременно знаю по опыту, что всё это никому не нужно. Мысли выльются в очередную словесную шелуху, а жизненные действия – в суету. Попробовать бы по общаться с Богом. Не знаю, как ты, а я иногда боюсь оглядываться. А смотреть вперед – еще страшнее…»
Ты молча курил. Это признание нам обоим было не в диковинку. Такие слова редко произносятся вслух. Они выливаются порой на бумагу – как в его письме – вдали от дома. И мы теперь, читая, с полным пониманием могли лишь посочувствовать собрату.
У нас тут была своя рутина. Ты был занят довольно хлопотным делом по курированию курсовых и дипломных студенческих проектов, приходилось заниматься некоторой поддержкой в завершении диссертаций «варягов», то есть не своих, сторонних соискателей. А работа над своей кандидатской двигалась урывками. И так – год за годом. И никто из нас не знал, что у тебя уже было неважно со здоровьем – о чем говорить ты не считал нужным. Вот так и бывает в нашей жизни: лишь с опозданием вспомнилась твоя, после очередной экспедиции мимоходом оброненная фраза: «Сердце что – то пошаливает…»
Время уходило… Невозвратимо.
Как – то засиделись мы с тобой дольше обыкновенного – рабочий день уже кончился. В коридоре стояла тишина: мимо, на выход уже прошли последние лаборанты с кафедры, а эта комната была тем хороша, что ключ от нее не надо было непременно сдавать на проходной вместе с ключами от помещений самой кафедры – для него внизу на доске был отдельный крючок с нашим номером.
За окном звенела капель, в открытую форточку, тесня папиросный дым, вливался пахнущий землей, тающим снегом прохладный воздух – стояла ранняя весна.
Говорили о том, о сём. Вдруг ты замолчал, глядя в окно – будто вспоминая что–то, потом пробормотал:
– Да, весна… Уж сколько их прошло…
Я ждал продолжения, но его не было. Услыхав характерное покашливание, понял, в чем дело. По опыту я знал – порой такое бывало: ты хочешь что–то сказать, но не решаешься. И я спросил:
– Вспомнилось что–то?
Ты как–то смутился, с усилием выдавил:
– Да нет, но… Впрочем, не знаю, как сказать…
И снова замолчал. Я стал заводиться.
– Слушай… Мы ж с тобой вроде не совсем чужие.
Ты смутился еще больше, сказал со вздохом:
– Да, знаешь, рассказ я написал, вот что.
От изумления (уж сколько лет знакомы! плавали вместе! и никогда ни одним словом ты не заикнулся о пробах пера!) у меня сорвалось с языка:
– Ну прекрасно! Наверно, весна…
– Да нет, написал–то я год назад.
– Год назад?! – (я живо представил тебя в редакции и чью–нибудь гнусную, фальшивую рожу напротив…) – Ты показывал кому–нибудь?
– Ну уж…Нет! Об этом я и не думал. Вот сам не знаю, как всё вышло…
– Да мне–то, мне – ты уж мог бы показать!
– Да я хотел… – ты виновато улыбнулся. – Но потом, думаю, пускай полежит немного.
– Немного?! Целый–то год?
– Да что! Зато вот недавно посмотрел – вроде ничего… Не знаю…
Я попросил завтра же принести рассказ и сильно разволновался от всего этого. Дома беспокойство мое усилилось. Я подумал со страхом: однажды ты пожаловался, что писать что–нибудь, даже письма, для тебя – полная мука; ведь в случае чего, я не смогу, наверно, выложить тебе свое откровенное мнение…
Но как же я обрадовался, что ошибся в своих страхах! Что же я прочитал?
Эта бесхитростно написанная история произвела на меня потрясающее впечатление. Мне пришлось второй раз, уже внимательнее, прочесть ее, чтобы как следует прочувствовать, чем она так пленяет. Написанная скупым, даже бледным, языком и лишенная вовсе каких бы то ни было украшений, она каким–то образом крепко западáла в душу, а все персонажи возникали перед глазами, как живые. Но ведь это и есть волшебная тайна искусства!
И – как в известном доме Облонских – всё смешалось в душе моей: удовольствие оттого, что страхи мои оказались напрасными; радость от такой твоей удачи; печаль, что не выпало случая прочесть рассказ раньше и что он зря пролежал целый год.
Я с жаром принялся доказывать тебе, что его надо обязательно предложить какому–нибудь журналу. Ты даже слегка растерялся от такого поворота дела, сказал, что это надо обдумать. Но для обдумывания времени не оставалось. Случилась беда: ты слег в больницу с инфарктом.
И я задался целью: во что бы то ни стало добиться публикации. Я сказал себе: надо заставить тех, от кого это зависит, чтоб напечатали. Я кинулся в журнал «Нева», оставил для прочтения. При повторном моем визите завотделом прозы повздыхал, поинтересовался, почему отсутствует сам автор, потом перевел разговор на известные рельсы – о детской тематике. С удовольствием отметив про себя, что о недостатках и речи нет, я пустился в рассуждения об относительности всякого тематического деления живой жизни, в которой всё – вместе и ничего – отдельно. И если задаться целью делить – это всё равно, что резать на куски…
Завотделом как–то странно посмотрел на меня и сказал:
– Зависело бы это от меня, я бы рассказ напечатал. Но в нашем журнале он не пойдет.
– Но почему всё же?
– Хорошо, я вам скажу. Но с одним условием – это останется между нами.
Удивившись, но оценив этот жест, я заверил его в том и насторожился. Всё же нечасто такие люди идут на откровенность. Но, может быть, это просто очередная уловка из тех, на которые столь горазды редакционные жуки?..
– Рассказ был представлен Главному, он его прочитал. И он против публикации. Так что…
– Можно узнать, причина известна?
– Да, но это…
Он замолчал, о чем–то раздумывая.
– Но мы же условились, можете твердо на меня рассчитывать.
– Ну хорошо, – сказал он со вздохом, выдвинул ящик стола и, покопавшись там, достал и протянул мне листок писчей бумаги. На нем синим карандашом крупными, размашистыми буквами было написано: «Рассказ неплохой – ну и что? Кто этот автор? Я такого не знаю.» Ниже стояла подпись Главного.
На какое–то время я потерял дар речи. Ну и что? Ничтоже сумняшеся, Главный откровенно высказался, что он допускает в печать лишь кого–то из тех, кого он знает. И ему наплевать на вещь в себе. Ему подавай имя. И в этом конкретном случае уже ничего не изменишь. Но этот интеллигентный сотрудник, сидящий напротив, похоже, и в самом деле тут не при чем. Не сам же он писал эту записку! Зачем это ему?
– Послушайте, – сказал я. – В каждом монастыре свой устав, я понимаю. Но на этом листке содержится похвала рассказу, которая сейчас очень важна для автора. Он недавно вышел из больницы. И, если я ему изложу даже всё как есть, он может подумать, что я просто его утешаю и не поверит… Не могли бы вы, скажем, до завтра дать записку – единственно для того, чтоб показать человеку? И я тут же вернусь, чтоб передать ее вам из рук в руки в целости и сохранности… Больше ее никто не увидит, даю слово.
– Записка приватная, и я вообще не должен был показывать ее кому бы то ни было…
– Кроме нас троих, об этом не будет знать никто, это я вам обещаю.
Он посмотрел мне прямо в глаза усталым взглядом.
– Ну хорошо. Привозить ее, пожалуй, не стоит. Дайте мне только слово, что после всего тут же ее уничтожите.
– Клянусь, – сказал я, а в голове мелькнуло: «Господи! Какой дичью иногда приходится заниматься!»
– Я вам верю, – подытожил он. – Но если и вы верите моему опыту, отнесите рассказ в «Костер». Думаю, там его напечатают.
С тем мы и расстались, а на следующий день я позвонил ему и, поблагодарив еще раз, сообщил, что всё, о чем договорились, выполнил.
А совет его оказался дельным: рассказ действительно напечатали в «Костре». И как приятно было видеть твое сияющее лицо и слышать воодушевленные речи, что в голове у тебя еще есть сюжеты и теперь ты сможешь заняться ими, находясь на лечении.
По тем временам это был очень редкий случай, когда приняли и напечатали произведение, поступившее с улицы. Да и вообще, надо сказать, тогда всё же было не так уж много людей, отваживавшихся брать в руки перо. Это нынче в России все пишут, куда ни плюнь – в писателя попадешь. Само по себе явление это замечательное – говорящее о том, что не умирает слово, раз прикипело к нему столько народу (разумеется, речь идет не о тех, чей словарь убог или не может обойтись без мата).
А твой рассказ – пример подлинного творчества, и я счастлив предложить его читателю и поместить здесь.
Шахматы
Сегодня первый радостный день: я покупаю шахматы. Наконец–то мать смогла уделить из своей зарплаты необходимую сумму. Уходя на работу, она оставила деньги на столе. Две серенькие десятирублевые бумажки, одна новая трехрублевая с красноармейцем в довоенной каске и с винтовкой за плечом, помятый рубль и две монетки. Рядом записка с наставлением, что и когда есть. И чего писать? Едим каждый день одно и то же: на обед – суп, на второе – картошка, на ужин – опять картошка и чай.
Магазин близко. Надо пересечь пустырь перед домом и перейти трамвайную линию. Нынче на пустыре снег местами сошел, обнажив грязные проталины.
Между мною и трамвайными путями длинная полоса коричневой воды. Раньше ее не было. Что это такое? Канава? Мне ее не перепрыгнуть: слишком широка. А может быть, обычная лужа, только очень длинная? Тогда можно попробовать шагнуть на середину – вряд ли глубоко.
Смело шагаю на середину и… проваливаюсь в воду выше колена.
Канава! Машинально, еще не поняв, что произошло, вылезаю на другую сторону.
Ботинки полны воды. С пальто течет, со штанов тоже. Холода не чувствую. Надо же, так попался!
Выбрав плотный снежный бугорок, сажусь и снимаю ботинки. Выливаю из них грязную воду. Снимаю чулки. Хорошо, что никого нет и никто не видит этой девчоночьей одежды. Кое–как выжимаю их и пытаюсь отжать штанины. Затем одеваюсь и бегу.
Издали вижу на дверях магазина большой черный замок. Нет, над замком лист серой бумаги, красным карандашом написано: «Сегодня магазин закрыт».
Что делать? Возвращаться домой? Домой, конечно, не пойду. Есть еще один магазин в поселке.
Дорога к поселку скучная. Кругом картофельные поля. Сейчас на полях – снег, на дороге – грязь. Иду. С серого в рваных тучах неба повалили крупные белые хлопья. Дорога повернула направо, за железодорожные пути; на них вдали стоят несколько товарных вагонов. Рядом с вагонами копошатся люди в черном. Наверно, железо-дорожники. К поселку – прямо, по протоптанной в снегу тропинке. Идти тяжело. Снег – сверху, а под ним – вода. Терять нечего: ноги давно мокрые. Передо мною кто –то недавно прошел, оставив глубокие следы. Стараюсь попадать в них. Расстояния между следами большие, и приходится удлинять шаг.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
