Поэту Доценко Николаю Петровичу и его «школе» Выживания
Размахался Клавдий флагом,
Глеб гармошку разорвал.
«Рупор» управлял парадом
И показывал оскал,
Говорил о коммунизме,
О победе над врагом,
О великом ленинизме,
Что построит нищим дом-
В светлой сытости, хрустальный,
Без подвалов для… ЧК-а…
По этапу в город дальний
Увозили мужика…
Глаз подбит, опухло ухо,
Десять лет за анекдот.
Ах, судьба-злодейка-сука,
Да соседушка – урод…
Все каракули-доносы
Подшивались на врагов.
И судили кровососы
В кровь избитых дураков.
Даль Сибири, в центре зона
И колючки в три рядка.
Из тюремного вагона
Слышал бубны топора.
Вырубались километры
Нескончаемой тайги.
Над кострами в снегах ветры
Лютовали вдоль реки.
Но особая издёвка -
Первомайский бравый марш.
С вышки целилась винтовка,
На трибуне – главный страж.
Пьян с утра, глаза сверкают,
С матом лозунги орёт.
Строй ослами обзывает,
Из нагана в небо бьёт.
А внизу рядами строго
Зэки дружно вторят шаг.
По бечёвке скрытой – в ногу.
«Левой, левой», – сердцу в такт.
За ошибку, строгий карцер
На неделю в холода,
Да по почкам ординарцы
Бьют прикладом, кто куда…
Вышел летом раньше срока,
Заменилась власть в стране.
Жизнь она порой жестока,
Если ты не на коне.
Только учишься паденьям,
А особо – коль встаёшь.
И невидимым везеньем…
Если выжил, в гору прёшь…
Без парадов и без флагов
И без лозунгов в глаза,
Без пенсне партийных магов,
Что орут про чудеса.
В Первомай шёл просто в поле,
В колосящийся простор,
От приклада помня боли
И расстрельный взвод в упор.
Где-то Клавдий пьяный с флагом,
Рвал гармошку в клочья Глеб…
Жизнь суровая с ГУЛАГом…
Помнил крошки на обед…
Хороший выстрел
Издалека далёкого и прошлого
Обычно метит снайпер-время в грудь.
И пуля бьёт предельно осторожного,
И ты не в силах глубоко вздохнуть.
Безмолвной рыбой рассказать пытаешься,
Пошире раскрываешь в болях рот.
В душе своей ещё сопротивляешься,
Мелькают мысли: «Снова повезёт»…
Но он – стрелок, отличнейший убийца,
Ему поставил сам Господь зачёт.
Он не был в роли доброго кормильца,
Его в квартире даже кот не ждёт.
С полсотни лет предсердие на части,
В костюме от Кардена на асфальт.
Но коль подумать: «Смерть в мгновенье-счастье…»
И не поспорить: «Это жизни факт…»
Где, снайпер мой, из прошлого – далёка,
Собрал ли для убийства карабин?
Я знаю, смерть к другим всегда жестока,
Но точный выстрел я прощу один.
В большое сердце, что любило часто,
Пробей весь мир и будущий успех.
Над рукописями смерть с огнём не властна,
А телом умереть – совсем не грех…
Но только не предателем Иудой
И не в гражданской битве на коне…
Стреляй в меня, мишенью честной буду.
Хороший выстрел, словно в старь, в цене…
Я алычи любил цветенье
Я алычи любил цветенье,
Когда в туманах белый цвет
Дарил мне в детстве удивленье
Цветочной вьюгой много лет.
Я аромат весенний помню,
И он не стал в годах иным.
Лишь чувства скрягой экономлю,
Что сердце делает седым.
Но все цветения в тумане,
Движенья запахов весной,
Живут привычками в дурмане,
И тенью следуют за мной.
Я не гоню вчерашний образ,
Весну, встречая каждый год,
Калейдоскоп, что жизнью собран,
И нас с тобой переживёт…
Разомлела женщина на солнце…
Разомлела женщина на солнце,
Подставляя разные места.
Разомкнула блузки крючкотворцы,
И на лавке ручки развела.
А когда глаза свои открыла,
Двадцать глаз смотрели мужиков.
Спрятать грудь под кофточку забыла,
Приманив случайных женихов.
Нет мольбертов. Щёлкали на память
В телефоны женщину-мечты,
С юнкерским азартом и мечтами,
Восхищаясь видом красоты.
И с названьем – Милая Венера,
Случай непредвиденный весной…
Разошлась толпа почти мгновенно,
Не позвал никто её с собой.
Женщина, вздохнув чему-то тяжко,
Застегнула слабые крючки…
И пошла домой к себе бедняжка,
Прошептав: «Какие ж дурачки…»
Я у времени честно служу
Уплывают с минутами месяцы,
Растворяясь, тревожат года.
В прошлых днях, красит мир куролесица,
Побелела моя борода.
Мне не нужен кредит на столетие,
Я доволен сегодняшним днём.
Не расскажет ромашек соцветие,
Сколько вёсен ещё проживём.
Не ропщу, что часы не песочные,
И не видно песчинкам конца.
Прижимали событья порочные
Под большими очками слепца.
Каждый день благодарности Господу
Возносил, и часы заводил.
Но не мучал Архангела просьбами.
С верой в лучшее прочно дружил.
Мир рассветов – в разряде везения,
А закаты – к удаче большой,
Журавли в облаках – к настроению:
Клин, как в детстве, зовёт за собой.
Боль терпима в моём подсознании:
Крик напомнит, что жив, что живой.
Жизнь ценнее в последнем свидание,
Если Смерть вдруг задела косой.
Каждый день циферблатный с минутами.
Этим кладом земным дорожу.
Не швыряюсь годами и сутками.
Я у времени честно служу.
Сыплет сонно песочное горлышко
Золотые минуты страды,
Спрятав прошлое где-то на донышке,
Скрыв ненужных метаний следы…
Искать в туманах счастья Рай
С утра весна, апрель цветеньем
И с непогодой под окном,
Неприглушённым песнопеньем
Без микрофонов за углом.
Но как звучат к любви призывы…
Дрозд в соло круче соловья.
Не повторяются мотивы
В руладах страстного огня.
