Кигель Советского Союза

Он кивает, уже зарывшись в бумаги. Марина тщательно сортирует их, стараясь отделять те, что связаны с его депутатской и общественной деятельностью, от текстов песен, договоров на выступления и всего, что касается Кигеля-певца. Но разделить это порой невозможно. Он уже и сам не знает, где заканчивается артист и начинается политик и общественник. Хорошо, хотя бы у пекарен есть управляющий. И то нужно ездить, контролировать, вникать в производственные процессы, иначе давно бы потеряли и качество, и бренд. А бренд – это его имя, на которое он работал всю жизнь.

Вот, например, письмо от директора детского дома маленького-маленького города. Его и на карте не сразу найдёшь. Другой бы и не нашёл, но Кигель так много гастролировал за свою жизнь, что географию поневоле выучил. Ещё и не обычный детский дом, а для детей с отклонениями в развитии. Неудивительно, что в глуши – сослали подальше, чтоб глаза не мозолили и совесть не будили. Финансирования практически нет. На еду хватает, одежда кое-какая имеется, а всякие излишества, типа футбольных мячей и кроссовок, уже не предусмотрены. Да и зачем им мячи, если спортивный зал давно в аварийном состоянии, того и гляди потолок на голову упадёт. Фотографии в письме тоже были. Чем дальше Андрей Иванович читает, тем большее негодование поднимается в душе. Вот фотография воспитанников. Бритые головы, серые какие-то, застиранные рубашки и одинаково угрюмые лица. Кигель невольно переводит взгляд на стену. У него вся стена напротив стола увешана фотоснимками: он с коллегами, он на сцене, на гастролях, на приёме у Президента, есть даже кадр с папой Римским! И есть старенькая чёрно-белая фотография в самом начале стены, как в самом начале большого пути, пропетлявшего от деревянного барака Замоскворечья до Кремля и Ватикана. На этой фотографии тоже мальчишки с бритыми головами, потому что в военные и послевоенные годы только такая причёска спасала от вшей. У них тоже застиранные рубашки и хмурые лица с вечно голодными глазами. Но их детство пришлось на сороковые. И как бы ни любили их уцелевшие на фронте родители, как бы ни пытались скрасить суровое время единственной мандаринкой или шоколадной конфетой к празднику, их возможности были весьма ограничены. Но сейчас! Сегодня! Смотреть в те же затравленные детские лица просто невозможно!

Андрей Иванович ищет номер телефона в конце письма и тут же снимает трубку. На минуту задумывается, качает головой и лезет в записную книжку. Вот и как он должен поступить? Как депутат и общественник? Звонить в соответствующее ведомство, направлять депутатский запрос, искать деньги, требовать, ругаться, пробивать какое-то финансирование, в сотый раз выслушивать, что денег нет, что всем помочь невозможно, бюджеты не резиновые. Или проще взять и перевести им денег. А потом приехать в их город с шефским концертом. А лучше с двумя. Один для жителей города, чтобы как раз деньги и собрать. Второй для ребят. Певец Кигель для них, конечно, не кумир, им бы кого помоложе. Придут с недовольными лицами, из-под палки воспитателей, но послушают две песни, три и втянутся, к концу уже будут хлопать и подпевать. Уж он-то знает. Не в первый раз.

Ему приходится сделать три звонка. Директору детского дома, своему администратору и в мэрию того славного города, который трудно найти на карте. Последний – в профилактических целях. Чтобы ждали дорогого гостя. Концерт можно и без них организовать, но с ними эффективнее и быстрее.

Он едва успевает положить трубку, как дверь кабинета открывается и буквально врывается Лилия Ахундова. В откровенно театральном гриме, который только человек с плохим зрением мог бы назвать дневным макияжем, фиолетовом лохматом боа и в слезах. С размаху падает в кресло, обдав Кигеля волной тяжёлого парфюма:

– Андрюша, я больше не могу.

Он смотрит на неё спокойно и устало, раздумывая, догадается Марина принести чаю или нужно вызывать её селектором.

– Я просто не могу дальше существовать в этом статусе! Мне шестьдесят четыре, Андрей! Ну уже даже неприлично!

– Ты сейчас про своего… как ты там его зовёшь? Котика? Зайчика?

– Оленёнок! Я зову его Оленёнок, Андрей! И нет, я не про него. Я про звание!

– А… вот оно что. А я уж испугался, – усмехается Кигель и благосклонно кивает Марине, появившейся с подносом. – Так вы не расстаётесь? В прошлый раз ты заявляла, что тебе стыдно жить с молодым любовником, будучи всего лишь Заслуженной.

– Андрей, хватит ёрничать! Я пришла к тебе как к другу!

Слёзы уже не только в глазах, но и в голосе. Но Кигель знает Лильку сорок с лишним лет, на него её театральные эффекты давно не действуют.

– Лилька, не разводи сырость. Пей чай.

– С коньячком, я надеюсь?

– Естественно. Другого не держим. Я же сказал, будет тебе звание. На шестьдесят пять будет.

– Ты позвонил?

– Я лично поговорил. В бане. Все дела такого уровня решаются исключительно там. – Он улыбается, и совершенно непонятно, серьёзно говорит или шутит. – Но и ты не плошай. Пусть в маленьком, камерном зале, в том же «Мире», но концерт должен быть. Афишный! Если нужно, я помогу с организацией. И выступлю, конечно. И Лёнька выступит. Да всех наших соберём, старую гвардию. Потому что юбилей певицы Ахундовой – это её личные проблемы. А юбилейный концерт певицы Ахундовой – это событие, на которое нельзя не отреагировать. Особенно если документы на звание собраны, поданы и пролоббированы.

– Андрюшка, я тебя люблю!

– Даже не сомневаюсь, – хмыкает Кигель. – Только не целуй, я потом такое количество помады не отмою. А у меня концерт сегодня.

Когда за Лилей закрывается дверь, Андрей Иванович снова берётся за телефон. Позвонить одному важному человечку и напомнить про документы Ахундовой не помешает. А то затеряются в министерстве, сколько раз такое бывало. Припозднилась Лилька, конечно. В шестьдесят пять толку от этого звания? Разве что прибавка к пенсии и льготный проезд в метро. Вспомнилось, как они, Андрей, Лёнька и Марик, соревновались. Кто первым получит Заслуженного, кто Народного: сначала РСФСР, потом и СССР. Андрей Иванович до сих пор требовал, чтобы его объявляли в концертах Народным артистом СССР. Народным артистом несуществующей страны. «У меня отобрали страну, но не звание», – всегда говорил он.

***

Лилька с родителями въехала в дом напротив. Большой дом, новый, кирпичный. На его фоне их деревянный домик казался почти бараком. По слухам, в новом доме имелись центральное отопление и горячая вода прямо из крана. Глядя из окна, возле которого он спал, на светящиеся окна и тюлевые занавески большого дома, Андрей иногда думал, как хорошо было бы тоже переехать туда. Не топить каждый день печку, не таскать воду и дрова, не вставать утром, трясясь от холода, потому что за ночь их буржуйка остывала, а тонкие деревянные стены совсем не держали тепло. Да и чтобы попросторнее было, им бы хоть ещё одну комнату. У Борьки девушка появилась, мать говорит, если женится да родят, не протолкнёмся. Вовка в очереди на отдельную комнату, от завода, но сколько та очередь продлится? Андрей не столько за себя переживал. У него что? Козырное место у окошка, самый удобный топчан. Братья спали один на раскладушке, другой вообще на полу. Андрею хотелось для матери лучших условий. Чтоб не таскала выварки с бельём, чтоб не ютилась в уголке со своей швейной машинкой.

Так вот, Лилька въехала в большой дом. Андрей возвращался со спортивной секции, теперь он, помимо хора, ходил ещё и на бокс. А почему нет? Хор три раза в неделю, два дня свободны. Шагая через родной двор, и внимания бы не обратил на мелюзгу с большим бантом и голыми расцарапанными коленками. Если бы мелюзга не ревела. Она сидела на лавочке, поставив ранец на землю, и рыдала, громко шмыгая носом, уже икая от слёз.

– Чего случилось?

Всхлипывания.

Андрей уселся рядом:

– Кто-то умер?

Девчонка подняла на него испуганные глаза:

– Нет.

– А чего ревём? Если никто не умер, реветь решительно не о чем.

В книжках про пионеров в таких случаях полагалось дать малышу конфету. Но лишней конфеты у Андрея не было. Да и не лишней тоже.

– Двойку получила, что ли?

Девчонка всхлипнула и кивнула:

– Я домашнее задание не сделала. У нас свет выключали вчера! И я не сделала…

Андрей хмыкнул. Свет выключали – вот проблема. А свечки на что? Когда они в эвакуации жили, проще было сказать, когда тот свет включали. По воскресеньям и большим праздникам и только в местном клубе. Сразу видно, мелочь жизни не нюхала. Но сказал он совсем другое:

– Всё равно плакать нельзя. Вот посмотри – я же не плачу.

И он размотал тряпку, которой был обёрнут его правый кулак. Девчонка только теперь обратила на него внимание.

– Это что? – поразилась она.

– Это бокс. Спорт такой. У нас был спарринг. Учебный бой. Ну и я перестарался немножко.

– Больно? – Девчонка осторожно потрогала его руку выше сбитых костяшек.

– Больно, – спокойно кивнул Андрей. – Но я же не плачу. Вот и ты не реви. Подумаешь, двойка. Сегодня двойка, завтра пятёрка. Мама тебя заругает, что ли?

– Нет. Мама работает много, ей некогда мои уроки проверять.

– Так тем более. Хочешь, я тебе помогу? Что у тебя там? Математика? Русский?

Так и подружились. Ну как, подружились. Андрей вдруг решил, что должен опекать это юное недоразумение с косичками. А Лилька и правда была недоразумением. Расстраивалась по любым пустякам: то двойка, то лента для банта потерялась, то промокашка испортилась, а другой нет. У Андрея всегда находились лишняя промокашка и час свободного времени, чтобы посидеть с мелочью над её уроками. Лильке решительно не давалась математика, и он взялся помогать. Потом, чтобы не болталась после уроков без дела, отвёл её в Дом пионеров. В хор брали только мальчиков, но Лильку он пристроил в кружок народного творчества. Сначала она научилась «Русский танец» отплясывать, а потом и запела неожиданно. Так они вместе и ходили, он запевать в хоре про «перелётных птиц», она плясать вприсядку и петь про «бараночки». А одному шутнику из дворовых ребят, пошутившему про жениха и невесту, он в зубы дал. Зря, что ли, боксом занимался.

***

Бокс стал его главным увлечением, когда с хором пришлось завязать. Андрей пел до последнего, но в шестнадцать голос перестал его слушаться окончательно, а прорывающийся то и дело то ли бас, то ли баритон стал всерьёз раздражать Сергея Сергеевича.

– Андрей, я очень тебя ценю, но дальше так продолжаться не может. Ты басишь. Даже если у тебя быстро пройдёт ломка, бас или баритон, во что ты там превратишься, в детском хоре не нужен.

Андрей стоял перед своим наставником и чуть не плакал. Пожалуй, первый раз в жизни, если брать сознательный возраст. Сергей Сергеевич был абсолютно прав. Андрей и сам чувствовал себя неуютно, взрослым дядькой среди поющих малышей. Но разучивание новых песен, репетиции, выездные концерты в Домах культуры, школах и подмосковных санаториях давно стали смыслом его жизни. Андрей быстро учил с листа, запоминал стихи за два-три прогона, не боялся сцены и зрителей, и Сергей Сергеевич тоже грустил, понимая, что звонкий мальчишеский голосок найти не сложно, а вот где найти готового артиста, коим был Кигель?

– Подожди годик. Посвяти время учёбе, закончи как следует школу. И если голос к тому времени оформится, подумай насчёт вокального образования.

Сергей Сергеевич открыл окошко и закурил, усевшись на подоконник. В репетиционном зале было пусто и гулко. Бывшая зала в бывшем доме какого-то бывшего генерала. Мозаичный пол, знакомый Андрею до последнего камушка. Огромные окна и огромные тополя. Другие ребята из хора часто с тоской смотрели в эти окна во время репетиций, ожидая момента, когда можно сорваться на улицу, гулять, играть в пристеночек, просто валять дурака. Для них хор был интересным, но рядовым занятием. «Лишь бы на улице не болтались», – говорили родители. Для Андрея хор значил гораздо больше. Внимание публики. Ощущение важности того, что ты делаешь. Ты несёшь людям прекрасную советскую песню. Которая строить и жить помогает.

– Вокального образования?

– Ну да. Ты куда поступать-то думаешь?

Андрей не то чтобы думал. Когда он заканчивал восьмой класс, дома возник вопрос, продолжать ли учёбу. Вовка сказал, нечего штаны протирать, пусть идёт рабочую специальность получает. Боря и мама возмутились. Андрей учился не просто хорошо, а отлично. Почему бы не закончить десять классов и не поступить в институт? Но какой именно институт, дома пока не обсуждалось. Может быть, геологоразведочный, который окончил старший брат? Он теперь часто работал в экспедициях на Урале и получал очень хорошую зарплату. Романтика экспедиций, которую Боря подробно описывал в письмах, Андрея не слишком впечатляла. Но впечатляла пачка рублей, вытащенных Борей из кармана и положенных перед матерью на стол после очередной поездки.

– А куда поступают, чтобы петь?

– Смотря что. Чтобы петь в опере, поступают в Консерваторию. Если в оперетте, то в ГИТИС, на отделение музыкальной комедии.

– Я хочу петь песни! – возмутился Андрей. – Какая оперетта? В которой визжат и юбками трясут?

Сергей Сергеевич усмехнулся, очевидно вспоминая их недавний культпоход в театр. Сводил мальчишек, называется. Решил приучать к искусству. Потом неделю только и было разговоров, что Пепита вопила как резаная и юбки перед моряками задирала. И вообще, что за пение такое? Половину слов не понять.

– Чтобы петь песни, всё равно нужно получить классическое образование, – наставительно сказал Сергей Сергеевич, а сам подумал про Утёсова, его любимого певца, учившегося то ли в одесских дворах, то ли в бродячем цирке. – Попробуй поступить в Институт имени Гнесиных.

Домой в тот день Андрей пришёл совершенно разбитый. Долго сидел во дворе, ковыряя песок прохудившимся ботинком. Надо бы сказать матери, что нужны новые ботинки, но момент неподходящий. У Вовки на заводе подошла очередь на холодильник, и весь семейный бюджет ушёл на приобретение урчащего и фырчащего гиганта, очень мешающего спать по ночам, зато сохраняющего продукты чуть ли не неделю. Мать нарадоваться не могла, хотя класть на хромированные полки было нечего. Разве что кастрюлю с супом туда торжественно водрузили. Когда уже будет хватать денег на всё? И не придётся выбирать между ботинками и холодильником? Да и просто противно, что нужно просить. Андрею хотелось зарабатывать самому. Прошлым летом он ездил в колхоз, заработал приличную сумму, которую отдал матери до копейки. Этим летом тоже поедет, всё равно больше нечего делать. И купит себе ботинки. Только бы старые раньше не развалились.

Андрей порылся в карманах, достал пачку папирос и спички. Курить он начал недавно. На Вовку насмотрелся. Хотелось быть таким же взрослым, как брат. Папиросы тоже у него таскал, по одной, чтобы не так заметно было. Складывал их в одну и ту же, уже изрядно помятую пачку. Без пачки папиросы смотрелись жалко, и взрослым он себе уже не казался. Андрей закурил. Ну ничего, годик ещё поучится, больше времени уделит боксу. Может быть, удастся КМС получить? Он бы давно получил, если бы не хор. Тренер говорил, у него есть способности. Андрей только плечами пожимал. Он считал, что если что-то делаешь, то надо делать хорошо. А способности там, таланты – это всё глупости, которые бездельники придумали, чтобы отсутствием таланта безделье своё оправдывать.

– Андрей? Ты чего тут болтаешься?

Не узнать голос брата было сложно. Кинуть сигарету под ноги? Поздно, заметит. Андрей просто спрятал её в кулак, стараясь держать пальцы максимально широко, чтобы не обжечься.

– Сижу. Уже хотел домой идти.

У Вовки смена заканчивалась в четыре часа дня, и обычно он после работы ещё гулял с девушкой. Они ходили в кино или просто в парк. Но сегодня, видимо, свидание отменилось.

Вовка сел на скамейку рядом:

– Проблемы?

Андрей помотал головой. Какие у него проблемы? Ну голос ломается, ну из хора попёрли. Стыдно на такое жаловаться брату-фронтовику, отпахавшему только что рабочую смену.

– Что не жалуешься – молодец. Ты мужик. Есть проблемы – решай. Но знаешь, чего тебе не хватает?

Андрей поднял глаза, надеясь, что разговор не затянется – папироса неумолимо тлела в кулаке.

– Чего?

– Смелости!

Вовка неожиданно положил свою руку на руку Андрея и крепко сжал. Андрей едва сдержался, чтобы не вскрикнуть. Тлеющий окурок впился в ладонь.

– Хочешь курить? Кури открыто! Что ты тихушничаешь? И папиросы у меня не таскай. Свои купи.

Вовка резко встал и пошёл в дом. Андрей втянул воздух сквозь зубы, потёр обожжённую ладонь о штаны. Стало ещё хуже, ну и пусть. А может, ну их, эти десять классов? Можно уйти из школы прямо сейчас и устроиться на завод учеником. А отработав год на заводе, и в институт поступить легче.

***

Покончив с административными делами, хотя это и громко сказано – административные дела не заканчиваются никогда, Андрей Иванович начинает подготовку к концерту. Рядовое выступление, благотворительный концерт, слепые и слабовидящие дети и в зале, и на сцене. Его попросили принять участие как-то внезапно, за три дня до концерта. Обычно такие вещи согласовываются заранее, иногда за несколько месяцев, особенно с артистами его уровня. Организаторам очень повезло, что он оказался в Москве и относительно свободен. Конечно, сейчас он не гастролирует так активно, как в юности. И всё же в каждый месяц у него с десяток поездок.

Номер репетировали один раз. Ему предложили спеть «Вечную любовь» с незрячей девочкой-подростком. Кигель вначале возмутился. Песня, безусловно, красивая, но с ребёнком? Про любовь? А потом посмотрел, как решил номер режиссёр: на фоне звёздного неба, смотря не друг на друга, а в Вечность, – и согласился. Получилось не столько про любовь мужчины к женщине, сколько про поиск любви в безумном мире. Андрей Иванович вздыхает и идёт в дальнюю комнату, к шкафу с концертной одеждой. У него, в отличие от того же Лёньки с его легендарной Ленусей, нет костюмера, мамки и няньки в одном лице. У него даже бэк-вокала нет. Он артист старой закалки и считает, что свита ему не к чему. Достаточно одного аккомпаниатора, который может сыграть на фортепиано что угодно, подобрав мелодию за считаные секунды. А девки в коротких юбках на заднем фоне только отвлекают зрителя от главного – от Песни! Именно так, с большой буквы.

Андрей Иванович открывает шкаф и придирчиво осматривает костюмы. Девочка будет в белом вечернем платье. Значит, нужен смокинг и галстук-бабочка. И белая рубашка. Все концертные вещи висят в кофрах, уже выглаженные в ближайшей химчистке. Ему остаётся только достать нужный кофр и кинуть на спинку кресла, чтобы не забыть. И туфли, конечно. Но тут особенно выбирать не из чего, в шкафу стоят три пары чёрных лаковых и одни белые. Тоже лаковые. Бабочку можно красную. Переоденется он уже в гримёрке концертного зала – в машине брюки неизбежно помнутся. И там же наложит грим. С этим он тоже сам справляется – невелика наука: тональным кремом убрать возрастные пятна, карандашом прочертить брови, чуть поярче сделать губы, чтобы с дальних рядов лицо не казалось бесформенным пятном. Впрочем, для сегодняшнего концерта это не так важно, но Кигель с детства помнил слова Сергея Сергеевича, что нет «рядовых» выступлений. Каждый концерт, пусть он в сельском Доме культуры, должен быть для тебя так же важен, как тот, незабываемый, перед Сталиным в Большом театре.

Поэтому, покончив с выбором одежды, Андрей Иванович приступает к распевке. Он всегда поёт «живьём». Не просто презирает фонограмму, но и активно ратует за то, чтобы её запретить. И искренне не понимает, почему коллеги его не поддерживают. Тот же Лёнька Волк всерьёз на него обиделся, когда Кигель публично заявил, что фонограмма – это узаконенное мошенничество.

– Ну это невозможно – петь живым звуком два-три часа в нашем возрасте! – горячился Лёнька в их общей гримёрке на одном из сборных концертов. – Мы своё честно отпахали и на БАМе, и в сельских клубах, как молодёжи и не снилось. Теперь можно и расслабиться, хоть немножко себя пожалеть.

– Ты себя всю жизнь жалеешь, – отрезал тогда Кигель. – Поэтому у тебя голос и садится через полчаса.

Андрей Иванович себя никогда не жалел, а голос тем более. Связки что? Те же мышцы, им тренировка нужна. Ему казалось, Лёнька больше капризничает со своими вечными ларингитами и несмыканиями. Марик тоже не без капризов. Но у него другая история: он почти всегда в хорошей певческой форме, но ему важен психологический настрой. Он два концерта в день эмоционально не тянет. Один Кигель тянет и два, и три, и даже четыре концерта в день, если надо. До сих пор. Потому что есть такое слово «надо».

Распевается он быстро: подышал, помычал, пропел гаммы – и порядок. Можно вызывать водителя и ехать. И, как всегда при мысли о скорой встрече со зрителем, настроение, и без того бодрое (плохого настроения он себе никогда и не позволял), поползло вверх. Всё же верную профессию он выбрал. Единственно верную.

***

А мог бы стать геологом. Или фрезеровщиком на худой конец. Школу он всё-таки закончил, десятилетку. Мать настояла. И, получив аттестат зрелости, положил его перед Аидой Осиповной на стол, накрытый старенькой, но всё ещё нарядной кружевной скатертью.

– И что дальше, сын? – спокойно спросила она, глядя на ровный столбик пятёрок. – Куда дальше?

– Не знаю. – Андрей мотнул головой. – Я хочу быть артистом, мам. Хочу петь со сцены песни, как Утёсов. Но, наверное…

– Но, наверное, надо получить нормальную профессию, – продолжил за него Борис, входя в комнату.

Он давно уже жил отдельно, женился, но мать навещал часто. Входил всегда без стука, и Андрей не ожидал, что брат появится в самый неподходящий момент. Второй брат, Вовка, сидел у окна и сосредоточенно что-то паял в радиоприёмнике. Который вроде и не ломался, но Вовка говорил, что если его «модернизировать», то тот станет принимать короткие волны. Зачем эти короткие волны нужны, Андрей не знал. Но тихо радовался, что хотя бы Вовка не лезет в столь серьёзный разговор.

– Нормальную – это как у тебя? – вскинулся Андрей.

– Не обязательно. Можно рабочую специальность. Но чтобы кусок хлеба ты себе мог заработать. Что это за профессия такая – песни петь? И потом, ты знаешь, какой конкурс в эту твою Гнесинку?

– Знаю. Пять человек на место.

– Вот. А если ты не поступишь? Будешь год болтаться без дела? Или два? А потом армия. Есть в твоей Гнесинке военная кафедра? Не валяй дурака, Андрей. Иди на завод учеником – и деньги будешь получать, и профессию.

– Борис, – негромко начала мать.

– А что Борис? Я разве неправду говорю? Ты считаешь, что песни петь – это работа? Вовка, ну хоть ты скажи! И с чего ты, Андрей, решил, что станешь Утёсовым? Утёсов уже есть. Сколько стране нужно таких вот певцов-бездельников? Одного, я думаю, вполне достаточно.

– Я попробую поступить, а если не получится, пойду на завод, – сказал Андрей, разглаживая складки на скатерти. – Год отработаю, ещё раз попробую поступить. Не волнуйся, сидеть у вас на шее я не стану.

– Если поступишь, то станешь, – хмыкнул Борис. – Или ты надеешься на стипендию прожить?

– Борис, ты пять лет учился и жил на стипендию, – спокойно заметила мать.

– На повышенную стипендию! – взвился тот. – И я подрабатывал каждую свободную минуту!