Страница 3 из 5
– С чего ты решил, что Андрей не будет подрабатывать?
– Кем? Клоуном в цирке?
– Борис!
– Так, всё! – это уже не выдержал Андрей. – Я понял, мам! Не надо. Я всё понял. Я пойду на завод.
– Там тоже есть самодеятельность. Если уж так приспичило петь песенки, – припечатал Боря.
Андрей вспыхнул, но больше ничего не сказал. Не выбежал, как это часто бывает в фильмах, из комнаты, хлопнув дверью. Спокойно кивнул, встал и вышел из комнаты. Погода стояла отличная, солнечная, но не жаркая. Он с удовольствием прогулялся до трамвайной остановки, дождался нужного трамвая и отправился на завод «ЗИЛ», куда всегда требовались ученики. Разведывать обстановку.
***
«Я не прошу судьбу иную,
Мне ни на что не променять
Ту заводскую проходную,
Что в люди вывела меня».
Эту песню Андрей Иванович очень часто пел в концертах, народ её любил, подпевали чуть ли не всем залом. Но сам Кигель, при всей искренности исполнения, никак не мог сказать, что его в люди вывела заводская проходная.
С заводом не сложилось как-то сразу. Он пришёл с твёрдым намерением получить рабочую специальность. Не просто отработать год ради льгот при поступлении в институт – Андрей на тот момент не очень понимал, будет ли вообще куда-то поступать. Ему хотелось быть полезным и семье (всё лишняя копеечка, и дармоедом никто не назовёт), и стране, радостно вступившей в очередную пятилетку, которую нужно было выполнить за четыре года. Но первый же рабочий день его жестоко разочаровал. Никто не рвался быстрее занять место у станка в погоне за трудовыми рекордами, а мастер, которого определили Андрею в наставники, не спешил ничего объяснять.
– Стой вот тут и не крутись под ногами, руки никуда не суй, инвалиды родине не нужны, – проворчал он. – Смотри покамест.
«Покамест» продлилось час, по истечении которого все дружно отправились на перекур. Андрей, хоть и немного стеснялся, закурил вместе со всеми, что вызвало одобрение бригады. Разговорились. Мужики начали расспрашивать, как Андрей попал на завод, сильно удивились, что по собственному желанию.
– Фора для института нужна, что ли? – усмехнулся один. – Экзамены завалил?
– Нет. Я ещё не поступал. Только собирался, но передумал. Рабочую специальность получить хочу.
– Зачем? – мрачно спросил мастер. – Сынок, у тебя на лице написано, что не твоё это. Знаешь, сколько вас таких, с комсомольским задором и горящими глазами, я перевидал? Через год спиваются. Сюда надо идти либо за рабочей ставкой, либо за блатом для поступления, либо от безысходности. Но уж точно не родине помогать. И сдаётся мне, не много родине от тебя тут пользы будет.
– Почему? – вспыхнул Андрей. – Вы же мне ничего не показали ещё! Научите! Или пустите за станок, я покажу, что умею.
Труд-то в школе у всех был, и с какой стороны к фрезеровочному станку подходить Андрей знал.
– Морда у тебя интеллигентная потому что, – вздохнул мастер. – Ладно, вот тебе пять рублей. Давай дуй.
– Куда? – не понял Андрей.
– В магазин, куда ещё. Возьмёшь бутылку водки и плавленый сырок.
– Меня ж через проходную не пустят.
– Пустят, – хмыкнул мастер. – Там сегодня Михалыч сидит, он через полчаса сам за чекушкой пойдёт. С сырком.
Словом, представления Андрея о трудовом подвиге и рвении рабочего класса к выполнению плана пятилетки оказались несколько преувеличенными. За бутылкой он сходил, а после обеда и ещё за одной. До станков дело так и не дошло. Ему, как молодому, налили всего четверть стакана. С кусочком плавленого сырка, да на июньской жаре Андрею хватило. Как вернулся домой, он не помнил. Помнил, что очень болела голова, когда мама кричала, а он никак не мог продрать глаза и посмотреть, на кого она кричит. Вроде не на него, потому что явно звучали имена братьев. Потом он окончательно уснул, а проснулся уже на следующий день. Солнце освещало всю комнату, значит, он катастрофически проспал. Андрей подскочил, глянул на часы и похолодел. Был полдень. Смена на заводе не то что давно началась, она уже близилась к концу.
Он заметался по комнате, не зная, что делать, но в этот момент на пороге появилась мать.
– Проснулся? – усмехнулась она. – Ну теперь лезь в кладовку, доставай банку огурцов. Нацеди себе рассола в чашку, а я картошки сварю к огурцам, чтоб добро не пропадало.
– Мам, ты почему меня не разбудила? – практически завопил Андрей, не слушая про огурцы.
– А куда торопиться? Приёмная комиссия до пяти работает. Сейчас поешь, умоешься, почистишь зубы и отправишься в свою Гнесинку подавать документы. Хватит нам в семье рабочего класса.
Спорить с матерью Андрей не посмел. Да не очень-то и хотелось.
***
Стоило машине Кигеля подъехать к концертному залу, и настроение у Андрея Ивановича стало и вовсе замечательным. Что бы он делал без сцены? А сколько раз порывался уйти. Не потому, что тяжело, не из-за проблем с голосом. Ему не тяжело, и с голосом никаких проблем он не ощущал в отличие от коллег, постоянно на что-нибудь жалующихся. Просто посещали иногда мысли, что надо дать дорогу молодым, что он мог бы больше времени уделять внукам, бизнесу, общественной деятельности, наконец, чаще путешествовать с женой. Они практически нигде не были вместе, кроме как на его гастролях. С гастролями – да, полмира объездили, но он видел только концертные залы, где выступал, а она – гостиничные номера, которые пыталась хоть как-то обжить к его возвращению. Кигель перед каждым юбилеем обещал себе, что закончит карьеру. Отклонял приглашения в течение двух-трёх недель после праздника. А потом обязательно находилось предложение, от которого нельзя отказаться – круглая дата со дня основания легендарного завода или вывода советских войск откуда-нибудь, благотворительный вечер в пользу детей, инвалидов или ветеранов, День города, строителя, медика и кого-нибудь ещё. И Андрей Иванович соглашался, потому что не согласиться было нельзя. И втягивался в привычную концертно-гастрольную кутерьму и чувствовал себя живым и счастливым. В отличие от тех нескольких недель, когда он якобы должен был наслаждаться покоем.
– Андрей Иванович, здравствуйте!
– Ой, а можно с вами сфотографироваться?
– Андрей Иванович, вам вот сюда, ваша гримёрная. Давайте я вас провожу.
– О, Андрей! Сто лет не виделись! Как ты сам?
Пока дойдёшь от машины до гримёрки, сто раз остановишься. В фойе его ловит стайка детей с телефонами, в одинаковых матросских костюмчиках: какой-то детский коллектив. Кигелю не жалко, он всегда старается уделить пару минут любителям селфи. Но на этот раз он задерживается дольше обычного, позирует не только для группового фото, но и со всеми желающими по отдельности – у большинства детей чёрные очки и белые трости. Что, впрочем, не мешает им висеть на нём со всех сторон и требовать, чтобы шебутная рыжеволосая тётушка, явно их руководитель, быстрее «фоткала».
– Я прошу прощения, Андрей Иванович, у вас одна гримёрка на двоих. Очень много участников, зал маленький.
Администратор тараторит, волнуется. Видимо, не часто ей приходится работать с артистами первого эшелона. Кигель морщится, но не от необходимости делить гримёрку, а от лишней суеты. Подумаешь, одна на двоих. С умывальником и туалетом, зеркалами, вешалками и подсветкой. С мягкими креслами и накрытыми столиками, без которых теперь не обходится ни одно выступление. На сборных концертах всем по умолчанию ставят минералку и кофе, колбасные нарезки и фрукты в вазочках. Как будто они сюда жрать пришли. Бедные администраторы привыкли к звёздным капризам, к райдерам. Даже слово это Кигеля раздражает. Ишь ты, взяли моду. И чем мельче «звезда», тем длиннее райдер. Они вот в прежние времена, где-нибудь на БАМе в палатках переодевались, а гримировались вообще вслепую. Грим потом смывали вместе с потом водой из Ангары. Там же и рубашку концертную стирали, одну-единственную. А сейчас… Эх…
– Но, мне кажется, Леонид Витальевич уже переоделся, он в самом начале выступает, – продолжает тараторить администратор.
– Кто? Лёнька, что ли? У нас с Волком гримёрка? Ну и чудесно. Мне сюда? Всё, я понял. Спасибо.
Девушка понимает намёк и исчезает. Андрей Иванович без стука толкает дверь и усмехается: Лёнька сидит за гримировальным столиком без штанов, чтобы не помять раньше времени, зато в рубашке и бабочке и что-то жуёт.
– Ты опять жрёшь, что ли? – протягивает руку и крепко сжимает мягкую кисть Волка.
– Здравствуй, Андрей. Да только с самолёта, ты понимаешь. Из Америки прилетел. Там три концерта, успех бешеный. Но ни поспать, ни поесть сегодня не успел. Глаза вообще не открываются, голос не звучит. Ну семь часов перелёт…
– За семь часов ни разу не покормили? На международном-то рейсе? Или ты опять на бизнес-классе сэкономил?
Лёнька удивлённо моргает, не знает, что сказать, и Андрей Иванович мысленно укоряет себя за колкость. Сколько раз обещал себе не задевать «младшенького». Разница в возрасте у них небольшая, у всех троих. Но как-то так повелось, что Лёнька – «младшенький», которого надо опекать. Собственно, он и Марата опекал, как мог. Особенно раньше, в советские времена. Это теперь они все трое легенды, Народные, обеспеченные. Что не мешает Лёньке жрать всё, что не приколочено.
– Марика не забыл поздравить? – ровным тоном интересуется Кигель, пристраивая кофр с костюмом на вешалку и начиная переодеваться. – Я к нему вечером заеду. Он не отмечает, но надо его как-то поддержать. Совсем он расклеился. Может, со мной?
Лёнька колеблется минуту, видимо соображая, какие у него планы.
– Девки твои подождут один вечер, – хмыкает Кигель. – Ну или с собой возьми для компании.
– Какие девки? – оскорбляется Волк. – Вечером мне к одному уважаемому человеку надо заехать, тоже день рождения, но там буквально пару песен спеть, отметиться, и я свободен.
– Ну вот и отлично. Вместе посидим, выпьем. Тебе на сцену не пора? Штаны надеть не забудь только.
Андрей Иванович с олимпийским спокойствием наблюдает, как уважаемый Леонид Витальевич, такая же легенда, между прочим, как и он, спешно надевает брюки, дожёвывая бутерброд, поправляет бабочку, впихивается в пиджак и вылетает из гримёрки. Да уж… Лёнька всегда был со странностями. Ну и как такого не опекать? Особенно трогательной казалась его привычка постоянно жевать. Родом из голодного детства, между прочим. И не менее голодной юности. И тут Андрей его отлично понимал. Его собственная юность тоже была не особо сытой.
***
Андрей поступил с первого раза. Во что потом, когда пришло время давать интервью и делиться воспоминаниями о молодости в гримёрках, никто не верил. Без блата, без гениальности Марика или абсолютного слуха Лёньки? Без начального музыкального образования, не считая хора? Просто захотел и поступил, подав документы в последний день? Позже Андрей и сам не понимал, как у него получилось. Наверное, очень хотел. А когда он чего-то хочет, препятствиям лучше уйти с дороги – он их проломит собственным лбом, если потребуется.
Аида Осиповна, узнав о том, что Андрея приняли, почему-то заплакала. Он решил, что из-за денег.
– Мам, я буду подрабатывать, – затараторил он, видя, как мать прижимает руки к лицу, и уже раскаиваясь, что затеял эту историю с поступлением. – Я говорил с ребятами, мне сказали, уже после первого курса на гастроли отправляют, в агитбригады. А осенью в колхоз поеду, на картошку. Там тоже платят немножко. И стипендию буду получать. Мам, ну ты чего? Ну хочешь, я заберу документы?
Аида Осиповна замотала головой, отняла руки от лица, вытерла глаза краем фартука:
– Даже не вздумай! Учись как следует, может, хоть один счастливым человеком станет.
– А чего ты плачешь?
– Я плачу, что ходить тебе на занятия не в чем. Хуже всех будешь, оборванцем.
Андрей так растерялся, что даже не нашёл что ответить. Он и не думал в этом ключе. Привык уже как-то за братьями донашивать. Привык, что мать на своей дореволюционной машинке всё время что-то перешивает, переделывает. Не голый ходит, и ладно.
И напрасно он её убеждал, что ему всё равно, что первый год как-нибудь, а потом заработает. Мать была неумолима: если уж сын выбился в люди, то и выглядеть должен по-человечески. К началу учебного года где-то достала материал в рубчик и сшила ему костюм. А рубашек целых две получилось, и тоже из нового материала. И неважно, что «в люди» Андрей выбился много позже, а пока был просто одним из двух десятков ребят и девчат, с чего-то решивших, что родине важнее их пение, чем их трудовые руки. Так им преподаватель на первом занятии и сказал. Мол, сильно не обольщайтесь, столько певцов стране не нужно, все диплом не получат, к выпуску хорошо если половина останется. Андрей твёрдо решил, что он-то останется. Но реальность оказалось иной.
В сентябре поехали на картошку, и Андрея сразу выбрали командиром бригады. Ну как выбрали, он сам вызвался, и все согласились. Первокурсники толком друг друга не знали, знакомились по дороге в подмосковный колхоз.
– Говорят, в бараках будем жить, – сокрушался парень в квадратных очках. – Удобства на улице наверняка. Целый день в грязи, а вечером и помыться негде. А у меня руки.
– Руки? – удивился Андрей.
Он бы ещё понял «у меня голос». Тут половина переживала за бесценные связки, за горло, которое можно простудить на сентябрьском ветру. Андрей к подобным разговорам относился с лёгким презрением. Что ему будет, голосу? Он или есть, или нет. А если нет, то хоть всеми шарфами обмотайся и в бункере запрись, он не появится.
– Ну да, я пианист. И композитор. Музыку сочиняю. Меня Алик зовут, кстати. Алик Зильман.
– Андрей Кигель, – усмехнулся Андрей и протянул ладонь. – А как ты на вокальном отделении-то оказался?
– На композиторское провалился, а сюда взяли. Я и пою немножко.
– А крестиком не вышиваешь? Ладно, давай ко мне в бригаду, многостаночник. Придумаем, как твои руки беречь.
Руки пианиста – это совсем другое дело, подумал тогда Андрей, это тебе не голос, их и правда перетрудить можно. Пианистам лучше лопатой особо не махать. К людям, владевшим музыкальными инструментами, Андрей относился со священным трепетом. Сам-то он мог разве что на ложках сыграть.
Жить им пришлось даже не в бараках, а в палатках, разбитых в чистом поле. Удобства за палаткой, куда дойдёшь. Ночи уже были холодными, и Андрей, посмотрев, как трясётся Алик в своём спальнике, пошёл к председателю колхоза – выбивать лишнее одеяло. Норму по картошке Андрей выполнял за него, но Алик тоже без дела не сидел – к возвращению работяг готовил обед и ужин из общих продуктов. И пока в соседних бригадах голодные и уставшие парни приплясывали у костра, изнемогая от ожидания и готовые грызть полусырую картошку прямо из чугунка, в бригаде Кигеля чинно рассаживались и с аппетитом уплетали стряпню Алика. Кто-то попытался возмущаться, мол, все пашут, а этот в палатке весь день прохлаждается, но Андрей быстро успокоил недовольного: план выполняется, их бригада впереди всех, чего тебе надо? Ешь свой ужин и не возникай. Недовольный умолк, то ли аргументы бригадира подействовали, то ли его внушительные бицепсы – днём Андрей работал без майки, и боксёрское прошлое сильно отличало его от в большинстве своём тщедушной творческой интеллигенции, с трудом поднимавшей лопаты.
– Зачем ты этого очкарика опекаешь? – спросил его председатель колхоза, выдавая лишнее одеяло. – Впрягся за него. Нет, если хочешь – дело твоё. Просто интересно.
Андрей только плечами пожал. Он сам себе ответить бы не смог. Инстинкт у него просыпался – опекать того, кто слабее. Почему-то сразу о Лильке вспомнил, и вечером, после смены, когда ребята уже отползали спать, он в отблесках догорающего костра писал ей письмо о колхозной романтике, смешном Алике и осточертевшей картошке на завтрак, обед и ужин.
***
Учёба давалась легко, но большого удовольствия не приносила. Нет, Андрей с одинаковым интересом шёл и на занятия по научному коммунизму, и на вокал. К многочисленным теоретическим предметам, никак с творчеством не связанным, от которых буквально выли его сокурсники, он относился спокойно: если нужно учить историю съездов КПСС, он выучит, не вопрос. Проблема была в том, что и вокалом он занимался без какого-то внутреннего подъёма. Ставить голос ему не требовалось – он у него был правильно поставлен от природы. В чём, вероятно, и крылся секрет лёгкого поступления. Распевать по сорок минут вокализы было не сложно, но скучно. А сходив на отчётный концерт старшекурсников, он и вовсе приуныл: оперные арии и романсы звучали, конечно, красиво, но очень уж оторванно от жизни. Ну да, Чайковский, Глинка, Мусоргский. Воспевание природы, родной земли и вечных ценностей. Сидели в своих имениях, смотрели в окно, как крепостные горбатятся, и воспевали. Каким-то пыльным казался Андрею этот репертуар. Новое время требует новой формы – чёткой, короткой и понятной. То есть песни. В песне за три минуты можно целую жизнь рассказать, причём жизнь настоящую, а не какую-то там мифическую, из прошлого века. «Смело, товарищи, все по местам. В последний парад выступаем!» Вот где живые эмоции.
К концу полугодия Андрей даже начал задумываться, правильно ли он выбрал профессию. На кого он, собственно, учится? На академического певца, которым быть совсем не хочет. Может быть, стоило пойти в ГИТИС? Там учат артистов музыкальной комедии. Тоже не лучше. Кривляться в оперетте он точно не хочет. Да он бы и не поступил, играть Андрей не любил и не стремился. Чтобы не терять время попусту и чувствовать себя хоть немного полезным, Андрей старался занять себя общественной работой. Вскоре он уже отвечал за проведение субботников, возглавлял комсомольскую ячейку, стал членом студсовета. А перед первой сессией на том же студсовете объявили, что набирают желающих для работы на «ёлках». Председатель студсовета Толик Ветров явно смущался и мял в руках бумажку:
– Вы своим ребятам расскажите, может, найдутся желающие. Надо десять человек минимум. И денег немножко заработают, и с сессией легче будет. Не все преподаватели, конечно, навстречу идут, но многие. Я в позапрошлом году участвовал, так мне всё, кроме специальности, автоматом закрыли. Так что начните с отстающих, это для них шанс.
Все как-то странно захихикали. Андрей посмотрел на товарищей с недоумением и громко спросил со своего места:
– А что надо делать-то на этих ёлках? Деда Мороза играть, что ли?
Народ уже откровенно заржал.
Толя ещё больше смутился:
– Да ну какого Деда Мороза, Андрей? Мы же всё-таки не культпросвет. У нас ёлки для взрослой публики. Концерты в районных Домах культуры. Но проблема в том, что к ним с серьёзным репертуаром не пойдёшь. Им эстраду подавай, песенки всякие, куплеты, танцы. Танцы от нас, к счастью, не требуются, но песни петь придётся.
Так сказал, как будто что-то неприличное предлагал.
Андрей пожал плечами:
– Меня запиши.
– Да? – обрадовался Толя. – Пойдёшь? Вот молодец, выручил! У нас на потоке никто не хочет, вся надежда на вас, младшие курсы.
– И Алика Зильмана, – добавил Андрей. – Аккомпаниатором. Остальных спрошу. Наберём мы тебе бригаду.
И набрал. Десять человек, как и просили, включая себя и Алика. Никто не мог отказать Андрею. Даже приверженцы «высокого искусства», плохо сочетающегося с новогодними ёлками в Домах культуры, помнили, что за кого-то Кигель копал картошку в колхозе, кому-то помог через студсовет комнату в общежитии получить, за кого-то заступился на комсомольском собрании, когда речь зашла об отчислении за «аморальное поведение», заключавшееся в ночных экспедициях на женскую половину всё того же общежития. Каким-то волшебным образом оказалось, что Андрей за несколько месяцев, прошедших с начала семестра, умудрился поучаствовать в жизни чуть ли не каждого человека с их курса. И теперь поучаствовать в ёлках пришлось всем, к кому он подходил.
Руководителем их стихийной «культурной бригады» выбрали, разумеется, Андрея. Все подготовили по номеру, выбрав кто романс, кто популярные арии из опер. Когда стали утверждать репертуар, Андрей, прослушав третий подряд романс Чайковского, возмутился:
– Слушайте, мы концерты к Новому году готовим или гражданскую панихиду? Повеситься от тоски можно! Люди праздника хотят, а вы им романсы свои пихаете.
Ответом ему были недоумённые взгляды.
– А что нам теперь, танец маленьких лебедей плясать? Или клоунов изображать? Тогда не нас надо было привлекать, а эстрадно-цирковое, – заметил Денис, лирический тенор, которого Андрей как раз выгораживал после ночных походов к даме сердца.
– У меня времени нет что-то новое учить – сессия скоро! Я могу только романс, который мы на специальности учим, спеть!
А это Салтанат, самая красивая девушка на курсе. Ей Андрей помог очень банальным способом – разбил нос слишком навязчивому ухажёру. Совершенно случайно разбил, она даже не просила.
– Но ведь у нас будут живые концерты! Перед живым зрителем! Разве это не самый главный экзамен? – поразился Андрей. – Мы не для этого учимся?
– Нет, – спокойно возразил Денис. – Лично я учусь не для того, чтобы по Домам культуры петь. И, кстати, Галина Васильевна только недавно рассказывала про свою ученицу, которую на третьем курсе отчислили за увлечение эстрадой.
Андрей посмотрел на ребят как на сумасшедших. Историю про ученицу он тоже слышал, но воспринял как глупую страшилку. Пожал плечами и ни в чём переубеждать не стал. Не хотят? И не надо, пусть поют свою тягомотину. А он подготовит несколько хороших номеров. «Подмосковные вечера», например, они сейчас из каждого окна несутся. Конечно, не дело чужие песни перепевать, но свои-то где взять?
Первый концерт состоялся первого же января в Рузе. Добирались на автобусе, промёрзлом и тряском пазике. Хмурые, опухшие, не выспавшиеся после ночного застолья. Алик чуть не опоздал, прибежал, когда автобус уже собирался отъезжать без аккомпаниатора, к тому же он забыл дома перчатки и теперь грел руки под дублёнкой и жаловался, что не сможет нормально играть. Андрей отдал бы ему свои перчатки, если бы они у него были. Но он даже и не задумывался о существовании такого предмета одежды. Андрей думал, что они весело проведут время в дороге. Можно было бы что-нибудь спеть, например, заодно распеться. Обсудить предстоящий концерт. Его переполняло радостное возбуждение от предстоящего выхода на сцену. Он не пел перед зрителями со времён пионерского хора! Отчётные концерты в институте не в счёт. Но остальных ребят, похоже, переполняли похмелье и плохое настроение. Даже девочки, явно не пившие в Новый год ничего, крепче шампанского, грустно смотрели в заиндевевшие окна и повыше натягивали шарфы, боясь застудить горло. Ничего, думал Андрей, приедем на место, увидят сцену, и всё изменится.
