978-5-9965-3071-7
ISBN :Возрастное ограничение : 18
Дата обновления : 21.06.2024
День сорок первый. Мари красивая
Если бы в нашем мире проводили конкурс красоты среди жертв войны, она, без сомнения, победила бы. И никакие шрамы ее не портят!
Она рассказывает, что до войны ее семья была богатой. А мать была актрисой и яркой личностью. Мари говорит, что от нее ей достались смешливые ямочки на щеках и карие глаза. И как хороши ее гордая убитая осанка и кривые ключицы в тусклом свете настольного светильника, когда она переодевается.
Еще у нее есть красная помада из подпольной лавки в центре Большого города. И очень элегантные духи с лавандовым оттенком. А для меня, конечно же, летающая дрянь. Поэтому я здесь. С Мари всегда хорошо улетать. Душевно и тепло. И очень зажигательно. А я ей принесла зефир. Она заглатывает его своим красным, никогда полностью не закрывающимся ртом, и хохочет желтыми зубами. У нее мягкие кисти и бледная кожа.
Мне очень нравится Мари. Даже больше зефирного экстаза…
День сорок второй. Тревога
От голода и закончившегося зефира. Мне осталось протянуть дней пять на кофе и самокрутках.
Сижу в кабинете и стараюсь не думать больше о еде, медитативно поковыривая ногтем грязь на столешнице. Сверяюсь: талоны достанутся всем. И списки на следующую неделю верны.
У меня же в планах отдых за холмами. Заслуженный. С двухразовым питанием и лекторием по случаю партийных преобразований. Еще ходят слухи, что там отремонтировали бассейн. Но я совсем не люблю воду. Хотя это лучше, чем ничего. А что, я, наверное, вполне неплохо выгляжу в купальнике. Мне всего 38, и кроме желтых зубов и облупившихся ногтей, я очень даже ничего.
Смотрюсь иногда на работе в старое поцарапанное зеркало и вижу в отражении строгую, жестко потрепанную жизнью, но очень красивую женщину. Женщина. Лет десять назад в наших рабочих организациях окончательно стерли любые понятия о полах, отношениях и любви. Интересно, каково это, когда тебя любят? А каково, когда тебя со страстью обнимают и целуют, как это описывается в книгах и кино? Было ли это когда-то правдой?
И так хочется верить, что мои родители это испытали, а я стала плодом их любви. Или, может, любовь – это миф для конченных романтиков, которым точно не место в нашем мире? Я не знаю об этом наверняка. Но какая-то внутренняя человеческая жилка в моем сознании хочет в это верить. А верить в этом мире – такое же безумие, как быть романтиком.
Что ж, думаю, я уже достаточно безумна… Вплоть до голодных колик в своем животе…
День сорок третий. Столкновение. Разных миров
Ко мне в кабинет зашел Тим. Он рассказывает о поломке в цехах. И что испустила дух очень важная деталь в станке. Он опечален. Ему кажется, что это катастрофа века. А мне кажется, что это чушь. Машины ничего не чувствуют. Даже прах в чаше уже ничего не чувствует. Но Тима мне жалко. Его бригада теперь не получит хвалебную добавку к талонам. Но я больше ничего не могу с этим поделать.
Мой желудок так сильно сводит, что в тишине издает громкие булькающие звуки. Наверное, это слышит и Тим. Но он продолжает причитать насчет оборудования, закатывая глаза и призывая к небесам. А у меня только вертится в голове мысль, откуда у него такие запрещенные замашки.
В нашем мире все уповают только на логику и расчет. Эмоции – это слишком губительно и совершенно не перспективно. Если оглянуться вокруг и на одно мгновение, предположим, прочувствовать обстановку, то можно сразу живым отправиться в топку.
Гниль. Грязь. Болезни. Трупы. Сырость. Дождь. Просвета нет. Любви нет. Доверия нет. Жизни нет…
Поэтому я стараюсь не чувствовать. И не оглядываться… Тим все продолжает говорить. Ему плевать, есть ли я перед ним или нет и слушаю ли. Он все равно бы говорил. Поток его мыслей и эмоций в какой-то момент иссякает, и он замолкает.
Только мой желудок продолжает булькать. И капать дождь за окном. Теперь Тим смотрит сквозь меня и направляется к выходу. Ему полегчало. Мне нет. Осталось еще четыре дня голодной тревоги…
День сорок четвертый
Незапланированный.
Сон.
Непрекращающийся.
Сон.
Сон. Которым, как оказалось, мне сложно управлять.
Сон – это удивление человеческого сознания, что оно не может приподнять свое тугое тело.
Сон истощенного ребенка внутри меня…
День сорок пятый. Сон
Такой окутавший и зудяще-тревожный. И совершенно бесполезный для поддержания оставшихся сил. Ведь зефирки и самокрутки закончились еще позавчера. Зато столь ценный технологический процесс в цехах идет полным ходом, ни на секунду не прерываясь из-за чудесно спасенных бурлящих животов рабочих.
Сон. Сидячий. Неудобный. И повелевающий не быть здесь.
Сон. Про детский смех и моего любимого полосатого мишку из тонкого фетра. Про ароматный печеный картофель, что готовила мне мать.
Сон. Про разбитую коленку и первый сломанный двухколесный велосипед. Про первые обиды. И первые объятия.
Сон. Он возвращает к опыту человеческих взаимоотношений, с которыми невозможно соприкоснуться в нашем новом бесперспективном мире.
Сон. Как иллюзия счастливой, наполненной жизни.
Сон. Лицо Анатолия. И его заразительный смех, который я никогда не услышу.
Сон. Крупные ладони отца. Теплые и заботливые. И опять ароматные клубни с укропом и имбирем.
Сон. Пищевые механизмы моего ослабленного организма беспокойно сворачиваются.
Сон. Теперь я падаю. Так легко и бессмысленно. Как пушинка, которая сорвалась с камня, подверженная переменчивым ветрам. Упорхнула. Покружилась. И продолжила падать.
В темноту и все охватывающий вакуум.
Сон. И сонное письмо. Самой себе про то, что пушинка становится темным сырым камнем. И теперь падает с весьма угрожающей скоростью… И разгоняется в геометрической прогрессии.
Сон. Удачное завершение так и не начавшегося дня. Да будет так!..
День сорок шестой. Обморок. И даже не смешно
Мои подчиненные погрузили меня на носилки, когда я без признаков жизни грохнулась посреди цеха. Гул станков и резчиков не сразу дал остановиться и понять, что к чему.
Я долго лежала и всматривалась в потолок. Когда-то там жили птицы, теперь там заколоченные балки.
Точнее, мне казалось, что я в сознании и всматриваюсь во что-то реальное и надежно существующее.
Прости, Мари, я не зайду к тебе сегодня на кисель.
Мой организм оказался куда слабее, чем я предполагала. Неделю на самокрутках и закончившимся зефире – наивная дура, ты думала, что протянешь!?..
Смешная. Смешливая девчонка. Спасающая мир и всех вокруг. Так не бывает.
Все действия, что мне казались сном падения, слишком реальны и угрожающе правдивы. И мне придется с этим смириться…
День сорок седьмой. Медосмотр
«Хронические заболевания? – Нет».
«Инфицированы ОГЗ? – Нет».
«Как давно общались с инфицированными? – Не последние пять лет».
«Есть родственники? – Нет».
«Погибли? – Да».
«Причина смерти? – ОГЗ».
«Как давно у вас такое состояние? – Три дня. Я ничего не ела».
Яркий прожектор слепит мне глаза. Я лежу на кушетке, и мне тщательно проминают все внутренние органы. Боятся пропустить первые признаки ОГЗ. Но я-то знаю, что причина моих недомоганий намного банальней.
Если не найдут ничего криминального, то завтра же досрочно отправят за Холмы. И даже выпишут усиленный режим восстановления. Наверное, это неплохо.
Вдруг у меня появится желание поехать в Большой город и продолжить искать ответы?.. Или мне начнет всерьез нравиться вода, и я буду посещать бассейн каждый день? А вдруг в лектории будет интересно? Или я с кем-нибудь познакомлюсь и проведу несколько вечеров за чашкой кофе или играя в шахматы?
Я лежу на кушетке и жду результатов анализов. Через полчаса все будет известно. Оглядываюсь: в медицинском пункте чище, чем у нас на производстве. Так и должно быть. Пол только зачем-то покрашен в красный. Но и этому есть объяснения. Просто год назад было произведено слишком много краски к великому Дню рождения Партии, а теперь и использовать некуда. Поэтому мы и красим скрипучие качели, хвалебные плакаты и медицинский пол.
А на стене передо мной висят старые часы, минутная стрелка которых бессовестно не хочет двигаться. Как же я узнаю, когда закончатся тридцать минут?!
И я, не моргая, смотрю на стрелку в надежде на ее движение, но увы. Она не двигается, и я тоже впадаю в сон.
«Анна, у вас все в порядке. Просто переутомление. Завтра же мы переводим вас в санаторий».
Это хорошее известие. Наверное, лучшее за последние пару-тройку лет.
А значит, завтра я сяду на поезд и отправлюсь набираться сил. Они мне очень понадобятся. Всем нам понадобятся…
День сорок восьмой. Музыкальные мысли
В детстве у нас был патефон. И много пластинок. Мама любила Луи Армстронга. А я Битлз. А еще мы по выходным весело напевали разные мелодии, когда готовили совместный ужин. Кто-то напевал, а кто-то отгадывал. За большее количество отгаданных мелодий полагался сладкий приз – тягучая ореховая паста – один из доступных десертов в те годы. Я ее даже на печеный картофель намазывала. Вот как сильно любила!
Сейчас в нашем мире есть синтетический зефир с разными вкусами и вяленые яблоки – самые неприхотливый фрукт в условиях нашей техногенной катастрофы.
Чувствуется, как за окном становится солнечнее и теплее. Мой поезд приближается к Холмам. В голове крутятся шипящие музыкальные пластинки, а мурлыкающий голос Леннона бьет мне в виски. Интересно, в Большом городе остались музыкальные проигрыватели? А пластинки? Или все уничтожил Комиссионный отряд по партийной чистоте мыслей? Наверняка. Просто. И безапелляционно.
Только что проехали станцию «Холмы». Следующая будет моя. В нашем мире теперь не важно, жива ли музыка на носителях, если она жива в нашей памяти. И сердце…
День сорок девятый. Жизнь
Я живу. Мое сердце бьется. Мои пальцы шевелятся. Мои глаза видят. В моем желудке тепло. Жизнь.
Когда в 15 лет я оказалась на улицах Большого города, я молилась о скорейшей смерти. Но она меня не забирала, я ей была неинтересна. Как-то на улице я заметила умирающую женщину. Она лежала без сознания. Она была больна. Я не раздумывая приблизилась к ней и стала ее обнимать. Я хотела заразиться от нее. Прошла неделя – ничего. Как так? Я ХОЧУ покрыться волдырями и начать задыхаться! Эй, помогите мне кто-нибудь!!! Я скиталась, искала ответы, но не заболевала. Для меня так и осталось загадкой, почему я особенная.
С тех пор прошло больше двух десятков лет, и теперь я главный бригадир рабочего восстановительного отдела. Я решаю, кому что есть и кого как хоронить. Я разрабатываю стандарты по переработке радиационных поствоенных материалов и претворяю в жизнь великие планы Партии. В моей жизни больше ничего другого давно нет. Нет Большого города. Нет музыки и книг. Нет прошлого. Зато есть расчеты и каждодневная работа. Тяжелая. Убивающая что-то внутри меня, но совершенно не трогающая мою физическую оболочку…
…Метания мыслей постепенно проходят. Я за Холмами. В санатории. В солнечной комнате без гнили. И впереди несколько недель. От этого тепло в желудке и улыбчиво на лице…
День пятидесятый. Наслаждение
Бассейн уже принимает первых посетителей. В лектории пока пусто. А за окном растет пшеница. Здесь так солнечно, что она созревает за половину сезона. Значит, в столовой будет свежий хлеб. И мне положена двойная порция. Как давно мне не было так вкусно!
За столом напротив сидит худощавый мужчина лет сорока в полосатом костюме и не сводит с меня глаз. Слегка улыбается. Едва уловимо. Но мне все равно неловко от этого и тяжело глотать. У моего настойчивого наблюдателя изящные кисти, выглядывающие из-под льняных рукавов, и нервные пальцы. Мне неприятно на них смотреть. Ему наоборот приятно пожирать меня взглядом. Видимо, отдыхающие в этих краях эмоционально активнее, чем на моей трудовой родине.
Я торопливо доедаю вкуснейший обед и выхожу из столовой. Возле санатория парк с вековыми дубами и облагороженными тропинками. С удобными лавочками. Сажусь. И слушаю ветер. Закрываю от наслаждения глаза. Вдруг чувствую чью-то руку на своем плече. И нервные пальцы.
Все книги на сайте предоставены для ознакомления и защищены авторским правом