– И что же ты, хочешь со мной ночевать?
– Я бы с таким красивым, как ты, всегда ночевала.
– Красивым, значит, – Аелия улыбнулся.
– И потоки у тебя невероятные. Так и смотрела бы на них.
Доротея всматривалась в нити Аелии, водя тонким длинным пальцем по его груди, пока не добралась до шеи. От её прикосновений по телу помчались стада мурашек.
– Вот так бы тебя схватила и держала всегда рядом, никуда не отпуская.
Ледяная рука сомкнулась на тонкой шее Солнца. Длинные ногти впились в кожу. Доротея, слегка сдавливая горло Аелии, вдруг поднялась и взгромоздилась прямо на него. Она удобно уселась на тазу юноши, и теперь он мог как следует рассмотреть её тело, едва прикрытое длинными волосами, чёрными реками спадающими с тонких плеч.
Внезапно Аелия буквально ощутил, как её взгляд врезался в его. Они столкнулись глазами, и теперь Доротея, забравшись в голову Солнца, могла делать всё, что душе угодно.
Внизу живота приятно покалывало, и чувство это растекалось невообразимым теплом по всему телу. Поток Страсти накалился. Его сводило.
Руки сами потянулись к желанным бёдрам и, поначалу лишь погладив, ухватились за них, впившись в гладкую холодную кожу пальцами. Доротея не позволяла отводить взгляд, хотя Аелии очень этого хотелось. Он желал рассмотреть её всю. Света от окна хватало для того, чтобы увидеть все детали.
Внизу, в штанах, что-то шевельнулось и напряглось до предела. Доротея прижалась ещё сильнее и начала медленно двигаться. Приоткрыв рот, она вздохнула. И, будто повторив за ней, Аелия тоже судорожно выдохнул.
Она двигалась всё настойчивее, елозила по нему, не разжимая руки. Наоборот – сдавливая горло всё сильнее. Дышать стало невообразимо трудно. Хватка бессмертной оказалась смертельно опасной.
Удивительным образом её движения приносили необычайное удовольствие. И в какой-то момент Аелия начал двигаться с ней в такт. Он ни разу не задумался о правильности происходящего, но останавливаться совсем не хотел.
Закатив глаза от наслаждения, юноша тихо простонал, от чего пальцы на его шее напряглись только сильнее. Второй рукой Доротея забралась под его рубаху и принялась ласкать разгорячённое тело, которое так и содрогалось. Каждая мышца была напряжена и отвечала любому прикосновению, любому движению.
Любому желанию Доротеи.
Солнцу казалось, что это не закончится никогда. Он вспотел, не мог дышать, но был согласен на это, лишь бы Доротея не прекращала. Его грудь быстро вздымалась, больше всего на свете желая воздуха. Но это не было сейчас важно.
Штаны от её близости сделались влажными. В районе ширинки было очень горячо. Чувствительность дошла до предела. Аелия поймал себя на мысли, что стоит Доротее двинуться ещё хоть раз, и он не выдержит.
Так и случилось. От удовольствия, дошедшего до пика, вновь закатились глаза. Аелия беспомощно застонал, а вместе с ним и Доротея. Она выглядела абсолютно расслабленной и была такой же холодной, ничуть не вспотев. Юноша обмяк на кровати. Руки отпустили бёдра. Бессмертная наконец разорвала зрительный контакт.
И в ту же секунду, нырнув в темноту, исчезла без следа, будто её здесь и не было. Стоило ей молча уйти, Аелия начал приходить в себя. Хватка сильной руки больше не сдавливала шею, и теперь Солнце пытался отдышаться, не понимая, что именно произошло.
Вернее, он, несомненно, понимал это, но как он мог так бездумно и быстро подчиниться этому порыву страсти? Юноша ещё раз огляделся по сторонам, ощущая полное бессилие. Доротеи точно больше не было здесь. Она ушла так же внезапно, как и явилась, оставив после себя недоумение и лёгкий запах хвои.
На негнущихся ногах Аелия встал с кровати и подошёл к зеркалу. Трясущимися руками зажёг керосиновую лампу и осветил ванную комнату. Из отражения на него смотрел бледный, насквозь мокрый юноша с дикими глазами. Волосы облепили шею и лицо. Рубашка неприятно прильнула к телу. Её он поспешил снять, ощутив себя очень грязным.
– Что за наваждение?.. Что за бред?! – выругался он, едва стоя на ногах.
Уже сейчас, окончательно придя в себя, он думал о том, каким абсурдом оказалось произошедшее. А потом в голову ударила очевидная мысль: она внушила ему это. Доротея влезла в голову Аелии и подчинила своей воле, прямо как за ужином, когда предстала перед ним обнажённая.
Гнев захлестнул его моментально, ведь при иных обстоятельствах он не сделал бы того, что сделал сейчас. Поток Страсти отзывался неприятной резью, что ровно противоположно тем ощущениям, какие были всего несколько минут назад. Хотелось закричать, хотелось разгромить всё вокруг. Как она посмела это сделать?! Стало ужасно стыдно. Противно от самого себя, и вовсе не от близости.
Аелия злился на то, что так слаб. Что в самом деле позволил кому-то лишить себя бессмертия. Лишить себя его силы. Ведь будь она прежней, Доротея никогда не смогла бы так просто влезть в его голову и подчинить себе. С бессмертными это сделать невозможно, если они сами того не пожелают, потому что преодолеть их энергетику попросту нельзя. Это всё равно что бить камень тростинкой и надеяться, что он вот-вот расколется.
А если бы её больной разум приказал сделать что-то иное? Что-то опасное. Если бы Аелия вышел из своих покоев и навредил кому-нибудь?
В ту самую секунду он внимательно посмотрел на себя снова, стараясь успокоиться. Солнце подумал: больше никогда я не позволю кому-то лишить меня воли. И он наконец осознал, как нуждается сейчас в помощи кого-то, кто в разы сильнее. Кто сможет помочь ему вернуть… себя.
Умывшись снова, юноша выдохнул. И вернулся в постель, успокаивая себя тем, что завтра будет новый день, и тогда эти чувства отступят.
Поток Страсти стихал с каждой секундой. Аелия смог уснуть снова.
Открывать глаза утром было трудно. Ситуацию усложняло отсутствие солнца. Биоритмы Аелии сходили с ума, от чего тот почти не высыпался и чувствовал себя уставшим, будто и вовсе не спал. Быть может, виной тому совсем не биоритмы, а ночной визит Доротеи, но о ней юноша старался вообще не думать.
С трудом подняв веки, он тяжело вздохнул, прикинув, сколько дорог ему предстоит пройти, не отвлекаясь на такую ерунду, как отдых, а потом встал, лениво потянувшись. Немного болела голова. Ощутив боль и дискомфорт в разворошённом влиянием коварной бессмертной мозгу, Солнце поморщился, зажмурившись. Пару мгновений он позволил себе посидеть на месте, пока тело привыкало к вертикальному положению, после чего встал и подошёл к зеркалу. В ту же секунду в дверь тихо постучали.
– Господин, вы проснулись?
– Да.
– Позволите войти и приготовить вам ванную?
Аелия впустил прислугу – ей оказалась Ева – и вновь вернулся в постель, решив, что может отдохнуть ещё немного, пока служанка суетилась в ванной комнате. Укутавшись в одеяло, юноша будто спрятался от целого мира, не желая никуда выходить и ни с кем разговаривать. Это противное состояние наверняка было следствием наглого вмешательства Доротеи в хрупкое и с некоторых пор смертное сознание Аелии. Он в этом почти не сомневался и злился только больше. Хотя даже на простую злость сил катастрофически не хватало.
Пока Ева таскала нагретую на очаге воду и переливала её в деревянную бадью, юноша успел снова задремать. И проснулся от лёгкого, едва уловимого прикосновения.
Распахнув глаза, он увидел перед собой обеспокоенное лицо Евы. Девушка наклонилась над ним, внимательно рассматривая. Она тихо спросила:
– Господин, вам нездоровится?
Аелия отрицательно покачал головой:
– Вовсе нет.
Он соврал. Собственная слабость ужасно раздражала, и раз уж служанка заметила в нём болезненную перемену, значит, дела его были действительно плохи.
Аелия ещё раз посмотрел на миловидную служанку:
– Твоё лицо, милая Ева, очень мне знакомо.
Та отпрянула, удивлённо глядя на Солнце.
– Я умерла восемь лет назад. Вряд ли вы могли знать меня, господин.
– Несомненно, ведь мне отроду всего год.
– А моё имя… вы откуда знаете?
Аелия задумался, выглядывая из-под своего кокона-одеяла.
– Быть может, слышал, как к тебе обращаются. А, может…
А, может, это имя случайным образом всплыло в голове, как само собой разумеющееся, ведь неспроста лицо этой усопшей души кажется таким знакомым. Она стояла, неловко перебирая дрожащими пальцами чистый фартук, будто решаясь на что-то. Глаза метались из угла в угол, а губы были поджаты и походили больше на белую полосу.
– Г-господин… – пролепетала она вдруг.
– М? – сквозь сон, одолевающий сознание, отозвался Аелия.
– Я была служанкой погибшей солнцеликой госпожи. Служила только ей. И когда она умерла, я прожила недолго, ведь в Ферассе творились ужасные вещи – холод, голод, умбры. Меня убило одно из этих чудовищ. И я решила, что последую за своей госпожой. Поэтому явилась сюда, в Мацерию, чтобы и дальше служить ей.
– Ты знала, что Всеотец забрал её в Обитель Ночи?
– Так говорили люди, – она пожала плечами. – Говорили, будто…
Ева понизила голос.
– Будто Всеотец убил её и унёс с собой во мрак. И потому я посчитала, что душа её может быть здесь. Понимаете, господин, я любила нашу Минцзэ, как мать, как божество. А у меня никого больше и не было. Потому и последовала за ней. Так или иначе, душа моя не была спокойна. Мне нужно было очиститься перед тем, как воссоединиться с природой, с нашим миром.
– Почему ты говоришь мне это? – спросил Аелия.
Она пристально посмотрела на Солнце, а потом ответила:
– Я всё смотрю на вас и вижу её. Вы так сильно похожи, господин. Простите мне мой болтливый язык. Я просто… ощущаю от вас её энергетику. Не ту, что дарована каждому бессмертному, а самую приземлённую: у вас взгляд такой же и сердце доброе.
– И какой же у меня взгляд?
– Светлый. Чистый. Как весеннее утро. Так и хочется под вашим взглядом быть. Будто под солнцем.
Её голос дрогнул. Глаза сделались мокрыми. Ева поспешила утереть выступившие слёзы фартуком и отвернулась.
– Простите, господин!
– Почему плачешь?
Она завертела головой, либо не желая, либо боясь отвечать. Второй вариант казался Аелии более вероятным, ведь Баиюл довольно строг и жесток с ней, чем, несомненно, смог запугать хрупкую несчастную душу.
– Мне не дозволено такое говорить! Простите, простите, простите!
Сердце юноши сжалось от жалости к ней. В мёртвых глазах и без того читалось отчаяние и скорбь, а теперь ещё и горькие слёзы, рекой стекающие по иссиня-бледным щекам.
– Ну же, ответь. Что заставило тебя плакать?
Не оборачиваясь, она всхлипнула. Плечи дрожали. Ева выглядела, как маленькая беззащитная девочка.
– Я плачу, потому что ваше появление означает одно – Минцзэ уже не вернётся.
От этих слов Аелии стало дурно. Он вдруг ощутил вину. Так глупо и наивно! Но ему казалось, будто именно из-за него любимая всеми госпожа не воскреснет. Будто она была убита им. Его рождением на свет. Вероятно, так считал и Баиюл, от чего душа лишь сильнее проваливалась куда-то в небытие. Неужели богу, с головой отдавшемуся всепоглощающей скорби, суждено вечность смотреть на труп возлюбленной?
Или когда-нибудь он всё же сможет отпустить и решится наконец отдать её душу вселенной?
– Ваша ванна готова, господин, – будто вспомнив, зачем вообще приходила, проговорила Ева.
Аелия ничего ей не ответил. Ему не хотелось больше говорить. Он всё же поднялся с кровати и, снимая на ходу рубаху, поплёлся в ванну, где остался один.
К тому моменту, когда утренние водные процедуры закончились, Евы в покоях уже не было. Солнце не сомневался, что она выскочила из них сразу же, как только он закрылся в ванной. Аелия и сам так поступил бы на её месте, чтобы уйти наконец от тяжёлого разговора и поскорее отвлечься от тягостных мыслей.
Одевшись и причесавшись, юноша спустился вниз, в тронный зал, где и ожидал увидеть Всеотца и Бьерна. Перед ними, склонив голову, стоял пожилой мужчина, нервно теребя в руках шапку. Рядом с ним стояла душа, очевидно, более высокого статуса.
«Подьячий.» – промелькнула в голове догадка.
Мужчина, облачённый в парчовые одежды, стоял с гордо поднятой головой, держа в руках перо и бумагу, испещрённую записями. Он молчал, глядя то на старика, то на бога, но стоило Аелии приблизиться, мужчина тут же преклонил колено перед ним.
Он сказал:
– Солнцеликий господин, позвольте поприветствовать вас.
Услышав, как к Аелии обратился подьячий, Баиюл вздрогнул. Мышцы на лице дёрнулись.
Старик, стоящий рядом, последовал примеру и тоже поспешил склонить голову, опустившись на колени. И как только Солнце поприветствовал их в ответ, оба встали. Внешность подьячего показалась Аелии весьма необычной: его лицо напоминало змеиную морду. Глаза с прищуром смотрели на всё вокруг, не упуская ни единой детали. А тонкие сжатые губы, казалось, скрывали во рту длинный язык. И говорил мужчина тихо, словно шипел.
– Повтори всё, что сказал нам, – приказал Баиюл.
Старик скромно взглянул на Аелию. В мёртвом блёклом взгляде читалась усталость.
– Мой господин, – заговорила душа, – я явился лишь для того, чтобы сообщить тайну, о которой при жизни было не дозволено говорить никому. Смолоду я преданно служил Господину Азариасу и беспрекословно выполнял все приказы, что он отдавал.
Старик смолк на мгновение, собираясь с мыслями, а потом мрачно продолжил:
– Даже те, которые подразумевали очень плохие вещи. Один такой пришлось выполнять около восьми лет назад. После него мне захотелось подать в отставку. Мы перевозили молодую девчонку в тюрьму, что находится у подножия гор в Умбровом Лесу.
Аелия вспомнил вчерашний рассказ Климин и воскликнул:
– Мирайн поместили в тюрьму для смертников?!
Старик осёкся, испугавшись, будто сболтнул лишнего, и в поисках поддержки заозирался по сторонам. Баиюл был спокоен, он кивнул, чтобы тот продолжал.
– Да, господин. В тюрьму для смертников – в «Удушье Спящих Гор».
– За что её отправили туда?
– Нам не говорили подробности. Было известно совсем мало. Будто она причастна к пропаже сына Господина Вечности и Госпожи Мудрости. Её держали там, мучали в попытках выбить признание и хоть какую-то информацию о том, где дитя находится, но пленница так ничего не и сказала.
– Мучали, говоришь?
Старик кивнул, крепче сжимая в испещрённых морщинами руках валяную шапку:
– Господин являлся почти каждый день и с утра до ночи пытал девушку. Сам. Никому не было дозволено смотреть на то, что он с ней делал. Но вопила девица так, что кровь стыла в жилах. Точно измывался над ней, как над животным каким.
– Это происходило до начала Вечного Сумрака?
– Да, господин. Всего за несколько дней до того, как солнце погасло.
– И чем же мы разгневали вселенную, если она обрушила на наши головы столько бед в один год? – задался вопросом Бьерн. – Великие и поистине ужасающие лишения: сначала исчезновение бессмертного дитя, а следом гибель Минцзэ.
