Нерукотворный

Это была колыбель бога, место его медитаций и раздумий.

И Бьерн знал, что наверняка найдёт его именно здесь. Он застал брата, по обыкновению лежащего в раскрытых ладонях изваяния, точно малое дитя в колыбели. Сын на руках у матери.

Запрокинув голову, он, полностью расслабившись, смотрел сквозь стеклянный потолок прямиком на звёзды. На белом красивом лице застыло умиротворение, прямо как на лице статуи, но Бьерну не нужно было много времени, чтобы догадаться – на самом деле в душе Баиюла творилось неладное.

Тихо приоткрыв двери святыни, он нарушил уединение бога, но тот совсем не разозлился. Казалось, он ждал младшего брата, и тот пришёл.

В руках Бьерна была его излюбленная скрипка – невероятно красивая и изготовленная на заказ. Такого музыкального инструмента не было больше ни у кого во всём Ферассе.

Играть Бьерн научился много столетий назад и каждый раз, ощущая в душе Всеотца смятение или печаль, играл для него, а тот слушал, никогда не перебивая. Музыка спасала бога, помогала привести в порядок беспокойные мысли и отогнать тревоги. Ведь руками Бьерна творилось волшебство. Звуки лились из-под смычка плавно, словно ручеёк, перетекая в голову, остужая её и успокаивая.

Канун Дня Божественной Милости вот уже восемь лет вызывал у Баиюла лишь грусть, потому что когда-то в этот день живые и умершие усердно молились о душе их создателя, и были они преисполнены радостью и весельем. Но теперь бога ненавидели и боялись. Ни о каких молитвах не могло идти и речи. Потому сегодня, как и в минувшие годы, он был особенно эмоционален и несдержан. Но было в нём что-то ещё, и Бьерн это прекрасно видел, ведь даже себя он не знал так же хорошо, как старшего брата.

– Что тебя так тяготит? – спросил он, решив повременить с игрой на скрипке. – Скажи мне, Баиюл. Не только же в празднике дело.

– Этот праздник уже давно не мой. И с этим я легко смирился. Поэтому да, не в Дне Божественной Милости дело.

Бьерн сел прямо на пол, на искусно вышитый ковёр, готовый выслушать старшего брата. Всеотец тяжело вздохнул, но глаз от звёзд не оторвал.

– Меня терзает всепоглощающее чувство вины, Бьерн.

– Тебе жаль мальчишку?

– Мне жаль каждого, кто живёт на этом свете. Как и любой родитель, я сопереживаю своим детям. И, будучи отцом всего сущего, не привык отнимать жизнь – лишь давать.

– Его породил не ты, а вселенная.

– Это неважно, ведь он уже ступил на мои земли, уже сделал первых вдох и обрёл сознание. Что я, по-твоему, за божество, если готов пойти на такое кощунство? Климин права: я нарушаю все высшие законы и иду наперекор воле вселенной.

– Но, несмотря на это, ничего не можешь с собою сделать?

– Да. И раз уж решился, то пойду до конца. Закончу начатое.

Бьерн помолчал, размышляя над услышанным, а потом, решив, что никакие слова утешения здесь не будут правильными, вновь взялся за скрипку и приставил смычок к струнам. Музыка явилась из инструмента и оттолкнулась от стен, окатив Баиюла с ног до головы, будто весенний бриз. Он прикрыл глаза от удовольствия, позволив себе хоть на мгновение отпустить гнетущие чувства.

Бьерн играл, глядя то на Баиюла, то на лицо статуи, выражающее умиротворение, и думал, как ему хотелось бы, чтобы его наконец обрёл и старший брат. Тонкие пальцы держались за смычок, водя по струнам с нежностью и осторожностью. Он не сфальшивил ни разу. Рука двигалась медленно, размеренно, с необычайной изящностью, озвучивая, казалось, то, как звучала душа самого Бьерна. Эту композицию Баиюл ещё не слышал.

– Как называется эта музыка? – спросил он, открыв глаза.

Бьерн пожал плечами, не прерываясь:

– Пока не решил. А как тебе бы хотелось её назвать?

– «Терзания божественного сердца».

– Выходит, так теперь она и будет называться, – улыбнулся Бьерн.

– Такая грустная и полная отчаяния. Будто скрипка льёт горькие слёзы. Как твоя светлая душа смогла создать такое?

В ту же секунду смычок сорвался. Рука Бьерна дрогнула, резко скользнув по струнам, от чего те будто вскрикнули от боли. Музыка прекратилась. Скрипка, обиженная грубостью, смолкла.

Баиюл обернулся и удивлённо взглянул на брата. Тот поспешил оправдаться:

– Плохо настроил её. Прости. Я сейчас продолжу.

– Не нужно. Спасибо. Ты, вероятно, устал. Тебе стоит пойти в покои.

Бьерн медлил, решаясь на этот разговор, но всё же пересилил себя и заговорил:

– Братец, выслушай меня.

– Я слушаю.

– Тебе не стоит отправляться в это путешествие.

Баиюл в изумлении поднял брови, ничего не понимая. Бьерн отложил скрипку и подсел ближе к богу. На его красивое лицо падал свет свечей, мирно подрагивающих от любого дуновения. В золотистых глазах читалось беспокойство, какое Баиюл видел очень редко.

– Ты очень слаб. В тебе нет тех прежних сил. Сможешь ли ты защитить Солнце при необходимости и спастись сам? Я не хочу терять тебя. Не хочу терять вновь проснувшееся светило. Ты не поможешь Ферассу, если погибнешь.

– Ферассу я уже не нужен.

– Вздор! – вдруг вскрикнул Бьерн и мотнул головой. – Ты и сам знаешь. Пока ты здесь, ты нужен людям. Они ещё не готовы лишиться создателя, пусть и жестоко предали тебя. Умрёшь, и этому миру останется совсем немного. Раз вселенная до сих пор не забрала тебя к звёздам, значит, как божество, ты ещё нужен здесь.

Это была чистая правда. Абсолютно всё сущее подвергалось влиянию вселенной, и бог не мог покинуть своих детей, пока те не будут готовы жить без него. Баиюл являл собой ту самую гармонию, которая была основой существования Ферасса. Погибнет он – исчезнет и Мацерия, а это значит, что неупокоенные души, преисполненные самых негативных чувств, будут воссоединяться с природой сразу, не очищаясь, что приведёт к нарушению баланса, а он в конечном итоге принесёт с собой природные катаклизмы и болезни.

Ферасс ещё недостаточно окреп. Этот мир слишком молод. И фундаментом его служат именно души – чистые и полные покоя, не желающие нести разрушения и хаос. И если когда-то вселенная призовёт бога к звёздам, значит, Ферасс готов остаться без него, и фундамент его окреп достаточно для того, чтобы не ломаться под влиянием негативной энергии неупокоенных.

Но сейчас этот момент ещё не настал. До него тянется целая непротоптанная тропинка из долгих тысячелетий.

– Когда-нибудь ты сможешь простить своих созданий, но сейчас отринь злость и обиду.

Всеотец внимательно слушал и, кажется, был полностью согласен с Бьерном. Он привык спорить и упрямиться, но к младшему брату часто старался прислушиваться.

– И что же мне тогда делать?

Бьерн хотел сказать только одно: отпустить. Но не мог. Вслух же он ответил:

– Я пойду вместо тебя. Проведу Солнце по его пути, помогу вновь обрести утерянное, а потом приведу к тебе. И ты сделаешь то, что желаешь.

Бог внимательно смотрел на брата. Молчание длилось всего пару мгновение, но Бьерну показалось, что минула целая вечность. Он был готов услышать отказ, чему совсем не удивился бы.

– Хорошо, – ответил Баиюл. – Но ответь мне со всей честностью: причина только в этом? В беспокойстве обо мне?

Бьерн ответил:

– Это не только беспокойство, но и моё искреннее желание. Мне хочется покинуть Мацерию и посмотреть на Ферасс. На вновь пробудившийся мир.

Его силы никуда не исчезли. Бьерн обладал былым могуществом, потому это путешествие, пусть и таило опасности, однако же не несло такого серьёзного риска для его жизни. Баиюл был в этом уверен.

Он действительно мог защитить себя и Аелию при необходимости. Потому это было даже разумно.

– В таком случае, завтра ранним утром мы отправимся в путь, – радостно заключил Бьерн, хлопнув в ладоши. – Спасибо за доверие, милый братец.

Всеотец сам себе удивился: как же быстро он согласился на эту авантюру. И даже уговаривать не пришлось. Но ведь слова Бьерна звучали очень убедительно. Он никогда не влезал в дела Баиюла просто так, без надобности, и никогда не мешал ему в осуществлении планов. Потому сейчас, очевидно, стоило прислушаться к нему. Да и что уж говорить – Бьерн был прав. Бог и в самом деле мог не уберечь Аелию и погибнуть сам. А ведь раньше его могущества хватало на невероятные вещи: и человека сотворить, и бессмертных призвать, и горы воздвигнуть, шагая по пустынным просторам ещё спящего Ферасса.

– Отправляйся прямиком в покои, Бьерн. Выспись, как следует.

Бьерн послушно кивнул и, забрав скрипку, встал. Уже у дверей он услышал строгий наказ:

– И никаких гулянок! Я знаю, что ты вряд ли устоишь перед соблазном выйти ночью в город и поплясать. Прошу, не вынуждай меня ругаться. Это не последний праздник в твоей жизни. Успеешь ещё развлечься. А сейчас мне важно, чтобы ты набрался сил. Покинув стены Мацерии, ты уже не будешь в безопасности.

Порой Бьерну казалось, что Баиюл попросту забывал о том, кем являлся его младший брат, а именно обладателем второй половины божественного сердца. Сам он богом не являлся, конечно, ведь был лишь сотворён его руками, но бессмертием и силой обладал, равной самому Всеотцу. И пусть естество рукотворного не было окутано божественной аурой, всё же от старшего брата Бьерн не сильно отличался.

Но спорить он, конечно же, не стал:

– Как скажешь. Спокойной ночи, Баиюл.

С этими словами он вышел за двери, снова оставив бога одного. Тот вернулся к раздумьям и вновь обратил взор к звёздам, что равнодушно мерцали где-то в вышине.

В голове всё ещё играла новая композиция Бьерна. Казалось, его скрипка до сих пор пела прямо тут. И вместе с её пением не умолкали терзания божественного сердца.

Аелия вернулся в свои покои сразу после ужина и ощутил то, как усталость навалилась на него тяжким грузом. Хотелось поскорее отпустить этот день, насыщенный серьёзными событиями и потрясениями. Он скинул с себя кафтан, переодевшись в ночную рубаху, и проследовал к ванной комнате, где умыл усыпанное веснушками лицо и расчесал длинные волосы. После чего вернулся к постели и рухнул на неё, успев лишь погасить лампу, стоящую на прикроватной тумбе, а потом провалился в сон. Не было сил на сомнения, не было сил обдумывать всё снова и снова. Его и без того травмированный поток Памяти, как и тело, нуждался в отдыхе и изматывался с некоторых пор куда быстрее. Привыкнуть к тому, что он теперь смертный, пусть и временно, всё же очень тяжело. Как оказалось, люди очень хрупкие создания. Развитая аура могла бы спасти Аелию от изнеможения, но здесь она подавлялась, потому оставалось одно спасение – сон.

Дворец стих. Слуги, если и бродили по коридорам, то очень тихо, не издавая ни звука. И хотя за пределами толстых стен не смолкали гул и звуки веселья, здесь же стояла звенящая тишина. Лёжа на спине, юноша крепко проспал пару часов, тихо посапывая. Разум глубоко уснул, не показывая снов, а тело, казалось, приросло к кровати. Постель приняла в свои манящие объятия и уже никогда не отпустит.

У Аелии был прекрасный шанс выспаться хоть на сто лет вперёд, но странное ощущение, тряхнувшее всё тело, не позволило этим планам осуществиться.

Он открыл сонные глаза, медленно осмотревшись вокруг. Быть может, ему всё-таки что-то снилось? Покои выглядели, как обычно. Стояла темнота, и только слабое свечение с улиц, полных негаснущих фонариков, проникало в комнату, слабо освещая её.

Аелию пробил озноб. Одеяло оказалось откинуто в сторону, и тело, погрузившееся в сон, успело продрогнуть. Юноша хотел было вернуться в небытие и уже потянулся за покрывалом, как вдруг заметил слабое движение со стороны двери. Она оказалась закрыта, и что-то возле неё точно было. Глаза постепенно привыкали к темноте, но рассмотреть нечто пока не удавалось.

Поначалу страха не было. Аелия даже подумал, что ему снова чудится умбра, как совсем недавно в бреду. Но движения непонятного явления оказались слишком изящными и плавными, что не присуще дёргающимся в припадках чудовищам.

Нет, это точно была не умбра.

Приглядевшись получше, Аелия всё-таки увидел её. Рассмотрел во тьме.

Она плавно плыла по полу, погружённая в тени, и лишь голова выглядывала из них, как из воды. Доротея уставилась на юношу пятью глазами, медленно приближаясь. Вырисовывалась поистине ужасающая картина: по полу будто бы катилась голова без тела, но на самом деле оно было погружено в темноту, исчезая в ней. От одного её вида Аелия съёжился. Его глаза широко распахнулись.

Бессмертная тихо подкрадывалась к нему, пока не пропала где-то под кроватью. И уже через мгновение из-под неё показалась ледяная иссиня-бледная рука, лёгким движением забравшаяся на перину. А следом за рукой заползла и сама Доротея. Без каких-либо звуков, девушка легла рядом с Аелией так, будто это было вполне нормально, будто так и должно было быть.

Юноша боялся пошевелиться. Он не понимал, что та делает, и чего от неё ожидать. Сама Доротея своим обликом вызывала страх, а её близость и вовсе могла свести с ума неокрепший ум.

Она повернулась набок, уставившись прямо на Аелию, лёжа в паре сантиметрах от его лица. В нос ударил запах сырой земли. Как не отмывай её, всё равно могилой пахнет. Однако запах этот совсем не отталкивал и не был противным.

Будто услышав мысли юноши, она вдруг произнесла шёпотом:

– У меня от волос елью пахнет.

А потом взяла длинный локон и протянула его к носу Аелии. Тот понюхал и согласился. Действительно пахло елью.

– А твои волосы чем пахнут? Кожа вот у тебя такая тёплая. Совсем не как у меня. И пахнет мылом. А волосы?

Аелия, будто под гипнозом, взял свой локон и протянул его Доротее. Та с интересом обнюхала его, сделав несколько глубоких вдохов, после чего заключила:

– А волосы пахнут солнцем.

– У солнца есть запах? – спросил Аелия удивлённо.

Та кивнула:

– Да. Твой.

Это ничего не объяснило, но Аелия лишних вопросов задавать не решился. Только спросил осторожно:

– Зачем ты пришла?

Он скользнул взглядом по её телу. Оно по обыкновению оказалось голым.

– Тоже прогонишь, как папа?

Солнце завертел головой:

– Вовсе нет. Просто интересно.

Постепенно волнение начало отпускать. Доротея уже не казалась такой угрожающей, особенно при такой близости.

Аелия ощущал от неё холод.

– Ты замерзла? – спросил он.

– Мне всегда холодно, а согреться не могу. Даже если в три шубы оденусь. Одежда мне ни к чему, она не спасает. Это папа велит одеваться.

Юноша нервно сглотнул. Рядом с обнажённой дамой ему ещё лежать не доводилось, и он не думал, что это произойдёт при таких сомнительных обстоятельствах. Однако он соврал бы, если бы сказал, что ему это совсем не нравится. Тело Доротеи было очень красивым и имело притягательные черты: очерченная пышная грудь, тонкая талия и широкие бёдра. Многим мужчинам оказалось бы не под силу оторвать от неё взгляд.

– Я завтра вернусь в Умбров Лес. Там моё место. И сюда буду приходить редко. И вообще куда-либо.

– Почему же?

– Мне в Умбровом Лесу больше нравится. За его пределами я слабею.

– Как же так? Ведь там не воздух, а сплошной дух умбры! Неужто им тебе дышать легче?

Она кивнула:

– Да. В нём моя сила.

Об этом Аелия не знал или, вернее, не помнил. Как и само происхождение Доротеи. Она была в памяти как данное, как что-то само собой разумеющееся, но не более. Он знал, что она была и есть Страж Умбрового Леса. Как знали все. Но без подробностей.