– Теперь одевайся и марш домой, – нарочито повелительным тоном скомандовал Эдвард. Он подошел к торчащим из земли жердям, потрогал развешанную на них одежду. – Твои шмотки совсем высохли, пока мы болтали. Вероятно, мама уже вернулась с работы и заждалась тебя.
– А ты не проводишь меня? – немного подумав, спросил Денис. – Я мог бы уже сейчас передать тебе кое-что из инструментов.
Эдвард согласно кивнул. Он подождал, пока Денис облачится, и они, выбравшись на тропинку, медленно зашагали по склону.
Дорогой разговорились.
– Вы с мамой одни живете?
– Да. Правда, к маме зачастил дядя Феликс.
– Дядя Феликс? – насторожился Эдвард. – Какой он из себя?
– Красивый, смелый, у него много денег… Но я не люблю его. Папа говорил, что он изнутри весь гнилой, потому что совершенно глух к состраданию и боли других.
– Почему ты говоришь о папе в прошедшем времени?
– Он утонул в Меренке… Так твердят все – и мама, и следователи… Все-все, кто его знал. Но они глубоко заблуждаются: это дядя Феликс утопил его, чтобы завладеть автобусом и стать его хозяином.
– У них был автобус?
– Да. Один на двоих.
Они вскоре свернули с пригорка на обочину широкой грунтовой дороги, где идти было легче. Мимо изредка проносились машины, подпрыгивая на ухабах и выбоинах. Прошагав еще метров двести, они очутились перед утопающей в зелени низкой оградой из шиповника и боярышника. За коваными воротами с узорчатой решеткой виднелся добротный одноэтажный белокаменный дом с длинным балконом, обнесенным железными перилами. К нему от самых ворот тянулась мощенная красным кирпичом дорожка, обсаженная с обеих сторон кустами всевозможных ярких цветов. Чуть в стороне, скособочившись, стояла приземленная деревянная постройка, видно служащая сараем.
– Здесь я живу, – со сдержанной гордостью произнес Денис. – Может зайдешь?
– Зайду, но только не сегодня. А сейчас давай тащи сюда пилу и топор. Постараюсь кое-что заготовить для нашей будущей хижины.
Когда Денис вынес инвентарь, Эдвард, поблагодарив его, не спеша двинулся в сторону леса. Он обернулся и, увидев, что мальчик смотрит ему вслед, улыбаясь ясными и откровенными глазами, помахал ему рукой и бодрой походкой двинулся прочь.
3
В пятницу, когда рабочий день клонился к закату, начальник районного следственного управления Семен Русланович Назаренко обнаружил на своем письменном столе среди прочих бумаг нераспечатанное письмо. Вскрыв его и внимательно изучив, он по селектору вызвал к себе секретаршу.
–Катерина, когда поступило это письмо? – он, словно веером, помахал конвертом, когда в дверях возникла приятной наружности девушка с большими серыми глазами.
– Сегодня утром.
–Так-так, значит свежее. – Поразмыслив, шеф поинтересовался:
– Александр
Захарович еще у себя?
– Кажется собирается домой.
– Зови его ко мне.
Капитан Суздальцев не заставил себя долго ждать. Несмотря на седую шевелюру и свои почтенные года, а ему как-никак перевалило за шестьдесят, он был сложен как тяжелоатлет. Темноголубые глаза казались ленивыми и мягкими. В отличие от многих сыщиков, чопорных и хмурых, лицо его всегда лучилось приветливой улыбкой. Сослуживцы ценили и почитали его, а преступники побаивались. Он обладал еще не менее важным преимуществом перед своими коллегами, а именно способностью ясно излагать свои мысли и располагать факты и версии в строгой логической последовательности.
–Присаживайся, Захарыч, – начальник указал на стул рядом с журнальным столиком. Сам же достал из сейфа непочатую бутылку коньяка, рюмочки, несколько бутербродов с ветчиной и, выложив все это на стол, сел напротив. – Неделька была тяжелая, надо бы пар выпустить. Как ты на это смотришь?
– Как на жизненную потребность, – улыбнулся Александр Захарович и опустился на стул.
Назаренко уважал Суздальцева за высокий профессионализм, смекалку, чутье сыщика отменной закваски: от него ничего не могло укрыться – ни заговоры, ни убийцы, ни воры. Впрочем, их отношения складывались не так уж безоблачно. Они вместе начинали службу, вместе расследовали несколько громких преступлений, но, будучи более гибким, чем его напарник, Назаренко значительно быстрее взбирался по служебной лесенке.
Пропустив по рюмочке, Семен Русланович поделился своими соображениями.
– Как ты смотришь, Захарыч, если я возьму и предложу тебе на месяц махнуть в Петровск? Отдохнешь, брата навестишь, вдоволь порыбачишь на Меренке, ну и заодно отчет привезешь о криминогенной обстановке в поселке. Там почти год возглавляет подведомственный нам участок Иван Кузьмич Липатов. Он сменил на этой должности Оскара Петровича Филимонова, которого погнали с работы за превышение своих полномочий. Надо бы изнутри разведать тамошние дела и дать им объективную оценку. Что- то мне не нравятся ежеквартальные отчеты оттуда -уж больно гладкие. – Назаренко бросил на своего коллегу вопросительный взгляд: – Как тебе мое предложение?
– Заманчивое, – Суздальцев не скрывал своего согласия. – Давненько я не бывал в Петровске, а ведь там прошли мои детство и юность, там я постигал смысл жизни, там же начинал свою работу следователя и распутывал всякие житейские хитросплетения.
– Вот и хорошо. Закругляйся с незавершенными делами или передай их кому-нибудь, бери одну из патрульных машин и выезжай прямо на следующей неделе. – Вспомнив о письме, добавил: – Кстати, о твоих старых делах. Получено официальное письмо из зоны – насчет Эдварда Ремовича Веригина. Кажется, ты вел это дело?
– Было такое, – кивнул Александр Захарович. – С тех пор минуло целых двадцать лет. А что?
– Отсидел свое, возвращается. Из письма следует, что последние три года отбывал он в клинике для душевнобольных, где проходил принудительное лечение. Клиника эта, сам знаешь, ничем не лучше колонии – тоже с высоким забором и решетками на окнах.
Суздальцев нахмурился.
– Какого характера психическое расстройство?
– У него иллюзорно-искаженная реакция на события и ярко выраженная мания преследования. Так сказано в письме. Видения приходят к нему не только во сне, но и наяву. Они его мучают особенно с наступлением темноты и могут спровоцировать паническое настроение, а оно в свою очередь способно привести к безумию и одержимости. Но никаких симптомов шизофрении. Рассуждает здраво и умно. Так вот… Начальник колонии убедительно просит нас принять деятельное участие в его судьбе, по возможности трудоустроить, словом, взять опеку над ним, чтобы парень не затерялся в этой жизни. – Назаренко взял со стола конверт и протянул его Суз- дальцеву. – Возьми, может пригодиться. В колонии, между прочим, Эдвард в совершенстве овладел специальностью телевизионного техника. А такие мастера без работы не сидят. Ты, Захарыч, хорошо помнишь это дело?
– Даже очень. Тогда я в Петровске работал в отделе по расследованию убийств и возглавлял это дело.
– Это правда, что Эдвард Веригин сидел за двойное убийство?
Суздальцев снова нахмурился, его брови невольно сдвинулись в густую линию.
– Это дело, Семен, долго не давало мне покоя. Я по сей день продолжаю думать, что парень взял на себя чужую вину. И тому есть логическое объяснение.
Вот как! Почему?
– Думаю, от безысходности своего положения он сам отправил себя на нары.
– Можно подробнее? – подогретый любопытством и выпитым, шеф снова разлил в стопки коньяк и, когда они залпом выпили, коротко сказал: – Слушаю.
Тогда у меня так и чесались руки засадить… Нет, не Эдварда, а его отца Рема Павловича, для которого, как я позднее понял, творить зло – притягательное и исключительно выгодное занятие. Именно таких ублюдков, как он, следует гноить в тюрягах, чтобы они не калечили души других. Парнишка Эд фактически рос на моих глазах – я тогда жил напротив их дома, рядом с моей бывшей учительницей математики Стефанидой Евсеевной Садковой. Как ей, так и мне была известна вся подноготная семьи Веригиных. Ты не поверишь, Семен, но этот душегуб Рем подрабатывал себе на жизнь… Как бы это тебе сказать… сутенерствовал… Он стал сутенером собственной жены Глории. Рем спаивал ее, вводил в руку наркотики и подкладывал за солидные бабки под заезжих мужиков. Надоумил его на это молодой и нахрапистый парнишка по имени Феликс. Когда Рем решил избавиться от Глории, тот ему посоветовал: “Зачем гнать от себя бабу. Она достаточно смазлива, еще в соках, а значит может приносить неплохие барыши. И это даже очень хорошо, что ты постоянно держишь ее под мухой…” Идея пришлась по душе Рему, и он зачастил на железнодорожную станцию, откуда приводил мужиков, бесцеремонно подкладывал под них свою Глорию… Мерзопакостный тип.
– А Эдвард? – живо поинтересовался Назаренко. – А Эдвард где был в это время, и как он воспринимал эту кошмарную оргию?
– Думаю, он прекрасно знал о проделках отца. Бедный Эдвард! Он был зачат в пылу угарного опьянения своих родителей и, еще находясь в утробе материнской, подвергался внешнему насилию: даже беременную Глорию заставлял Рем пьянствовать, колоться, склонял ее к самым тесным интимным связям с чужими мужиками. Это продолжалось и после рождения Эдварда. В результате – биологический брак. Парнишка был внешне уродлив: большая и круглая голова держалась на худых, почти высохших плечах, за что кто-то из отцовского окружения окрестил его “Головастиком”. Он часто болел, его всегда сторонились сверстники, поэтому рос молчаливым, замкнутым, умственно отсталым – думаю, не умел ни читать, ни писать. Чтобы мальчишка не попадался на глаза заезжих мужиков, его на ночь выталкивали из дома, как выгоняют чужого кота, и тот скитался и ночевал где придется, чаще всего в лесу, на Волчьих холмах, где Эдвард соорудил себе что-то вроде чума. Лучшего места для уединения от семейных дрязг он придумать не мог. Родителей вовсе не волновало, где слоняется их сын, чем питается. И тот все более замыкался в себе, убегал в свое лесное жилище, которое, фактически, служило ему домом.
Слушая рассказ Суздальцева, Назаренко время от времени перебивал его вопросами, цокал языком и теребил в руке какую- то безделушку в знак озабоченности.
– Страшную картину нарисовал ты, Захарыч. Неужели для отца так безразлична была жизнь сына?
– Вот почему я и называю его ублюдком и душегубом. Он бы и глазом не моргнул, если бы Эдвард помер с голода, как крыса в мышеловке. А между прочим, строил из себя праведника, в местную церковь похаживал, причащался, стоял с понурой головой у алтаря, ставил свечку… Эх, Семен, корю себя за то, что молча взирал на все это. Тогда я только приступил к работе следователя, была масса своих проблем… Так и рос Эдвард, часто видел, как мать переходит из рук одного мужчины к другому, из одой кровати в другую. И если в эти минуты он попадался на глаза отцу, тот хватал мальчишку за шкирку и, матюкаясь, вышвыривал из дома. Когда парню стукнуло шестнадцать, он иначе стал осмысливать происходящее. Конечно, он по-своему жалел мать, понимал, что она стала жертвой отцовского коварства, его алчности, что это Рем, одержимый лишь одним желанием – исполнять собственные прихоти, разрушил ее жизнь алкоголем и наркотиками. В нем зрела злость, ярость, но он ничего не мог изменить, так как боялся отца, не смел ему ни в чем перечить. В то же время он видел, что иной жизнью живут его сверстники, что они ухожены, обласканы заботой, одеты, обуты, а он постоянно ходил в залатанных штанах и донашивал потрепанные отцовские башмаки.
Суздальцев криво усмехнулся и умолк.
– Что было дальше? – начальник с нескрываемой заинтересованностью посмотрел на собеседника.
– В один прекрасный день Рем Павлович появился у меня на участке и сообщил, что его сын застукал свою мать с любовником и в порыве ярости зарезал обоих. Так и сказал – в порыве ярости. И потребовал засадить его как социально опасного преступника. Интуиция подсказывала мне, что отец валит с больной головы на здоровую. Я, конечно, арестовал Эдварда: на кинжале, которым зарезаны жертвы, были его отпечатки пальцев. И все-таки сомнения не покидали меня – ведь кинжал могли подбросить. Но странное дело: Эдвард на допросе даже не пытался защищаться. Пришлось закрыть дело – шестнадцатилетний парень был осужден на двадцать лет и этапирован в колонию строгого режима.
Семен Русланович постучал пальцем по суконной обивке журнального столика, потом снова наполнил стопки.
– Давай махнем, – предложил он, и они мигом проглотили искристо-коричневый напиток. – Не понимаю только одного: почему тебя по прошествии двадцати лет мучают угрызения совести?
– Просто я сейчас иначе смотрю на это дело, – заметил Суздальцев, вздыхая. – Если даже Эдвард действительно в порыве глубокой депрессии и ярости решился на убийство, я бы не судил таких, как он. В нем до поры до времени зрел вулкан гнева, и по законам природы он когда-то должен был проявить свой разрушительный нрав. Хотя, конечно, после сиюминутного неистовства больно приземляться.
– Ты, Захарыч, действовал так, как предписано уголовным кодексом, и упрекать себя не стоит.
– Если бы моя воля, – убежденно изрек Суздальцев, – я бы в наш уголовный кодекс внес пункт, оправдывающий таких, как Эдвард. Его сызмальства морально изничтожал отец. Он лишал его элементарного, превратил его в мишень для издевательства. За это, к великому сожалению, у нас никто не отвечает – ни общество, ни власть, ни свод уголовных законов. Ведь, по сути, подобное преступление – протест против среды обитания, против нашего правосудия, против тех, кто уродует жизнь несовершеннолетних. Взяв на себя роль мстителя, он в одиночку вступил в борьбу с теми, кто не мог его защитить. И тогда… Тогда даже набожный человек начинает отвергать библейские истины.
– Надеюсь, ты прав, – кивнул Назаренко, явно разделяя суждения своего коллеги. – К сожалению, наш мир с точки зрения закона и морали несовершенен, справедливости в нем еще маловато. Думаю, тебе стоит встретиться с Эдвардом и, если это будет необходимо, повлиять на его дальнейшую судьбу.
– Только после подробного, спокойного разговора с ним я буду способен понять, смогу ли чем-либо помочь несчастному.
4
Было около пяти вечера. Над поселком все еще висело липкое, плотное марево, и солнце продолжало жарить. Эдвард остановился у кованых ворот, протер ладонью вспотевшее лицо, прильнул к зеленой изгороди и, сунув два пальца в рот, свистнул. Потом – еще, еще, еще… Дверь в доме наконец открылась, оттуда высунулась белокурая голова Дениса.
– Эдвард! – увидев за изгородью своего спасителя, мальчик в приветственном жесте вскинул руку и стремглав бросился к нему.
– Пришел, как обещал, – Эдвард слегка прижал к себе Дениса.
– А я думал, что больше не увижу тебя. Мол, сошлись, разговорились и разошлись! – в порыве восторга воскликнул парнишка. – Если бы только знал! Все это время я только и делал, что думал о нашей будущей хижине. Ты еще не передумал?
– Слов на ветер я не бросаю.
– Значит, наш уговор в силе?
– Конечно. Ты сейчас чем думаешь заняться?
– Надо зайти к маме на работу. Она только что звонила, сказала, что забыла дома ключи от своего кабинета. Составишь мне компанию? – Видя, что Эдвард замялся, пояснил: – Это недалеко, на набережной, там мама в продовольственном магазине заведует отделом.
Эдвард согласно кивнул, и они медленно побрели к набережной. Денис всю дорогу только и говорил о хижине, о том, как им вдвоем будет раздольно в лесу, имея там надежное убежище.
Покупателей в этот час пик в магазине было много. Среди пестрой публики Денис увидел свою маму: у кассовых автоматов она о чем-то бойко беседовала с завмагом.
– Смотри, вон моя мама Милена, – он дернул друга за рукав. – Милена Кимовна. Рядом с ней завмаг Игорь Николаевич. Я только передам ключи и вернусь.
Стоя у входа в магазин, Эдвард оглядывал Милену – красивую женщину бальзаковского возраста: стройную, белокурую, с изящной прямой осанкой, пышной грудью и высокопоставленной талией. Она была в темно-синих брючках, лиловой хлопчатобумажной кофте, глаза прикрывали дымчатые очки.
– С кем ты притащился ко мне? – строго спросила мама, когда Денис приблизился к ней и передал ключи. Она с подчеркнутым пренебрежением посмотрела на стоящего в дверях неказистого мужчину с бомжовой внешностью. – Позор какой-то! Кто он?
– Мой новый друг, – со сдержанным достоинством ответил сын.
Мать выдержала немую паузу, выжидательно глядя на Дениса, потом всплеснула руками:
– Друг? Только этого мне не хватало. – Она повернулась лицом к завмагу. – Как вам это нравится, Игорь Николаевич?
– Сказать откровенно?
– Конечно.
– Это, Милена Кимовна, тот самый мерзкий тип, о котором сейчас только и говорят в поселке. Не позволяйте сыну даже приближаться к нему.
– Вы пугаете меня, Игорь Николаевич, – она не скрывала своего волнения. – Вы что-то знаете об этом странном человеке?
– Люди говорят, что он отсидел в колонии двадцать лет за двойное убийство, кажется, помешался там и досиживал срок в психушке. – Игорь Николаевич перевел взгляд на Дениса и покачал головой: – Ты больше никого не мог выбрать себе в друзья? – И снова обратился к Милене: – Вам не кажется странным, что одинокий мужчина с бомжовой наружностью, только что вышедший из тюрьмы, заинтересовался вашим сыном?
Денис внимательно следил за тем, как отреагирует на эти слова мама и, встретив на себе все тот же суровый взгляд, взял ее за локоть и отвел в сторону. Некоторое время они о чем-то бойко говорили и спорили. И тут Денис, обернувшись, обнаружил, что
Эдвард исчез.
Мальчишка пулей вылетел из магазина, догнал Эдварда на подступе к набережной и, видя, что тот совсем сник духом, стал умолять его не принимать всерьез враждебные взгляды в свой адрес. При этом Денис не скрывал, что успел проникнуться к нему уважением.
Вскоре к ним присоединилась Милена. В руках она держала авоську с продуктами.
– Мне сын все рассказал, поэтому я вас так просто не отпущу, – слова ее прозвучали то ли как просьба, то ли как приказ. – Пойдемте к нам, я вас хорошенько покормлю. Здесь у меня, – она качнула в руке авоську, – свежий говяжий фарш и замесенное тесто. Получатся превосходные пироги с мясом и зеленью.
– Давай, Эд, не раздумывай, – Денис схватил его за руку, видя, что тот колеблется. – Пошли к нам.
Он собрался возразить, но Милена решительно подняла руку:
– Нет, нет, решено!
Эдвард вспомнил, что почти двое суток толком ничего не ел, оттого чувствовал спазм в желудке, и напоминание о пирогах прибавило ему уверенности.
Они двинулись вдоль набережной по покрытой гравием аллее. Легкий бриз шевелил ветви огромных олеандров, высаженных по обеим сторонам пешеходной дорожки. Их мощные розовые и белые самоцветы благоухали утонченным ароматом. Сквозь смог смутной линией вырисовывался противоположный берег Мерен- ки. Раньше, насколько помнит Эдвард, здесь был дикий пляж, теперь же на прибрежье выросла тополиная аллея – кроны деревьев, сплетаясь, образовывали тенистую арку.
Они шли рядом, и время от времени Эдвард ловил на себе беглый испытывающий взгляд Милены. Будто спохватившись, она изобразила приятную улыбку и первой прервала молчание.
– Считаю себя вашей должницей, – сказала она со значением, глядя на идущих чуть впереди плечом к плечу Дениса и Эдварда. – Если бы не вы, то я сейчас проливала бы горькие слезы. Мой сын так и не научился плавать. И вообще эта коварная Меренка… Я никогда не забуду того, что вы сделали.
Эдвард пожал плечами.
– На моем месте так поступил бы каждый.
– Не знаю, не знаю… Прыгнуть с высокого моста, рискуя разбиться… Вы подарили Денису жизнь… Скажите, Эдвард, вы родом из нашего поселка?
– Родился и вырос здесь, – вполголоса ответил он.
– Значит, у вас здесь должны быть родные?
