Только тут я заметила, что в руках у него затертая желтая книжечка. К своему стыду О.Генри не читала. Почему-то покраснела и от этого взбесилась еще сильнее:
– Глупости все это! Смех, срастание…
– Ведешь себя, как ребенок, – улыбнулся Захар.
Надо же какой. Другой бы уже давно послал меня к черту, а этот все терпит. Что же ему от меня нужно? Не верила я в его покладистость, да и не производил он впечатление доброго самаритянина. Но бабушка права, с гостями нужно вести себя прилично. Поэтому я постаралась замолчать и позволила ему выбрать для меня рассказ.
Читал Захар хорошо. В какой-то момент я поймала себя на мысли, что заслушалась и любуюсь им. Когда он читал диалоги и поочередно входил в роли героев, лицо его становилось таким артистичным что ли. В сочетании с тонким юмором О.Генри получалось вообще здорово. Я даже не знаю, над чем чаще смеялась – над мимикой Захара или над героями рассказов.
А один заставил меня прослезиться. Рассказ о молодых супругах, которые жили очень бедно. У них не было денег, чтобы сделать друг другу подарки на рождество. Тогда они пожертвовали самым дорогим: он продал свои часы, чтобы купить жене черепаховые гребни для волос, а она остригла свои волосы и продала их, чтобы купить мужу платиновую цепочку для часов.
Захар так много прочитал, а время пролетело, как один миг. Бабуля почти насильно заставила нас прерваться.
– Глаза, поди, устали, – ворчала она, сервируя журнальный столик. – Ну ка, давайте попейте чайку с тортиком.
– Тебе понравилось? – спросил Захар, отправляя огромный кусок торта в рот и шумно прихлебывая чай.
– Да, – вынуждена была признаться, хоть и с неохотой.
– Завтра продолжим?
Он уже уходит? Я даже не поняла, огорчил меня этот факт или обрадовал. Одно знала точно, что не отказалась бы еще что-нибудь услышать в его исполнении.
– Спасибо за чай! – произнес Захар, вставая из кресла. – Мне пора…
– Да не за что. Это тебе спасибо за торт… и чтение.
Бабуля проводила гостя и заглянула в комнату.
– А он ничего, да? – лукаво спросила она. – Правда, староват для тебя.
– Перестань, бабуль. Мне он совершенно не нравится, – отмахнулась я.
А все-таки интересно, почему он не сказал «до завтра»? Почему вообще ничего не сказал, уходя? Посмотрел только как-то странно… И вообще, чего привязался, как банный лист?!
* * *
Свадьбу сыграли на Покров, как и сговорились.
Я находилась под домашним арестом до самого выкупа. После умыкания отец меня жестоко избил, плеткой. Как мать ни плакала и ни причитала рядом, ни просила его пощадить меня, все без толку. Бил со злостью, чтобы неповадно было, бил, не как свое дитя, как великую грешницу. Сначала мне было жутко больно, а потом ушло все, осталась только мысль: «Так лучше… пусть убьет».
Помню, мать кричала:
– Федя, остановись! Убьешь же… или калекой сделаешь!
Помню дикие, злющие глаза отца и как он приговаривал, отбрасывая мать в сторону:
– Убью гадину! На всю деревню ославила…
Последнее, что запомнила – занесенная для удара рука отца и повисшую не ней мать с заплаканным лицом. А потом наступила темнота.
Неделю я не могла встать с кровати. Мать лечила компрессами и отпаивала отварами. Телу постепенно становилось легче, но не душе… Радость покинула меня навсегда. Сама себе напоминала высохший колодец, куда кинь камушек, будет лететь он долго сначала, а потом раздастся глухой звук удара об растрескавшееся дно.
Я все думала, жив ли он остался?.. А даже если и нет, то, может, к лучшему? Хотя, какая мне теперь разница, для меня он все равно умер.
Отец не заходил ко мне, пока болела. Первые слова, что услышала от него, когда вышла из комнаты:
– Со двора ни шагу! Будешь матери помогать по хозяйству. Выйдешь, убью!
И он не лукавил. Убьет, точно. Но не это меня останавливало, а все та же пустая душа. Зачем куда-то идти, если ни к чему не стремишься?
Мать, как могла, пыталась примирить нас с отцом. Одного она не поняла, что с той ночи мы стали друг другу чужими. Отец вычеркнул единственную дочь из жизни, как и я его.
Думаю, оба они вздохнули с облегчением, когда наступил день свадьбы. Конечно же, до семьи Григория дошли слухи о попытке побега из-под венца. Но планы они не поменяли. И на обожании Григория это не отразилось. Он, как и раньше, смотрел на меня глазами преданного пса, готовый предугадывать малейшие желания. А на родителей его, наверное, повлияло богатое приданное, назначенное мне отцом. Обговаривали одно, но после той ночи приданное заметно выросло.
Вот так, богатой законной женой, я покинула отчий дом и перебралась в соседнюю деревню.
Поле первой брачной ночи, я четко поняла одно – не быть мне с Григорием счастливой никогда. Не стерпится и не слюбится… Не хватит его любви на нас обоих. Молила Господа только об одном, чтобы не допустил ненависти. Не смогу я бороться и с брезгливостью, и с ненавистью одновременно.
Родители Григория старались быть ласковыми со мной. По дому больно ничего не заставляли делать, да и прислуга у них имелась. Мать его пыталась говорить со мной по душам. Только нет-нет, да слышала я обрывки разговоров:
– Унылая она какая-то. Не будет наш Гришка счастлив с ней…
– Погоди, Вась, Бог даст ребеночка, может и оттает…
Понесла я через месяц. Зародился-таки плод нелюбви моей. Не хотела я его, но, видно, Господь рассудил по-другому.
– Поедем к твоим, сообщим им радостную новость? – предложил как-то Григорий. Со дня свадьбы я не видела ни отца, ни матери. По матери соскучилась, больше ни по кому.
Свекровь собрала целую телегу гостинцев. Меня заставила надеть самое нарядное платье, чтоб все видели, как я счастлива. По родному селу ехали медленно. Григорий раскланивался со всеми встречными. Я тоже старалась быть приветливой – здоровалась, улыбалась… Только знала, что пересудов не избежать. Долго еще будут перемалывать нам косточки и рассказывать, как не повезло хорошему парню, какая гулящая жена ему досталась.
Мать встретила пирогами. Отец поздоровался с Григорием, не замечая меня, и вернулся к своим занятиям. За столом он с нами не сидел, меда с зятем не пил.
Засиделись мы допоздна. Мать нас не пустила в обратную дорогу, постелила в моей бывшей комнате. Григорий выпил лишнего за обильным угощением и уснул сразу же. А мне не спалось. Вспомнилось все, что пришлось пережить в этой комнате перед свадьбой. Как ни гнала я мысли об Иване, а в эту ночь не могла избавиться от его образа. Перед глазами вставали страшные картины избиения. Как он там, жив ли?..
Мать натопила дом так, что дышать было нечем. Или лихорадило меня… Еще и дурнота сильно выматывала, но это нормально вначале беременности. В доме все спали. Я слышала рядом монотонное, раздражающее сопение Григория, раскатистый храп отца в соседней комнате. Ворочалась с боку на бок, но уснуть не могла.
Не в силах больше лежать, тихонько встала, накинула теплую шаль и прокралась на крыльцо. С детства любила сидеть на ступенях и смотреть на звезды. Осенью они казались выше и холоднее, но не становились менее загадочными для меня. Я все думала, а что там, и как далеко они от нас находятся?
Что-то хрустнуло возле калитки. Я вгляделась в темноту и различила силуэт… Сердце екнуло, хоть и не думала уже, что оно на это способно. Знать, не все еще чувства умерли во мне. Иван не пошел мне навстречу, а ждал, когда подойду. Я не могла разглядеть в темноте его лицо, но видела блеск глаз.
– Как живешь, Вера? – спросил он, а у меня горло перехватило от нахлынувших чувств. Оказывается, ничего не прошло, все живет во мне, только схоронилось где-то глубоко-глубоко. – Счастлива ли ты со своим мужем?
Не стану я с ним обсуждать Григория. Не заслужил он такого позора.
– Он хороший, добрый…
– Любишь его?
Что же ты за человек, Ваня? Как можешь задавать такие вопросы?
Я молчала и думала, стоит ли уйти прямо сейчас или постоять еще немного. Не гнева отцовского боялась, а своей реакции. Ну как не совладаю с чувствами и брошусь ему на шею? Тогда мне одна дорога останется – в омут с головой. И не страшит меня омут, все равно жизнь немила. Но не имею права я губить еще не родившуюся жизнь.
– Молчишь? Ну, молчи, молчи… Не могу без тебя, Верка, не могу, – схватил он меня и прижал к себе. – Убью я его!
– Пусти, Вань. – Губы одеревенели и слушались с трудом. Руки висели, словно плети. – Пусти!
Повторять не пришлось, Иван отпустил меня и даже отошел на шаг.
– Не бери грех на душу. Оставь его и меня. Ребенок у нас будет.
Какое-то время он молчал, опустив голову. А потом посмотрел на меня потухшими глазами.
– Вон как все обернулось, – заговорил Иван не своим голосом. – Я хотел весь мир сложить к твоим ногам, но, видно, не судьба.
– Не судьба… – как эхо повторила я.
– Возьми это. – Иван взял меня за руку и вложил в нее что-то холодное и тяжелое. – Я сделал это для тебя, но подарить так и не успел.
– Вань… прости.
– Прощай, Вера. Береги себя.
Я еще долго стояла возле калитки. Ноги, словно приросли к земле. Очнулась, когда стала подмерзать. Только тогда пошла в дом.
В сенях меня дожидалась мать со свечой в руке.
– Где была? – шепотом спросила она.
– Воздухом дышала, не спалось…
– Что у тебя там? – Мать кивнула на мой сжатый кулак.
– Ничего.
– Он приходил, да?
– Никто не приходил, – устало ответила я. От слабости меня слегка шатало. Но кулак я сжала крепче и почувствовала, как палец прожгла боль.
– Покажи, что дал он тебе, – попросила мать.
Мне вдруг так жалко ее стало. Ведь она все понимает и жалеет меня, но ничего поделать не может. Я разжала кулак и увидела брошь, усыпанную камнями.
– Ты укололась? – заметила мать кровь у меня на пальцах. – Ох, не к бобру все это, – покачала она головой. – Давай снесем ее в монастырь, подарим им…
– Нет! Это все, что у меня от него осталось. В ней частица его души, и я буду хранить ее, как зеницу ока.
– И твоя кровь… Ох, не к добру… Цыган, ведь, он. – Одинокая слеза скатилась по материной щеке.
Я снова зажала брошь в кулак, не обращая внимания на боль. Никому не позволю отнять ее у меня!
Глава 6
– Ты зачем это встала? – накинулась на меня бабушка, когда я, зевая, вошла в кухню, влекомая аппетитными запахами.
У меня даже имелись костыли, к которым еще только предстояло привыкнуть. Об этом позаботилась вездесущая Наташа. Нашла их у себя дома, что хранились в чулане со времен молодости ее отца, когда тот ломал ногу. Костыли мне даже понравились – резные, лакированные, сделанные на совесть. Правда передвигалась на них я со скоростью черепахи, но эту помеху собиралась устранить упорными тренировками. Должна же я справиться с такой нехитрой премудростью.
– Не могу больше лежать, бока болят.
– А нога? Болит? И чего это ты босиком?
– Да, нормально все, бабуль. Нога не болит, и полы у нас теплые.
На столе уже высилась небольшая горка блинчиков, и бабуля, по всей видимости, дожаривала остатки. Блины я любила всегда. Даже если голодной не была, от одного запаха аппетит разыгрывался. Поэтому, сразу принялась за дело. Мужественно собралась налить себе кофе, но бабуля не разрешила.
– Сиди уже, хромоножка. Ишь, расскакалась…
Она сама налила мне большую чашку кофе и придвинула ближе тарелку с блинами.
– Кушай досыта, а потом Наташку позовем, чтоб укол сделала.
– Не, сегодня не надо. Думаю, выдержу. Эти уколы такие болючие, сил нет. Уж лучше я без них как-нибудь.
– Ну, смотри…
Когда с блинами было покончено, бабуля присела рядом и устало облокотилась на стол.
– Я сегодня с трех часов без сна. Тревога какая-то. Ты хорошо спала?
Вопрос, конечно, интересный. Мне вот казалось, что я глаз не сомкнула, хоть и усталости не чувствовала. Словно я всю ночь кино смотрела сквозь дрему. А в кино разыгрывалась человеческая драма. И вроде бы я со стороны наблюдала, но в то же время была главной действующей героиней. Как такое возможно, уму непостижимо.
– Что, опять Верка снилась? – буднично спросила бабуля.
Я чуть со стула не упала. Я-то решила не говорить с ней больше о своих снах, чтобы не расстраивать, а она, похоже, и не собирается переживать.
– Да не смотри ты так на меня. Не ты первая, кому она снится.
– Как это? – не донесла я блин до рта. – Ты тоже ее видела? То же самое?..
– Ну что там конкретно тебе снится, не знаю, но только Верку и я, и мать моя, и бабка, и твоя мамка… а вот теперь и ты… Она ко всем нам приходит.
– Как так, бабуль? Может, хоть объяснишь? И почему ты вчера мне ничего не сказала? – возмутилась я.
– А вдруг все закончилось бы? Чего зря пугать-то?
Ничего себе заявочки! Я не знала, пугаться мне или возмущаться. Получается, Вера снилась всем женщинам в нашем роду. Но разве такое вероятно? Мистика какая-то получается. И почему я раньше об этом ничего не слышала? Как бабуля, строгая и набожная, могла допустить подобную беспечность?
– Ну, а что ты хочешь?.. – заговорила она, когда я озвучила вопрос. – Как про такое можно рассказать ребенку? Да и зачем… И потом, я сама не понимаю, что это такое. Да и давно это было в последний раз. Маме твоей Вера приснилась пару раз и все. Да и тебе, скорее всего, больше не явится…
Почему-то, я так не считала. Уж больно слабо это смахивало на сон. Слишком реальной была картинка. Да и картинка ли? Во сне Верой была именно я. Все чувствовала, даже боль. А душевные переживания порой становились сильнее физической боли. Какой же это сон? И потом, слишком уж поступательными становились видения, словно Вера насильно рассказывает мне свою историю. Вроде как чего-то ждет от меня и в то же время не дает вмешиваться в ход событий. Не раз, именно во сне, я ловила себя на мысли, что не поступила бы, как она, что сказала бы или сделала по-другому. Так нет же, меня словно держали на расстоянии, заставляли смотреть, но не разрешали приближаться.
– Бабуль, а что видела ты?
– Ой, да я уж и не помню точно… Так, нелепица какая-то. Как Верка с матерью ссорилась… Еще что-то в том же роде. Знаешь, – улыбнулась она, – я, ведь, ни Верку, ни мать ее никогда не встречала. Так интересно было на них посмотреть.
Да что же это такое?! Неужели, я все драматизирую? Или сошла с ума? Только, как нелепицу, сны свои не могла воспринимать. Больше склонялась к мысли, что затуманено сознание именно у бабушки.
– Бабуль, а ты счастлива? – Вопрос сорвался сам, подумать я не успела.
– Конечно! Что за вопрос? – нахмурилась бабушка. – У меня же есть ты…
– Да, я не об этом… Я про деда, вернее, про вас… Он ведь ушел, вы и пожить не успели?
– Да, какой он тебе дед! Так, недоразумение. – Бабушка задумалась, а потом улыбнулась как-то очень по-доброму. – Знаешь, я бы сейчас никогда такого себе не выбрала: ни рыла, ни мыла… Плюгавенький, одним словом. Но, его есть за что благодарить. Он подарил мне твою маму, а она – тебя!
– Ну, все-таки, – настаивала я, – хлебнула, наверное, в молодости?
– Без мужика плохо, это я знаю точно. И без любви, – совсем тихо добавила бабуля.
Я задумалась, делая вид, что наблюдаю за играющей во дворе ребятней. Как бы бабуля не храбрилась, видно, что разговоры о муже, который бросил ее, едва женившись, неприятны. И слез, наверное, пролила немало в свое время. Да и сейчас, скорее всего, нет-нет, да вздохнет с сожалением, что не о такой жизни мечтала.
– Бабуль, – снова пристала я, – а мама была счастлива?
Прости, родная, что бережу старую рану, но это не праздные вопросы. Ответы на них важны для меня, и, кроме тебя, никто их дать не может.
– Твоя мама познала в жизни самое главное – настоящую любовь. Да, она была счастлива, хоть и совсем недолго.
Мама очень любила папу, я слышала об этом не раз от бабушки. Но что же это за скоротечное счастье-то такое? Ведь года же не прожили вместе. Папа умер раньше, чем я родилась. Да и мама пережила его на несколько месяцев. Нет. Не должно быть счастье таким!
В моей голове выстроилась логическая цепочка – мать Веры не была счастлива с мужем-тираном, сама Вера пострадала от несчастной любви. Про бабулиных бабушку и маму я не спрашивала, но что-то мне подсказывало, что и у них не все в жизни складывалось гладко. Можно уже по тому судить, что никогда мне бабуля о них не рассказывала. Дальше они с мамой… А сейчас моя очередь? Но, я хочу быть счастливой вопреки всему. И никакой рок не в силах мне помешать. Я твердо намерена выцарапать себе счастье у коварной судьбы.
– А как к нам попала та брошка, ты знаешь?
Я постаралась задать вопрос так, словно перевожу разговор на другую тему. Реакция бабули подсказала, что не следует посвящать ее в подробности. И вообще, раз в моей семье не придавался этим снам особый смысл, то, значит, и разбираться с ними я буду сама.
– Брошка?.. Ну, кстати, именно Верке ее и подарили, – кивнула бабушка. – А вот кто, не знаю. Или, может, запамятовала. Скорее всего, мама мне что-то рассказывала, но стерлось из памяти. Да и вообще я успела забыть и про саму брошь. Странно вообще, что она нашлась – столько времени считалась потерянной.
После сегодняшнего сна, факт находки броши я тоже не считала странным. Внезапная мысль пригвоздила к стулу: с тех пор, как мне стала сниться Вера, жизнь моя потекла запрограммированно, ни одно событие, произошедшее со мной, нельзя считать случайным. И что-то я должна сделать, осталось выяснить, что именно.
Трель телефонного звонка вырвала меня из задумчивости.
– Межгород, – спохватилась бабушка и поспешила из кухни.
Я решила спокойно продолжить завтрак. Если мне и есть, о чем думать, то это не минутное дело, так что вполне может подождать.
Вернулась бабушка, и выглядела она озадаченной.
– Что случилось?
Какие еще сюрпризы меня ожидают?
– Даже не знаю, как сказать… – замялась бабушка.
– Бабуль, ну не томи! Кто звонил-то?
– Тетя Галя.
Это бабушкина подруга детства. Они не через всю жизнь пронесли свою дружбу. В юношестве судьба раскидала их, вернее, выкинула бабушку. В четырнадцать лет она уехала в другой город из родного села поступать в техникум и больше уже туда не вернулась. Тетя Галя же отучилась в районном центре и вернулась в родное село. Пару раз они встречались на каникулах, пока в селе том жила мама бабушки. А потом и она перебралась поближе к дочке. Вот так и получилось, что общаться с тетей Галей они перестали. А года два назад они случайно нашли друг друга в Одноклассниках. Оказывается, тетя Галя так и живет в том селе. С тех пор бабуля раза два в год ездит к ней в гости. Пару раз тетя Галя приезжала к нам. Можно сказать, что они снова подружились.
– И что она?.. Почему у тебя такое лицо?
– Да, понимаешь, проблема у нее. Просит приехать.
– Ну съезди, в чем проблема-то?
До родного села от нас было не очень далеко – шесть часов на автобусе.
– Да, в Мурманске она.
– Как в Мурманске? А что она там делает?
Как поняла из дальнейшего рассказа бабушки, уехала тетя Галя в Мурманск к своей дочери. Я и раньше что-то слышала, вроде как дочь у нее не очень путевая. С мужем развелась, растит девочку от него. Не работает, при этом умудряется выпивать. А недавно она еще и мальчика родила неизвестно от кого. Если раньше она хоть случайными заработками перебивалась, то сейчас надежда только на пенсию тети Гали.
– Болеет тетя Галя, сильно. И Светка загуляла, дома не появляется. А Егорка еще совсем маленький. И кроме меня помочь им некому.
– Дела… – протянула я.
До Мурманска от нас ехать около двух суток на поезде. Далековато… И не поехать бабушка не может – подруге ее и обратиться больше не к кому.
– А ты к Новому году-то вернешься?
– В том-то и дело, что не знаю. – Бабуля чуть не плакала. – И ты еще разболелась…
– Обо мне не беспокойся. Ходить я могу, значит, справлюсь. Не хотелось бы праздник отмечать без тебя.
Если она не вернется к Новому году, это будет впервые, когда я буду встречать его без бабушки. Как-то странно… я уже привыкла, что она все время рядом. Две недели, что она провела в больнице, и то показались мне вечностью. Но, с другой стороны, я же уже не маленькая, и хватит меня опекать.
– Поезжай, бабуль. Со мной все будет хорошо.
Она как-то сразу успокоилась. Боялась, наверное, что не отпущу. Неужели я произвожу впечатление такой эгоистки?
Через час бабуля уже вернулась с билетом на первый проходящий поезд до Мурманска. Энергия из нее била через край – желание помочь подруге даже сделало ее моложе внешне. Я подбадривала, как могла, когда ловила на себе виноватые взгляды.
Вечером Наташа вместо меня проводила бабушку на вокзал.
– Хочешь, поживу у тебя пока? – спросила подруга, когда мы сидели в кухне и пили чай.
Я тут же представила ее у себя дома и затосковала. От ее энергии, бьющей через край, я уставала через пару часов. Это максимум, сколько я могла выдержать подругу непрерывно. Да и вообще, пора испытать себя на взрослость, смогу ли справиться сама. Теперь осталось отказать Наташке так, чтобы не обиделась.
Но она и сама все поняла по моему лицу:
– Не хочешь, не надо, – бодро заговорила она. Я незаметно перевела дух – обиды в ее голосе не слышалось. – Честно говоря, мне есть чем заняться. У Толика родители уезжают на две недели в горы. Он предложил пожить у него. Так что… – Она весло развела руками. – Но ты не думай, что я тебя брошу. Не дождешься, – засмеялась она. – Каждый день буду проверять, ну или через день.
* * *
В первую же ночь самостоятельной жизни я проснулась в холодном поту с шевелящимися от ужаса волосами. Только что я была близка к убийству! Я смотрела в темноту и до сих пор отчетливо видела Веру-себя с занесенным над мужем ножом.
Что я чувствовала в тот момент! Дикое желание убить. Вонзить в него нож несколько раз, по самую рукоятку. Смотрела на по-детски невинное лицо, причмокивающее во сне, и ненавидела. Никогда и ни к кому не испытывала подобной ненависти.
Вот она поднимает нож, удерживая его обеими руками. Я чувствую холод рукоятки, сжимаю ее что есть силы пальцами. Сорочка колышется вокруг ног, не скрывая огромного живота. Глаза дикие, волосы растрепаны. Я с такой силой сжала зубы, что они скрипят, того и гляди начнут крошиться.
Господи! Она так ненавидит, что готова взять грех на душу. Ведь уже на сносях…
Я смотрела в темноту и видела перед собой дикую и растрепанную Веру, с горящими глазами.
По телу пробежал озноб, словно подул прохладный ветер. Страх накатывал волнами, даже дышать стало трудно. Я нащупала кнопку бра на стене и с силой втопила ее. Слабый свет залил комнату, и с ним исчезли призраки, рожденные фантазией. Уже никто не прятался в углах и не покушался на мою жизнь.
Что же там произошло дальше? Страшно было даже представить, что Вера завершила начатое. Но и не верилось, что она смогла остановиться. Я вспомнила, как проснулась, почувствовав слабое шевеление внутри. Это же Верин ребенок! Она чувствовала то же. Мы обе ощутили в себе присутствие маленькой жизни. Но, подействовало ли на нее это так же, как на меня?
В сон клонило со страшной силой. Я улеглась на подушку и укрылась с головой одеялом, оставляя только нос снаружи. Бра выключать не стала, чтобы не вернулись ночные призраки.
Глава 7
И все-таки одной справляться было тяжеловато. От передвижения даже по квартире нога начинала болеть и не сразу проходила, когда я устраивала ее на диване. Дома не осталось хлеба, и молока едва хватило на чашку утреннего кофе. Значит, нужно собираться в магазин. А как это сделать, я пока представляла с трудом. До магазина всего-то метров сто от подъезда, но в сложившихся обстоятельствах они превращались в километр, а то и больше. Кроме того, за ночь подморозило, и то, что вчера было тающим снегом, превратилось в колдобины льда.
А еще мне мешали мысли. Вспоминался сон и дикая Вера. Никак не могла отвлечься. Не помогал ни телевизор, где, как обычно, не показывали ничего интересного, сплошная сводка криминальных новостей по всем каналам, ни книга, в которой приходилось несколько раз прочитывать одно и то же, чтобы уловить смысл.
Настроение мое лавировало между хандрой и жалостью к себе. Поторопилась я заверить бабулю, что справлюсь тут без нее. Как бы сейчас было здорово, если бы она хлопотала на кухне, иногда заглядывая в комнату и справляясь, все ли у меня в порядке. Но бабуля далеко, а мне как-то нужно взять себя в руки, чтобы не раскиснуть окончательно.
Ближе к обеду я поняла, что избежать похода в магазин не получится. Наташка у бойфренда, вряд ли сегодня вспомнит о больной подруге, а кроме нее надеяться не на кого.
Первый сюрприз меня ожидал, когда стала обувать сапог. Хоть голенище и выглядело широким, нога в гипсе была для него великовата, замок не сходился. Пришлось обмотать его поясом от халата – ничего лучше я не придумала. Дальше предстоял спуск по лестнице. И делать это на костылях было сродни мастерству эквилибристики. Каждый шаг можно приравнивать к подвигу. Я даже пересчитала ступени – их, оказывается, по одиннадцать в каждом пролете, не считая четырех цокольных.
Улица встретила ветром и мелким снегом. Как ни странно, идти было легче, чем я думала. Подморозило не сильно, ноги не скользили, а костыли как раз в меру проваливались в рыхлый ледок. Больше срабатывал страх, что если от нагрузки нога будет плохо или неправильно срастаться. Наверное, поэтому я хромала сильнее, чем следовало, и шла медленнее, чем могла бы.
– Женька, что это с тобой?
– Бандитская пуля, – ответила я Вале – однокласснице.
Она, как и я, сразу после школы устроилась продавцом в нашу стекляшку, как мы называли маленький продовольственный магазинчик. И хоть мы никогда не были подругами, парой ничего не значащих фраз перебрасывались всегда.
– А чего сама-то пришла?
– Да, бабуле нужно было срочно уехать.
– Ну ты даешь!..
Что хотела сказать Валя, я так и не поняла, да не больно-то и стремилась. В ее интонации я сочувствия тоже не расслышала, да и не нужно оно мне. Не зря мы с ней в школе не общались – видно, на разных полюсах находились.
Я купила все необходимое и поспешила, если можно так сказать, домой. Хотелось поскорее оказаться в тепле, разогреть борща, которого бабуля наготовила дня на три вперед, а мне одной – так и на всю неделю, наесться, а потом поспать. Дневной сон люблю с детства, еще с сада, а, учитывая, что полночи тряслась от страха, так спать хотелось еще сильнее.
Возле подъезда меня поджидал сюрприз в лице Захара. Совсем про него забыла. И, если не ошибаюсь, он собирался прийти вчера.
– Привет! А я-то думаю, куда все пропали. А тебе, значит, погеройствовать захотелось?
Он, как стоял, привалившись к машине, так и не сменил позы. Наблюдал, как я неуверенно ковыляю к крыльцу. Комментировать его едкую реплику не хотелось, поэтому я ограничилась коротким «привет». Как назло, разболелась нога, и каждый шаг давался с трудом. Невольно морщилась, что не укрылась от Захара.
– Давай костыли, – велел Захар, подходя ко мне.
Вот еще! А на второй этаж я взлететь что ли должна? Да и упрямство сработало и мешало мыслить логически.
– Зачем? – задала я, возможно, не самый умный вопрос.
Отвечать Захар не счел нужным – молча забрал у меня костыли и, подхватив меня на руки, понес в подъезд. Если я и хотела сопротивляться, то сил не осталось.
– Может, отопрешь дверь?
Действительно, чего это я – устроилась у него на руках и не замечаю, что мы уже какое-то время топчемся под дверью.
Дома Захар отнес меня прямиком на диван и помог раздеться. Прям, мать Тереза.
– Хитрая конструкция, – посмеялся он, расшнуровывая мой сапог. – Болит? – сочувственно поинтересовался, освобождая ногу.
– Есть немного, – вынуждена была признаться, с удовольствием откидываясь в подушки. Что ни говори, а за помощь я ему была благодарна. Если бы не он, неизвестно, как бы и сколько времени я добиралась до квартиры.
– Давай, укол сделаю…
Ну, уж нет! Этого только мне не хватало. Я представила, как Захар, на манер Наташи, делит мою ягодицу на четыре части, и чуть не рассмеялась.
– Не надо. Само пройдет. Уже проходит, – поспешила добавить, хоть это и не было правдой. Ногу ломило и выкручивало со страшной силой.
– Зачем героя из себя корчишь? Почему бабушка не пошла в магазин? – нахмурился Захар.
– Так нет ее…
Я рассказала ему, как бабуля была вынуждена уехать в срочном порядке. Захар какое-то время возмущался, что подруга бабуле важнее, чем собственная внучка. Пришлось дополнительно объяснить ему, что ситуация у тети Гали сложилась серьезнее некуда, что малыш там совсем беспомощный, и сама тетя Галя не встает с постели.
– Как видишь, не поехать бабуля не могла. Кроме нее им и помочь некому.
– Да уж… Ладно, я буду твоей бабулей, – усмехнулся Захар.
Тут я снова представила себе его в бабушкином переднике, жарящего блинчики, и не выдержала – рассмеялась. Потом мы смеялись вместе, когда я описала свои видения.
– Будем считать, что сеанс смехотерапии ты получила, – сказал Захар, вытирая слезы. – И я вместе с тобой…
– А тебе работать не нужно?
Перспектива, что он постоянно будет околачиваться в моей квартире, радовала все меньше. Сама не понимала своего отношения к Захару. С одной стороны, я была благодарна ему за помощь, с другой – не могла избавиться от мысли, что делает он все не просто так. Откуда взялись такие мысли, ума не приложу. Ничего подозрительного в словах и поступках Захара не было. Разве что, иногда мне казалось, что действует он через силу, словно заставляет себя. Но, опять же, это могло быть только игрой моего воображения. А может все дело в том, что не верила я в такую вот симпатию, на ровном месте. Скорее наоборот, начавшуюся с явной антипатии. В общем, я слегка успокоилась, когда Захар ответил:
